Но мы согрелись, и нам было вкусно.

И знаешь, что меня удивило? Нет, даже не так – потрясло! Потрясло до самой глубины души, пробило до дрожи, до слез: он купил пирожки Катьке! Да, да, совсем незнакомой девочке. И попросил буфетчицу выбрать помягче и посвежее!

Он протянул мне пакет, и я не могла выдавить ни слова. До дома он меня не провожал, глянул на часы и извинился:

– Тороплюсь, работа.

А я и не обиделась, так меня потрясли эти самые пирожки, которые, кстати, Катька очень любила.

Я, мать, не сообразила. А чужой, малознакомый мужик догадался. «Наверное, думал о своей дочке», – решила я.

Домой я ехала в грустной задумчивости – позвонит или нет? Приглянулась ли я ему? Никакого разговора про будущее у нас не было, дальнейшие планы мы не обсуждали. Выходит, мимо?

Пирожкам Катька страшно обрадовалась:

– Молодец, мам! Спасибо!

Я усмехнулась: «Ага, как же – «мам»! Не «мам», а чужой дядя».

Ночью мне представлялась моя новая жизнь. Ну если она переменится. Мы будем ходить гулять, в кино, может, в театры. Мы будем сидеть в кафе и пить кофе – сейчас появились вполне приличные кафе, не чета стоячке на «Университете». Будем ездить на электричке в зимний лес, а летом купаться на речку.

Мы будем…

Так мне мечталось, потому что Олег мне понравился. И еще – я поняла, что во мне не все умерло. Точнее, во мне еще жива женщина. Ну не то чтобы жива… Полужива, но все-таки я способна что-то почувствовать. И еще мне показалось, что у меня появляются силы.

Я очень ждала его звонка. Но позвонил он через неделю, когда я почти отчаялась. И эти дни ожидания и тревоги только приумножили мои многочисленные комплексы. Как я обрадовалась, когда услышала его голос! Кажется, мне не удалось этого скрыть. Ну и наплевать, слишком долго я была зажатой и закомплексованной.

Мы встретились на улице Горького – тогда уже она была Тверской, но москвичи ее еще долго называли по-старому. Немного прошлись, и на сей раз он пригласил меня поужинать в ресторан.

Я очень смутилась, в ресторане я сто лет не была, да и вообще была пару раз в жизни – один раз на свадьбе у Виталькиного брата, а второй по окончании училища, когда еще была жива моя мама, твоя бабушка. Которую ты, увы, никогда не видел, а Катька не помнит – мамы не стало, когда Катьке было шесть месяцев.

Одета я была скромно, не по-ресторанному – черная юбка и голубенькая кофточка. Правда, кофточка была новой и шла к моим голубым глазам. Мы сидели за столом с накрахмаленной скатертью, с хрустальными фужерами и красивыми, тяжелыми на ощупь приборами и оба робели. Но, выпив по бокалу вина, мы расслабились, и снова потек разговор. Я поняла, почему Олег уезжал из Москвы – он, бывший инженер, зарабатывал тем, что перегонял машины. На этот раз из Калининграда. Объяснил, что бизнес опасный, но прибыльный, если все складывается. А если нет – большие долги. На дорогах много бандитов, да и милиция не отстает, поборы огромные.

Я видела, что он устал и не выспался, потому что вернулся только под утро. И была счастлива – не отдохнув, он тут же пошел со мной на свидание. А потом заиграла музыка, и мы пошли танцевать. Кстати, пригласила его я, и он страшно смутился. Но отказать не посмел. Мы танцевали, и я закрыла глаза. В ногах моих была необычайная девичья легкость, словно мне пятнадцать лет. И в голове было пусто и легко, как будто не было у меня никаких забот и проблем. Мне нравились его сильные руки, его одеколон и его запах – давно позабытый запах мужчины. Прости.

Не буду тебе врать – мы поехали ко мне. Да, да, в тот же день, на втором свидании. Почему я так осмелела и предложили это сама? Да потому, что вино. Потому, что симпатия. И еще потому, что мне не хотелось с ним расставаться. Ведь через два дня ему опять надо было уезжать.

Катька спала, а мы, как воры, прокрались в мою комнату, почему-то глупо смеялись, цыкали друг на друга, прикладывали указательные пальцы к губам и снова прыскали, как подростки.

Нам было весело!

Сынок! О том, что было потом, я, как понимаешь, писать не буду. Ни коротко, ни тем более в подробностях. Я скажу тебе одно – я была счастлива. Я лежала у Олега на плече, на сильном, мускулистом плече, и плакала от счастья. Я была не одна. Впервые, за столько лет я была не одна.

Он ушел рано утром, в полшестого, не позавтракав. Мы оба боялись, что проснется Катька. Олег этого боялся даже больше меня.

В семь я подняла твою сестру, ходила по комнате как сомнамбула, натыкалась на предметы, не отвечая на Катькины вопросы, и она смотрела на меня с тихим ужасом, пока не закричала:

– Мам, ты чего?

Я вздрогнула и немного пришла в себя, но ненадолго. Как только Катька ушла в школу, я, наплевав на дела, бухнулась в постель и принялась с дурацкой улыбкой вспоминать нашу ночь. Я думала, думала об Олеге.

Он позвонил к вечеру, почему-то страшно смущенный, и сказал, что ему надо со мной поговорить.

Я испугалась. Он хочет расстаться? Значит, я ему не подошла? Нет, вряд ли. Для того, чтобы расстаться с женщиной на этом этапе, совсем не обязательно приглашать ее на «важный», как он сказал, разговор. Договорились о завтрашней встрече там же, у метро «Университет», недалеко от моего дома.

Шла я на дрожащих ногах. Волновалась ужасно.

Погода испортилась, с плотно завешенного густыми серыми облаками неба моросил мелкий дождь, грозивший разразиться в порядочный ливень. Вспыхнула зарница, проворчал гром. Дождь усилился, и я побежала к метро, чтобы укрыться под козырьком.

Я увидела Олега. Он стоял, вжав голову в плечи, морщась от холода. И держал букет желтых роз – именно таких, какие я очень люблю: мелких, на тонких, недлинных стеблях. Кажется, они называются кустовыми.

Увидев меня, он нахмурился, и у меня упало сердце. Нет, не от страха – от радости, что я его вижу. Я подошла к нему, он стряхнул дождевые капли с моего лица и долго, внимательно, словно пытаясь что-то понять, пристально меня разглядывал. Я стояла в совершенном смущении и, выдавив из себя улыбку, сказала:

– Ну что? Так и будем стоять? Прости, но я замерзла.

Олег вздрогнул и пробормотал извинения.

Мы зашли в ту же кафешку-стоячку, где на первом свидании пили невкусный кофе и ели пирожки с капустой. Цветы, кстати, он мне не отдал – видимо, от смущения.

Мне стало смешно.

– А это кому? – кивнув на букет, улыбнулась я. – Судя по всему, не мне?

– Тебе, – покраснел он и тут же добавил: – Света, чтоб без предисловий. Ты выйдешь за меня замуж?

