Салихат замерла от восторга и страха. Застыла, как мумия. Так и сидела с каменной спиной, чтобы, не дай бог, не разбудить.

Проснулся Камал почти на самом подъезде к городу. И, кажется, ничего не понял – видимо, крепко спал. Протер глаза, посмотрел в окно и обернулся к ней:

– Ох ты! Уже подъезжаем? Ну ничего себе, а?

Салихат молча кивнула.

Он внимательно вглядывался в окно, словно хотел что-то увидеть, и лицо его становилось хмурым и озабоченным. «Наверное, к сыну едет, – догадалась Салихат, – вот и нервничает».

Вышли на улицу, вдохнули морозного воздуха. Здесь, в городе, внизу, было, конечно, теплее. Да и снега почти не было – его убирали.

Камал закурил, а Салихат, не понимая, как вести себя дальше, собралась с ним распрощаться, как вдруг он спросил:

– А вы, Салихат, надолго сюда?

И она снова застыла как вкопанная. Покраснела – слава богу, наступили ранние зимние сумерки. Даже дыхание сбилось – он запомнил ее имя? Он назвал ее Салихат? Он интересуется ее планами? Нет, невозможно. Ей показалось.

Но Камал продолжил:

– По делам, да? За покупками, наверное?

И Салихат, глупо хлопая глазами, что-то промямлила вроде того, что приехала часа на два, не больше. Что-то купить к столу, папе подарок ну и вообще. Что «вообще»? Глупость какая. И тут увидела, что Камал обрадовался:

– На пару часов? Как хорошо! А потом, ну после всех дел? Сразу домой?

Она растерянно пожала плечами.

– А если мы встретимся и погуляем? Пройдемся по городу, зайдем в кафе? Или сходим в кино?

Ком застрял в горле – ни проглотить, ни выплюнуть.

Так и стояла как дура. Нашла силы кивнуть, и то слава богу. Он просто расцвел:

– Правда? Вы согласны? Как же здорово! Тогда давайте уговоримся, где встретимся. Здесь, на автобусной станции? Далеко от центра? Тогда где? У кинотеатра? Давайте у «