Так обыденно, неожиданно и просто твой отец сделал мне предложение. Я стояла в оцепенении. Замуж? А разве взрослые и разумные люди предлагают выйти замуж на третьем свидании? Или он немного не в себе? А может, влюбился, как мальчишка? Но он не производит впечатление импульсивного, эмоционального человека. Да и какая влюбленность в наши почтенные годы? Да с его-то жизненным опытом! И, окончательно растерявшись, я замолчала.



Молчал и он.

И тут я сказала, вернее, выдавила не своим, низким, басистым голосом:

– Я… согласна.

И я увидела, как зажглись, заблестели, ожили его глаза. Как он ожил и заулыбался. Он поцеловал мою руку и совершенно будничным голосом поинтересовался:

– Да, а пирожок-то ты будешь? Лично я страшно голодный.

– Лично я тоже, – ответила я, понимая, что любая, самая деликатесная еда в эту минуту застрянет у меня в горле. Но я ответила «да». И на его предложение, и на вопрос о пирожках.

Вот так, сынок, я вышла замуж за твоего отца. Так буднично и так просто, что и сама удивилась.

Вот сейчас перечитала все, что тебе написала. Слишком много утомительных подробностей, правда? Но это моя жизнь, мой родной.

Я не хочу тебя разжалобить, такой цели у меня точно нет.

Я просто хочу тебе объяснить. Как теперь говорят – донести.

Итак, мы поженились. Я уговаривала его не торопиться в загс, пожить гражданским браком, привыкнуть друг к другу, обжиться, в конце концов, проверить себя.

Но он настаивал на официальном браке. Говорил, что женщина в браке чувствует себя увереннее. Глупости, конечно! Мы давно не дети, прошли, как говорится, и Крым, и Рым. И только после загса он, смешной человек, переехал к нам.

Что тебе сказать? Я сразу почувствовала, что в доме появился мужчина. Всякие проблемы, отнимающие время и силы, твой отец решал легко и незаметно – например, подтекающий кран или пропускающий воду шланг от душа, незакрывающееся окно, из которого страшно дуло. Шатающаяся ножка на Катькиной тахте. Мне больше не надо было думать, где найти слесаря или столяра, где купить шланг.

Да, и еще! Оказывается, твой отец был человеком хозяйственным – он обожал делать закупки. А я ненавидела продуктовые магазины – видимо, настоялась в очередях на всю жизнь.

В субботу пораньше он брал сумки и ехал в магазин. Привозил картошку, капусту, лук, мясо – а он умел выбирать мясо, небывалый случай для мужика: с косточкой на первое, мякоть на второе. Притаранив неподъемные баулы и аккуратно разложив их содержимое в холодильнике, он надевал фартук и вставал к плите. А я валялась в кровати и только тянула носом, чувствуя запахи бульона или тушеного мяса.

Кстати, завтраки «выходного дня», как мы их называли, тоже были на нем. Отварная картошка с селедкой – вот что мы себе позволяли. Это была неспешная трапеза, за разговорами и семейными планами.

В хорошую погоду мы куда-нибудь уезжали – за город, объездили все подмосковные монастыри и старинные усадьбы. Брали с собой корзинку с провизией – овощи, колбасу, хлеб – и после прогулки устраивали пикник. Выбирали солнечную полянку и расстилали на земле старенькую клеенку.

Какие это были счастливые дни!

Знаешь, я не задумывалась, люблю я его или нет. Он мне очень нравился, был мне приятен, я была окутана его заботой и, самое главное, у меня появилось плечо, я была не одна.

Нет, ты не думай, что все у нас было так пасторально. Мы были взрослыми людьми, со своими привычками и «тараканами». Иногда раздражались, иногда ссорились. Сложно было принять правила жизни другого.

Да и Катька. Вот с ней были проблемы. И здесь есть вина Олега, не спорю. Он слишком поспешно вступил в права отца, слишком быстро вжился в роль. А Катька – строптивица, ты знаешь. К тому же вредная и несдержанная. Такой была и такой осталась, увы.

Ничего такого он от нее не требовал. Но после нашей с ней демократии и либерализма ей стало казаться, что она попала в концлагерь.

Мне было жаль ее, но я понимала, что Олег прав – девица наша была разболтанной и до крайности ленивой.

Да, он был прав. Но начал он рьяно, слишком рьяно. И в чем-то Катька была права. Орала она ему совсем непотребное:

– Ты мне никто, чужой дядя!

В общем, обычная история. Ничего нового, но это влияло и на наши отношения. Но при этом он Катьке ни в чем не отказывал – ни в тряпках, ни в развлечениях, ни в летних отпусках на морях.

Зарабатывал он тогда очень хорошо. Мы наконец могли себе многое позволить. Стали ездить за границу, не только в Турцию или Египет, но и в Париж, в Мадрид, в Прагу. И ни разу – ни разу! – твой отец не предложил оставить Катьку и поехать вдвоем.

Но деньги эти доставались непросто. Когда он был в отъездах, я теряла покой. Вернется – не вернется, наедут или нет. Всякое бывало. Некогда спокойное, как стоячее болото, государство в один миг превратилось в огромную банду.

В общем, я сходила с ума, когда он был в отъезде, с Катькой скандалы слегка поутихли, но на окончательное «нет» еще не сошли.

Мы привыкали друг к другу, свыкались, смирялись с особенностями и с недостатками друг друга, пытались разобраться в конфликтах, которые неизбежны в каждой, даже самой счастливой, семье.

И все у нас было неплохо.

Но до поры. Неожиданно объявилась его бывшая. Нет, алименты он, безусловно, посылал, не брал справку о минимальных доходах, как это делали многие, чтобы платить ребенку копейки. Посылал от неплохих заработков, не кроил и не экономил. И я за это его уважала. Никогда – никогда! – не сказала ему «слишком много» или «ты в этом месяце уже отсылал», «с ребенком видеться тебе запрещают, а аппетиты растут». Я молчала – видела, как он страдает, как скучает по девочке.

Однажды не выдержала и таки брякнула:

– Поставь ей условие – или свидание с Олей, или она твоих денег не увидит.

Странно, но твой отец согласился. Написал резкое письмо, и мадам, надо сказать, испугалась. Но тут же выкрутилась, отомстила – приближались летние каникулы, и она объявила, что отправляет дочку к отцу. Уточню – на все лето.

Как я ругала себя за этот совет! Я же не святая Матрона, я обычная женщина. Я все готова понять, но взять на лето чужого незнакомого ребенка? Развлекать его, заниматься с ним?

Но делать нечего. Я видела, как обрадовался твой отец. Просто расцвел. И, конечно же, я согласилась.

Но была еще вредная Катька. Как она воспримет свою ровесницу, незнакомую девочку? К тому же Катька ревнива. Помнишь, как она ревновала к тебе, родному младшему брату?

В общем, девочка прилетела. Мы встречали ее в аэропорту. Олег страшно волновался: как примет его дочь? Как она примет меня, незнакомую тетю? Как у них сложится с Катькой?

Я увидела девочку, и сердце мое рухнуло в пятки.

Все было написано на ее хитром, лисьем личике. Она была готова! В смысле, хорошо подготовлена. Меня она смерила оценивающим, внимательным и презрительным взглядом. И усмехнулась совсем не по-детски. И я, представь, смешалась под ее взглядом. Взглядом десятилетней соплюшки. И поняла, что меня ждет. Что ждет всех нас.

Бледному от волнения отцу Оля бросила небрежное «привет». Из вещей у нее была небольшая сумка. Я удивилась – отправить ребенка на три месяца и без одежды? Наивная. В тот же вечер нам было сказано, что «мама велела купить все на месте».

Неплохой ход, да? Я видела, как нахмурился твой отец, – а он ведь все знал про свою бывшую жену. Все знал, но тоже, кажется, обалдел.

Приготовленная еда Оле не нравилась: «Рыбу ненавижу! Оладьи терпеть не могу, только блины, да и то с красной икрой, а не со сметаной». Господи, это у них на Дальнем Востоке икра – обычная еда. А у нас, между прочим, все еще деликатес.

Что делать? Купили икры. Я ничего не говорила мужу, ни слова. Молча выполняла все ее требования. Тряслась от раздражения, даже от злости, но молчала. Видела, как закипает Олег. Как бесится Катька. Как эта малявка относится ко мне как к прислуге.

В магазинах, куда мы повели ее одевать, Оля морщила лобик и выбирала самое дорогое. Да, да, смотрела на ценник и хватала, прямо рвала вещи с вешалки.

Я поражалась – откуда у ребенка такая хитрость, такая волчья хватка и такой неприкрытый цинизм. Олег, конечно, все понимал. Скрипел зубами и еле держался. Так прошел месяц. Я падала с ног от усталости – возила девиц по музеям и выставкам, ходила с ними в кафе-мороженое и кинотеатры.

Олег уезжал в командировки, и тут же звонила его мадам.

Я брала трубку, но она не здоровалась:

– Ольгу позовите!

Представляешь, какое хамство?

Правда, однажды я не выдержала и не сдержалась, выдала ей, высказалась:

– Вас не учили здороваться?

Она бросила трубку.

Вернулся Олег, и я ему рассказала. Видела, как он разозлился, но промолчал. А на следующий день выдал, орал на нее так, что девчонки спрятались в комнате.

Выходит, никакой он не подкаблучник и не боится этой заразы. Просто боялся, что эта стерва навсегда разлучит его с дочкой. Ежедневные звонки прекратились, да и Оля притихла.

С Катькой, кстати, они постоянно ссорились. Обе хороши.

В июле, одурев от города, мы поселились на даче у дальней родни Олега. Дачка была хлюпенькой, насквозь продувной, щелястой и очень холодной. Я постоянно топила печку. В то лето было холодно и лили дожди. Девчонки капризничали, хлюпали сопливыми носами и бесконечно канючили. Я их понимала, на даче в такую погоду?

И мы решили поехать на море – конечно же, с Олей! Купили горящие путевки в Сочи и стали собирать вещи. Улетали мы через неделю.

Однажды среди ночи муж обнял меня:

– Думаешь, я не понимаю, что Ольга вылитая мамаша? Все понимаю. Тебе, Света, низкий поклон за терпение и большое спасибо. Но все, довольно. Ольгу я отправляю домой, ты поедешь отдыхать с Катей и там, надеюсь, придешь в себя! И еще раз меня извини!

Я не согласилась. Мне стало жалко эту засранку. В конце концов, она же ребенок и просто орудие в руках злобной матери. И еще – она дочь Олега.

Я твердо ответила, что беру Олю с собой. Это была моя большая ошибка. Одна из многих.

Ольга без спросу сбегала из дома, убегала на пляж, питалась покупными пирожками и мороженым, воровала у меня деньги. Я бегала по улицам и по пляжу в поисках этой малявки.

Тряслась от страха и злости. Похудела так, что просвечивала. Какой уж тут «придешь в себя»!

Я подыхала от страха за чужого ребенка, я ненавидела этого ребенка, и я боялась звонить мужу. Как это так – я, какой-никакой педагог, и не справилась с этой соплячкой?

Но Катька меня заставила. Мы отбили телеграмму с коротким словом «Приезжай». Отец, конечно, все понял и тут же приехал. Увидев меня, вопросов не задавал.

Молча собрал Ольгины вещи, схватил ее за руку и бросил:

– Все, на выход!

Она, конечно, заплакала. Уезжать ей не хотелось.

Я молчала, отвернувшись к окну. Катька, не поднимая глаз, черкала что-то в альбоме.

– На выход! – повторил твой отец.

И тут она заголосила. Господи, откуда в ребенке может быть столько гнили? Она орала, что я ее не кормила, не брала на пляж, не давала денег на мороженое. Лупила ее по лицу, не выпускала во двор. Вкусное покупала Катьке, а ей нет.

Я вышла из комнаты. Катька с удивлением рассматривала сводную сестру. А Олег, не выдержав, дал Ольге пощечину.

Громко хлопнула входная дверь, и я вздрогнула. Только бы достал билет, только бы посадил ее в самолет. Только бы она улетела.

Улетела. От стыда муж боялся поднять на меня глаза. Ни слова не говоря, я его обняла.

Оставшуюся неделю он пробыл с нами, и это были очень счастливые дни. На арендованной у рыбаков моторке мы уплывали на маленькие островочки, ловили рыбу, жарили ее на костре. Валялись до вечера, пили домашнее вино, и Катька вела себя тихо, не вредничала, читала под кустом или рисовала в альбоме. Мы были счастливы, хотя, конечно, осадок остался.

Там же, в Сочи, Олег сказал мне, что мечтает об общем ребенке.

Как я обрадовалась! Даже расплакалась. Я тоже хотела второго ребенка. И обязательно мальчика!

Но получилось у нас не сразу, только на пятый год. Мы оба были здоровы и готовы к деторождению, а не получалось. Мы почти отчаялись, оба страдали, надежды все таяли, и вдруг…

Какое же это было счастье! Олег носил меня на руках, предугадывал малейшие желания, привозил подарки и всякие вкусности. Не давал ничего делать – только гулять и отдыхать.

Словом, я была королевой, вознесенной до самых небес. А роль эта очень приятна. Приданое, от «а» до «я», купил он, твой отец. И все только лучшее.

Я была суеверна, да и годы, не молодуха, и заранее покупать ребенку боялась. Он, зная это, все спрятал, чтобы меня не нервировать.

В день, когда я тебя родила, сынок, твой отец словно помешался. Не уходил из-под окон роддома, дергал врачей, доставал нянечек и хватал за рукава медсестер. Его выгоняли, а он не уходил. Рожала я тяжело, почти сутки.

Ту ночь он спал на лавочке во дворе больницы. Охрана его не выгнала, пожалела.

В одиннадцать утра я тебя родила, и акушерка сказала:

– Ваш ненормальный рыдал как ребенок. А ведь взрослый, солидный мужик.

Я понимала, что все над ним посмеиваются. Но мне было на это наплевать – я была счастлива. Пусть думают все что хотят. Пусть сплетничают и шушукаются. Нам все равно.

Выписывались мы на четвертый день. Встречали нас двое – твой отец и Катерина, которую он крепко держал за руку. Оба выглядели перепуганными.

Взяв в руки младенца, отец долго вглядывался в твое сморщенное личико. Искал сходство? Да что там – смешно! Все младенцы одинаковы. Катька нетерпеливо дергала его за рукав – ей тоже хотелось рассмотреть нового члена семьи. Олег наклонился, чтобы тебя рассмотрела Катька. А потом с придыханием выдал:

– Боже, какой он красавец!

И вот тут я расхохоталась. Не обижайся, но красавцем ты тогда точно не был!

А дома было все постирано, поглажено и сложено стопочками. Дорогущие подгузники, кремы и маслица, палочки для чистки ушей, импортные бутылочки с картинками. Все было готово! И еще он приготовил обед. Катька хвасталась, что была в помощниках. Олег ее здорово хвалил.

Мне показалось, что те несколько дней, когда они были вместе, пошли им на пользу. В семейных хлопотах и заботах твои отец и сестра здорово сблизились.

Мы все были очень счастливы, сынок, что ты появился в нашей жизни. А как был счастлив твой отец! Здесь не о чем говорить, ты мне просто поверь. Как он трясся над тобой! Вскакивал по ночам, как только ты начинал хныкать. Вскакивал и когда ты крепко спал – не случилось ли чего? Из командировок звонил два раза в день, все ли в порядке. Гулял с тобой, если был дома. А уж если ты заболевал, тут вообще был караул! Непонятно, кому в первую очередь была нужна «Скорая» – тебе или ему.

Ты рос, а его любовь только крепла. Кстати, твое первое слово было не «мама», а именно «папа».

Знаешь, где-то я слышала, что почти всегда мужчина больше любит женщину, чем ребенка, и это нормально. Это и страх остаться одному, и пресловутый мужской эгоизм, и ревность к детям. Но здесь была другая история – если бы исчезла я, мне кажется, он бы смог пережить. Ну а про другое не будем.

Внешне ты всегда был похож на меня, и это его совсем не расстраивало. Он всегда говорил, как тебе повезло. «Ведь мама у нас такая красавица». Но тот, кто говорил, что сын похож на него, моментально становился ему желанным другом. Правда, смешно?

Жили мы хорошо, да только до поры. Бизнес этот, в котором крутился отец, закончился. Тогда вообще все стихийное начало уходить. На смену случайным людям пришли неслучайные, поделили зоны влияния, прекратились грабежи на дорогах, все были куплены, и, казалось бы, так было проще.

Но твой отец не захотел идти под кого-то, точнее, под бандюков. И его тут же выперли. У него началась депрессия. Он улегся на диван и… замолчал. Я понимала: он привык зарабатывать, привык быть кормильцем. А тут… А тут на работу пошла я. Только что я могла заработать в нянечках? Да, я сидела с ребенком. С девочкой Милой, двух с половиной лет. Девочка была сложная, капризная, без меры избалованная, залюбленная. И некрепкая здоровьем. Накормить ее, к примеру, было большой проблемой.

Родители Милочки, мои работодатели, были людьми занятыми, пахали с раннего утра до позднего вечера, домой возвращались поздно, а я сидела и ждала их прихода. Уложу девочку, перемою посуду, вытру пыль и смотрю на часы. Людьми они были не жадными и за дополнительные часы доплачивали с лихвой. Только все равно это было утомительно. Чужой, тяжелый ребенок и собственная брошенная семья.

Твой отец взял весь быт на себя: готовил, убирал, стирал, гладил, забирал тебя из детсада, проверял уроки у Катьки.

А Катька уже вовсю давала прикурить – переходный возраст.

Я приходила замученная, что-то жевала и тут же падала в кровать. Ты уже спал, а она еще вполне могла шляться по улицам. Караулить строптивую дочь у меня не было сил – караулил Олег.

Потом я узнала: пока я безмятежно спала, он бегал по улицам и искал эту дрянь. Сложно с ней было тогда. Впрочем, сложно с ней было всегда.

Олег без слез не мог смотреть на то, как я уставала. Требовал бросить работу, пытался устроиться сам. Но куда можно было податься? В продавцы или в водилы. По вечерам, дождавшись меня, он уезжал таксовать. Там были свои сложности – прибыльные места – у вокзалов, аэропортов, ресторанов или у рынков – были проданы. То есть шоферы платили дань смотрящим. Иначе никого не пускали. А твой отец, смешной человек, стал возражать. В общем, там он не пристроился и просто колесил по улицам в надежде поймать клиента. А это было непросто. Да и конкурентов было море.

Деньги он зарабатывал мизерные, и потому уходить с работы я отказывалась. Но случилось все само собой – мои работодатели купили дом и переехали за город. Меня звали с собой – но какое там! Ночевать я там не собиралась, а ездить каждый день туда и оттуда было невозможно.

И я снова осталась не у дел. Мы вошли в режим страшной экономии. Как вспоминаю, дрожь пробирает.

Знаешь, как мы ходили за покупками? Ох, сыночек, не дай бог кому-то это знать. Беру я с полки, допустим, сыр. Или колбасу. И тут же записываю ценник в блокнот. Потихоньку, чтобы никто не заметил, потому что стыдно. Записываю в столбик, а потом свожу. Потому что знаю, сколько у меня денег – с точностью до копейки. Если хватает, иду платить. А если перебор – оставляю на полке.

А знаешь, после чего я изобрела эту систему? После того, как пару раз при расчете мне не хватило денег, а вокруг было полно народу. Господи, как мне хотелось провалиться сквозь землю.

Но тут жизнь снова дала крутой вираж. Кстати, так бывает всегда, поверь моему жизненному опыту, когда накрывает полное отчаяние и кажется – всё, кранты, выхода нет и жизнь только в тягость. Воистину – бог закрывает дверь, но приоткрывает окно!

Так было и на этот раз. Олег встретил друга юности, и тот предложил ему бизнес. Понятно, что с голой задницей в бизнесе делать нечего. Но друг его, этот злой гений, этот черт Силуянов, не мог следить за процессом как следует. Он любил удовольствия. У Силуянова была молодая любовница, а еще – здоровье и деньги. И он прожигал жизнь. К тому же оба обожали казино, и он, и его девушка.

Короче говоря, Силуянову нужен был партнер, человек порядочный, которому он мог доверять все – и сам бизнес, и работу в нем, и, разумеется, деньги. Он понимал, что твой отец трудяга и кристально честный человек, и был уверен, что он так организует рабочий процесс, что волноваться ни за что не придется. Он знал, что твой отец не возьмет себе лишней копейки, не сдаст его и не продаст, ни за какие деньги. Он был умным человеком, этот Силуянов. Умным и хитрым. Он взял отца не на зарплату, а в долю, потому что только хозяин может по-настоящему радеть за бизнес. Хозяин, а не наемный работник, пусть даже на хорошей зарплате.

Словом, отец стал директором фирмы и за год поднял почти разваленный и разворованный бизнес. Выгнал тех, кто воровал, набрал новых, порядочных и ответственных людей. Сам вникал во все мелочи, сам находил поставщиков, закупал товар и наладил маркетинг.

Он, а не гуляка Силуянов, был настоящим хозяином.

А тот продолжал прожигать жизнь. И, успокоившись за бизнес, стал шиковать еще с бо́льшим усердием.

Отец нервничал, требовались закупки, а Силуянов только вытаскивал из бизнеса деньги. Любовница требовала бриллиантов и шуб, дорогих отелей и лобстеров, новую машину и загородный дом. К тому же они оба здорово квасили.

Отец сходил с ума, пытаясь спасти бизнес. Товар кончался, а закупать было не на что. Тогда он взял в долг.

Я долго ничего не знала, он щадил меня и не хотел огорчать. А когда узнала, у меня началась истерика. Это были огромные деньги. Огромные, нереальные! Но дела сдвинулись с места. Конечно, Силуянов знал о занятых деньгах и это одобрил. Но когда пришло время отдавать деньги, Силуянов ушел в кусты:

– Ты брал, ничего не знаю.

Ну а потом вообще свалил. Все выгреб и уехал в Канаду.

Можешь представить, что с нами было. Мы оба сходили с ума и пытались скрыть это друг от друга.

А долги надо было отдавать.

Отец понял, что ничего хорошего не получилось, нашел Силуянова и стал требовать, чтобы тот отдал ему его долю бизнеса, которую он давно выплатил. Ну а дальнейшие события предугадать совсем просто. Долю Силуянов не отдал, потому что отдавать было нечего. Ну а потом он просто поменял телефон и адрес – найти его не представлялось возможным.

Олег ходил к его жене. Да что она знала, несчастная женщина? Тыкать ей долговой распиской и подавать на нее в суд? Отнять у нее квартиру?

А те, кто давал в долг, требовали денег, угрожали, запугивали – обычное дело. Отец умолял их отыскать Силуянова, у тех людей были такие возможности. Но зачем им лишние хлопоты? И они поставили жесткие сроки.

В поисках выхода мы совсем потеряли покой, не спали ночами, не ели, не пили. А тут еще Катька зажигала по полной – десятый класс, а на уме одни гулянки. Нам было не до нее. Ну и итог – Катькин первый аборт.

Тяжелое это было время. Тяжелое и тревожное.

Но выползать было надо.

И выход был один – продать нашу квартиру. Нашу новую, любимую, замечательную квартиру, которую мы купили три года назад, как только появились приличные деньги. Нам так хотелось пожить по-человечески. Квартиру эту ты наверняка помнишь – светлая, с огромными окнами, с прекрасным ремонтом. Как я ее любила! Ты тоже плакал, когда мы ее продавали. И очень злился на отца. Странно – ведь мы от тебя все скрывали.

Олег страшно переживал, понимая, что это значит для меня. А я держалась и делала вид, что это пустяки, ерунда, и мы спокойно переедем обратно, в мою маленькую двушку на Панферова.

Квартиру мы продали почти со всем скарбом. А куда его было девать? В моей старой квартире почти ничего не помещалось. Пришлось расстаться с моей любимой мебелью, и шторами, и кухней, которую я обожала. Да и бог с ними – главное, мы выбрались из долгов и были снова свободны.

А твой отец, чувствуя свою вину и передо мной, и перед вами, страшно страдал. К тому же мы снова оказались безработными. И снова надо было выживать.

Господи, какие же это были качели! То вверх, то вниз. Как нас бросало! Из огня да в полымя. Только придем в себя, только выдохнем – и снова-здоро́во.

Казалось бы, жизнь закалила. Но каждое падение давалось с еще большим трудом. Возраст? Усталость? Неверие? Страхи? Да все вместе. Я держалась, как могла. Но организм начал сбоить – то давление, то головные боли, то обострение язвы.

Об этом не будем. Но я поняла, что все наши болячки точно от нервов. А как страдал отец, видя, что творится со мной. А я боялась за него, страшно боялась! Самый опасный возраст для мужика. Так мы и поддерживали друг друга. Я начинаю заваливаться – он подставит плечо, ему плохо – я поддержу.

Вот тогда я поняла, как его люблю. Такого упертого, излишне прямого, неудачливого, резкого. И еще я поняла – держали нас не только дети, держала нас любовь. Без нее бы мы не спаслись.

Только Олег совсем замкнулся в себе, совсем в себе разуверился. И как я ни убеждала его, что он не виноват, все бесполезно. Он отвечал, что всегда виноват мужчина, потому что он ответственен за семью. В общем, твой отец оказался сбитым летчиком.

А потом тяжело заболела его мать, Зинаида. Сложным она была человеком. Эгоистичным, не думающим даже о собственном сыне, что говорить про меня. Манипулировала им, как могла.

Да, небольшая справка. У Олега была еще младшая сестра, Дина. Ты ее не знал, умерла она подростком, задолго до твоего рождения. Так вот, с самого детства Диночка много болела, была слабым ребенком, из тех, к кому вечно липнут любые болезни. Видимо, слабый иммунитет. Вечно болеющей девочке детский сад был противопоказан. И что ты думаешь? Мать отдала ее на пятидневку.

Работающие родители забирали деток в пятницу вечером. Всех, но только не Диночку. Диночка оставалась на выходные в саду, мать забирала девочку редко, раз в месяц, не чаще. Почему? Да все просто – у Зинаиды была насыщенная личная жизнь, притом что она работала мало и не каждый день. Трудилась она машинисткой в машбюро, зарплата была маленькая, но ей помогал бывший муж, твой дед. Помогал хорошо, на детях не экономил – человеком он был небедным, хороший закройщик всегда будет сыт.

Денег ей хватало, а вот личной жизни, видимо, нет. И, заливаясь слезами, бедная Диночка, оставшаяся одна в саду, стояла у окна и ждала мать.

Девочка чахла не по дням, а по часам. Твоему отцу повезло больше – его на воспитание взяла бабушка, мать отца. После сада был интернат, где Диночка жила до самой смерти. А в пятнадцать лет она умерла. Просто зачахла. Скорее всего, от тоски и обид.

Олег не был привязан к сестре, вместе они не росли. Ее смерть он пережил без потрясений, и Зинаида тоже. Да, да, я уверена в этом! Похоронив дочь, она, кажется, с облегчением выдохнула – Дина была ей обузой. Бывают и такие женщины, увы.

Но все романы твоей бабки заканчивались неудачей, замуж она больше не вышла.

Олег, как я понимаю, не пылал любовью к матери. Относился к ней сдержанно, без пиетета и, кажется, все понимал.

Бывали мы у нее редко, пару раз в год, на ее день рождения и на день рождения Олега – вот представь! День рождения сына, а она требует нас к себе, к нам не приезжает. Ну ладно, отпраздновав день рождения с друзьями, на следующий день мы ехали к Зинаиде. Разумеется, с полными сумками – салаты, горячее, сладкое. Она столов не накрывала – берегла руки, говорила, что не может жертвовать маникюром.

Человеком она была крепким, здоровым. Но до поры, болезни и немощь никого не минуют. И бабка Зина стала болеть. В больницах требовала сиделку – подать то и это. А это все деньги, огромные деньги.

Но мы все делали.

Мы оба все про нее понимали. Но я молчала и ничего не комментировала – жалела Олега.

Потом начался натуральный шантаж – шантажировала она нас квартирой. Дескать, отпишу ее детскому дому или кому-то еще.

Нет, мы не ждали ее смерти, о чем ты. Но, как у всякого человека, мысли были, были. По крайней мере, у меня – признаюсь честно. Я думала, что, когда свекрови не станет, мы соединим две квартиры, свою и ее, и купим большую, просторную и наконец станем жить как люди.

Но впереди были еще испытания – Зина слегла. Нет, не обезножела, просто легла и больше не встала. А неохота. Олег ездил к ней ежедневно после работы с сумками. Готовил, кормил, мыл, менял постель.

Меня не привлекал, все сам, потому что понимал: чужим человеком была для меня эта женщина. И, честно скажу, жалости не вызывала.

Уезжал он почти в ночь, мать его не отпускала. Ну а потом я его уговорила поселиться у нее – так ему было проще. И целый год он прожил там. Ухаживал, как самый трепетный сын. А ведь я знаю – он ее не любил. Но никогда ни одной жалобы, ни одного плохого слова. Я бы так не смогла.

Квартира досталась ему, и я начала подыскивать варианты.

И тут отмочила Катерина – собралась замуж. Избранник ее нам не нравился совсем. Мы понимали, что этот Игорь ничтожество, лентяй, прожектер, пустозвон. Из тех, кто много говорит, а на деле – пшик. Но Катька была непреклонна – люблю, и все. Что вы понимаете!

Слава богу, не требовала пышной свадьбы, и за это спасибо.

Ну и, конечно же, бабкину квартиру мы отдали им. А что было делать? Как разместиться в нашей халупке? Да и жить с таким зятьком, как понимаешь, мы не хотели. Он был приезжим из города Рыбинска, жилья в Москве у него не имелось. А вскоре Катька родила Галочку, и очень быстро ей все стало понятно. Игорь дома почти не бывал – к чему ему слушать плач ребенка и жалобы жены. Денег в дом не приносил, и мы, как могли, тянули и Катьку, и Галочку. Олег не работал и каждый день – каждый день! – как на работу, ездил в Чертаново, сидеть с Галочкой. Катька пошла на работу.

Слава богу, через два года этого Игоря она выперла. Но легче не стало – Катька пашет, Олег ездит к внучке, я работаю с утра до вечера. В общем, все крутятся как белки в колесе. И вот тогда я пошла в аудиторы. Окончила курсы, набралась знаний, а потом и опыта и через несколько лет стала хорошо зарабатывать. Правда, и пахала, как конь на пашне, страшно уставала, плакала по ночам. Олег очень переживал, что на мне такая нагрузка.

Ну что поделать – такова жизнь, мы не роптали. Только я все больше и больше удивлялась своему мужу – так любить внучку и так помогать дочери. Заметь, не кровным внучке и дочери! И была ему благодарна, и любила его еще больше. Кстати, глупую Катьку он ни разу не попрекнул. А я, признаюсь, попрекала.

И с тобой – помнишь? Он возил тебя на секции, на плавание, фехтование, пока ты не подрос и не стал ездить сам.

И еще – он всегда, всегда меня жалел! И очень переживал, что я зарабатываю, а не он, мужчина.

Ну и еще, сынок. Только мы чуть пришли в себя, как пришло письмо от его бывшей. В нем она сообщала, что умерла Оля. Вернее, погибла. Погибла от передоза. Олег почернел. Перестал спать. Винил себя – где был он, когда дочь пропадала. Я утешала его как могла – его вины в этом не было. Но он страшно страдал и рвался на Олину могилу – попросить прощения. А все не получалось, не складывалось – то у Галочки грипп и она не ходит в садик, то в садике корь, карантин. То Катька в командировке, то у тебя соревнования и тебя надо везти в Нижний, помнишь? То у меня проблемы, то еще что-нибудь. Да и такая даль, Владивосток. И деньги на билеты нужны. А деньги зарабатываю я. И он стеснялся: «Лучше ты поезжай на море или помоги Катьке, пусть она едет с Галочкой, море детям на пользу». В общем, съездить на могилу дочери не получалось, и это его страшно мучило.

В целом гневить бога было нельзя – жили мы непросто, но хорошо, дружно. Любили друг друга. У Катьки все постепенно налаживалось, и появился мужчина. Галочка росла и радовала, чудесная девочка. Ты тоже вырос замечательным, умницей и красавцем. Отец тобой очень гордился.

Квартира у нас была, машина – не слишком люкс, но ездила, и мы довольны. Денег не то чтобы не хватало. Мы не голодали, покупали одежду, могли позволить себе кое-что. Конечно, хотелось большего, но уж как есть. А то, что не без проблем, не без сложностей – так у кого по-другому? Да не дай бог, что бывает на свете! И нечего бога гневить.

А ты вырос. Стал совсем взрослым, разумным, толковым, серьезным.

Поступил в институт – все слава богу. Мы понимали, что человек ты крепкий, надежный. И верили в то, что ты будешь успешен.

Так оно и сложилось. Но… Вот тут появляется это маленькое, совсем незначительное на первый взгляд «но», почти незаметное поначалу.

Дело в том, что до поры ребенок думает, что его родители – небожители, их не обсуждают. Но приходит время, и у него постепенно открываются глаза, он начинает наблюдать, потом понимать и оценивать поступки отца и матери.

Подросток всегда агрессивен, априори готов осуждать родителей и даже на время перестает их любить. Это, по счастью, довольно короткий отрезок времени. В юности, а уж тем более в зрелом возрасте, когда человек уже набивает свои личные шишки и делает непростительные ошибки, он начинает понимать родителей. Знаешь, как говорят: сначала дети любят, потом ненавидят, а потом жалеют своих родителей. Точнее не скажешь, у меня все было так же.

Так вот, мой родной. В детстве мы просто тебя жалели – зачем ребенку знать о наших проблемах? В юности… В юности, наверное, боялись. Боялись рассказать, объяснить, боялись показаться бездарными неудачниками, невезучими бедолагами, аутсайдерами. В этом сложно признаться себе, а уж своему ребенку тем более.

Ты рос упрямым, резким и тоже бескомпромиссным – это в отца. Только бескомпромиссным ты был и по отношению к нему тоже. Даже когда ты молчал, он это чувствовал – например, по твоему взгляду и по твоим коротким, но очень болезненным комментариям, по твоим примерам: «А у Лешки отец владелец банка. А у Меркуловой дом в Марбелье!»

Я-то знаю, что ты не завидовал. Но, признайся, подколоть ты любил. Ты вообще язва, сынок, и сам это знаешь. А твой отец считал эти слова попреком. Мужчины ведь слишком прямолинейны, не чувствуют, не понимают нюансов, не улавливают настроение. И все это откладывалось и копилось.

А потом, когда ты окончательно вырос, то просто перестал обращать на него внимание. Ну есть кто-то там, ну да, родственник. Ничего плохого, но и хорошего тоже. Есть, существует, особого вреда от него нет, раздражает, конечно. Но надо терпеть – что поделать? Неудачливый пенсионер со своими, довольно странными, установками.

Ты перестал уважать отца. Перестал с ним считаться. Раздражался от любого его слова, напрягался от одного его вида. Гневался от его советов, не сдерживался и отвечал резко, грубо, безжалостно.

Всем своим видом ты показывал, что не уважаешь его, пренебрегаешь им, презираешь в душе.

Ты быстро поднялся на ноги и стал успешен. Браво. Но ты не смог или не хотел понять своего отца. Дошло до того, что ты почти не скрывал, что про него думаешь, и с усмешкой и раздражением отвечал на его попытки наладить с тобой контакт. А уж как ты злился, когда он пытался тебе дать совет!

«Ты мне советуешь, как вести бизнес?»

«Ты мне советуешь, куда вкладывать деньги?»

«Ты мне ре-ко-мен-ду-ешь? Ты считаешь?»

«Ты «подумал», ты «покумекал», ты «кое-что вспомнил»?» Сколько презрения было в твоих усмешках!



«Ты? А ты имеешь на это право? Ты искренне считаешь, что можешь давать советы?» Знаешь, что было написано у тебя на лице. Да, все это читалось!

«Ты, который уже так давно сидит на маминой шее? Да, ты помогаешь, варишь Галочке кашку. То есть делаешь все то, что делает женщина. А мама при этом пашет как вол.

Да какой ты удачливый бизнесмен? Ты только терял, пускал по ветру. Кстати, вспомни квартиру! Забыл? А лично я помню. Комнату свою в семнадцать метров, огромный стеллаж с книгами и модельками, шведскую стенку. Как я любил ту квартиру! И мама любила. Как украшала ее, как наслаждалась.

И тю-тю. Нет квартиры.

А мама молчала, ни слова не говорила. Не попрекала тебя. Просто терпела – нищету, долги, а потом все взяла в свои руки и вытащила семью.

А ты все варил кашку для Галочки».

Вот что было написано на твоем лице, сынок. И видела это не только я, как ты понимаешь. Отец тоже все это видел.

Ты откровенно, не стесняясь, презирал его. И иногда попрекал.

Ему было очень тяжело. Нет, он не жаловался, он никогда мне не жаловался. Он не из тех. Но я-то все видела. Как он не спит по ночам, как тяжело вздыхает и пьет сердечные капли. Как ворочается и не может уснуть до утра. Как ждет от тебя звонка и как сникает после разговора с тобой.

А однажды он выпил и сказал:

– Как я мечтаю посидеть с сыном! Просто посидеть, как нормальные мужики. Выпить пива или коньячку, поговорить за жизнь, что-то вспомнить, чем-то поделиться.

И в голосе его была такая боль и тоска, что у меня зашлось сердце.

Нет, ты был всегда замечательным сыном, дай бог всем такого! Ты помогал нам, делал подарки, покупал путевки. Спасибо тебе за Париж! Эти пять дней мы были счастливы. Ты всегда спрашивал, нужна ли помощь. Когда отец попал в больницу, ты совал всем врачам и медсестрам деньги, привозил икру и клубнику. В январе, между прочим.

Ты купил огромный телевизор, потому что знаешь: отец любит зависнуть у ящика.

Ты замечательный сын, Андрюша. Вряд ли бывает лучше. И нам ли гневить бога?

И все-таки это крошечное, не дающее жить «но». Нет, я стараюсь тебя понять – с годами отец стал немного занудным. Этот поучительный тон, это настырное слово «опыт». Да и кто прислушивается к чужим советам? Кого интересует чужой опыт? Кто вообще любит поучения и нравоучения? Да никто.

Да и что поучать взрослого, умного, образованного и успешного человека? Смешно. Мы из другого века, мы ископаемые. Мамонты, прожившие по другим, абсолютно другим законам.

Мы другая формация. Точнее, вы другая формация! И нам до вас, как до луны. Но все-таки мы прожили жизнь. Не совсем ту, о которой мечтали, – с ошибками, провалами, промахами. С упущениями, просчетами и грехами. И мы поплатились за это – так же, как за свои спесь, самоуверенность и гордыню. Все так. Но это была наша жизнь. Единственная и неповторимая. И мы, уж поверь, не делали подлостей. Мы бывали смешны, нелепы, бестолковы. Мы ощущали себя неудачниками – почти всегда. А если уж нам везло, то точно знали, что это случайность. И всегда, почти каждую минуту ощущали страх и волнение – настолько были не уверены в себе.

Но мы были такими, какими нас сделало время. А сейчас оно, время, другое. И вы, молодые, другие. Совсем. Нет, я не поучаю тебя, какое! И мне ли тебя поучать? Я просто хочу объяснить тебе, сын, что в чужой судьбе разобраться очень непросто. И знаешь, что я ненавижу до глубины души? Фразу «Если ты такой умный, почему такой бедный?». Это самая жуткая, самая мерзкая фраза. И нет на нее ответа. И умных, но бедных я знаю море. И знаю неумных и наглых, у которых все получилось. Ну про порядочность и приличия мы говорить не будем вовсе, ты понимаешь.

Так вот, твой отец и мой муж, Олег Витальевич Морозов, – самый приличный человек, которого я встречала в жизни. Самый честный, бескомпромиссный. И самый верный. Только все эти качества, как ты понимаешь, в российском бизнесе – лишние.

Вот, собственно, и все, что я хотела тебе сказать. Если честно, даже боюсь перечитывать. Боюсь, что если перечитаю – точно сотру, не отправлю. Да и выглядит все наверняка и сумбурно, и нелепо, и слишком поучительно. А еще занудно и безумно уныло.

Предвижу, как ты схватишь трубку и тут же мне позвонишь – и это я знаю. И скажешь: «Мам, что за пафос? Что ты решила меня поучать? Воспитывать надо было раньше, сейчас поздновато. Ну и вообще, у меня столько проблем, а ты с такой вот, прости, хренью: «Не уважаю, не прислушиваюсь, не считаюсь».

В конце концов, мама, человека судят не по словам, а по делам. Твои ведь слова? Ты любишь их повторять. Я тоже просил бы судить меня по делам. А не по тому, что якобы написано у меня на лице.

Все, мам! Что тебя стукнуло, не понимаю. Искренне не понимаю, прости! И задумываться над этим нечего. Я где-то слышал или читал – от своего ребенка всегда ожидаешь большего, но я такой, какой есть, каким меня воспитали. И забочусь о вас, как могу. Может, и плохо. И люблю вас, как умею. Прости.

В общем мам, ты меня удивила! Признаюсь, не ожидал. Но все, тема закрыта. Я все списал на твое настроение, ну или там, не знаю, на плохое самочувствие».

Я права, сынок? Так все будет? Мне кажется, ты улыбнулся! И твои раздражение и напряжение чуть-чуть спали.

Я очень люблю тебя, сын. Очень. И ничего у меня нет дороже, чем мои дети. Ну ты и сам отец, все понимаешь.

Просто мне кажется, это неверно, неправильно, бояться реакции своих детей, когда речь идет о главном, о том, что тебя мучает и не дает тебе покоя. Вполне возможно, что я ошибаюсь. Но мы же самые родные люди, правда? А значит, имеем право?

С любовью, нежностью, уважением и надеждой на то, что ты все понял правильно.

Все, отправляю. Буду ли я об этом жалеть? Думаю, да. И почти сразу. Ну, все. Отравляю. Уф…

Мама».

* * *

В кабинете было почти темно – поздние сумерки. Дождь не унимался неделю, на окнах расплывались, распластывались капли дождя. Ноябрь – самый тоскливый и гнусный месяц.

Темный кабинет-аквариум освещал только монитор компьютера.

Высокий мужчина встал из-за стола, потянулся, разминая мышцы, расправил плечи, пощелкал пальцами, подошел к окну. Брезгливо поморщился, вглядываясь в темную улицу. Мерзко. Ох, как мерзко на улице. «Так же, как и на душе. Да, мам. Ты даешь, – раздраженно подумал он. – И главное, вовремя! Как вовремя, мам. Ты прям подгадала – когда мне хреново так, что хоть святых выноси. Вот позвонить бы тебе и все выдать, наорать на тебя. Правильно говорят – родителей надо воспитывать».

Не включая свет, он прошелся по темному кабинету, сел в кресло, закрыл глаза и потер ладонью лицо.

А ведь по всем фронтам фигово, по всем азимутам. Кажется, начинается головная боль. Нормально, при таких «веселых» делах. Сегодня вообще сплошные расстройства. Сначала скандал с заказчиками, потом ссора с партнером, а дальше выяснения с замом.

Ну а про семью… Там все плохо давно, если честно. Все это длится сто лет, и неприятности на работе тут ни при чем. И нечего себя успокаивать, что это кризис семи лет, который переживают все, и все скоро наладится. Не наладится. Он это знает, вернее, чувствует.

Разваливалось все постепенно и сначала не очень заметно – ну поругались, ну поорали друг на друга, ну подулись и разошлись по разным углам. Ну не разговаривали дня три, и такое бывало. А потом все окончательно развалилось. Окончательно и бесповоротно. И он, и жена – не из тех, кто уступает, обоих душит гордыня. А семья – это ведь постоянные уступки и компромиссы. «Как у родителей», – вдруг подумал он и сам удивился такой мысли. А они с женой ничего не делают, чтобы семью сохранить. Наоборот, они даже с неким интересом, как бы со стороны наблюдают за ее медленным умиранием.

С неохотой выбравшись из низкого удобного кресла, он снова подошел к окну. Мысли путались. И еще он очень устал. Такой неудачный день, да еще мама с ее дурацким письмом. Он подумал про письмо и расстроился – как поступить? Проще всего сделать вид, что ничего не было. Что маме нужно? Чтобы он прочел. Он и прочел. Что еще? Обсуждать все это смешно. Вступать с ней в конфликт – тем более. Пыл его уже прошел, гнев поутих. Да и маму он любил и жалел и еще безмерно уважал. Да, просто «сделать вид» – это будет самое умное.

Но кое-что его мучило, грызло, мешало жить. Андрей Олегович Морозов был из тех, кто всегда пытается разобраться в причинах неудач и провалов, строго разбирает свои ошибки. И всегда делает выводы, но только не когда речь идет о его отношениях с Ланой, женой. Здесь он во всем упрямо считает виноватой ее. Говорят, когда разваливается брак, виноваты двое. Ей-богу, смешно. Он-то в чем виноват? Что старался изо всех сил обеспечить семье достойную жизнь? Что пахал с утра до ночи? Позволял себе всего шесть дней отпуска в год? Не спал по ночам, создавая компанию, а потом продвигая ее, удерживая на плаву? Все было трудно и сложно. Спасибо, в самом начале направляла и помогала советами мама, свела с нужными людьми – она в этой сфере давно и довольно прилично ориентировалась, она-то и посоветовала открыть аудиторскую контору. И у него получилось! Появились клиенты, заказы. И деньги появились. Но не только деньги – появились имя, престиж. Аудиторско-консалтинговая группа «Морозов и партнеры» вошла в пятьдесят крупнейших аудиторских компаний России. Но все равно было трудно и нервно.

А с Ланой все стало совсем плохо года четыре назад. Почему? Да черт его знает! Наверное, он много работал. Слишком много. Не уделял времени семье. Да, все так. Но разве он старался не для них? Не для того, чтобы у Деньки были лучшая школа, лучшие кроссовки, лучшая секция тенниса и лучший бассейн? А у нее, у его любимой, лучший косметолог, лучший парикмахер, лучшая шубка и лучшие серьги? А еще пятизвездные отели и последняя модель «БМВ»?

Обидно было ужасно. Ведь все Лана знала, как ему достается. И никакого понимания, никакого сочувствия.

Впрочем, здесь он лукавил – не из тех хитрых щучек, охотниц до богатых мужиков, была его жена. Когда они встретились, ни о каком богатстве и речь не шла. Два нищих студента, выгребающих из кармана мелочь, чтобы наскрести на билеты в кино. Роман их случился на третьем курсе, а на четвертом он искал подработки. Но все это было сущей ерундой – кому нужен работник на три часа вечером? Подъезды он, конечно, не мыл и «бутербродом» у метро не работал. Полгода был курьером – доставка лекарств на дом. Триста рублей выход и чаевые. Какие там чаевые? Бабушки давали десятку или тридцатку, и то в лучшем случае. Ну а если клиенты оказывались помоложе и побогаче, то перепадал и стольник. Тогда он чувствовал себя Крезом, королем! Можно сходить в Макдоналдс, можно купить Ланке цветы! Но скоро с этой работой было покончено, слишком много времени и слишком мало денег – ездить приходилось в разные районы Москвы. Потом развозил на мопеде пиццу, доставлял суши и бургеры. После, можно сказать, повезло: взял его мамин приятель, что-то типа бухгалтерских дел, отчеты сводила мама, а он торчал в налоговых. Там денег было побольше. Правда, позже сообразил – доплачивала-то мама. Он тогда чуть не сгорел от стыда – она была единственным кормильцем в семье, отец давно «на хозяйстве». В конце месяца над отчетами мама сидела до утра. Конечно, когда понял, устроил разнос. Но мама наивно хлопала глазами и от всего отказывалась.

Мама… Он всегда очень ее любил. Очень. Она у него умница и трудяга. А какая красавица – до сих пор красавица, честно! И хозяйка прекрасная, лучше ее никто не готовил. В начале семейной жизни умолял Лану поучиться у мамы. Куда там! Гордыня. «Я буду учиться у свекрови? Сейчас! Моя мама готовит не хуже!» Коронное тещино блюдо – голубцы. Прекрасное блюдо, что говорить. Но на все дни рождения, на ноябрьские и Новый год? Добавьте еще и майские, и Восьмое марта! И всегда голубцы. «Голубчики», как говорила теща. Голубчики… Уже на лестничной площадке при запахе вареной капусты Андрея начинало тошнить.

Ладно, смешно, проехали. В конце концов, все это сущая ерунда. Главное – договоренность с женой: в их доме голубчиков никогда не будет.

Кстати, теща раздражала его безумно – вечно кудахтающая курица, суетливо хлопающая крыльями. А вот тестя он уважал. Хороший мужик, крепкий. Не баба – достойно содержит семью. Не то что некоторые.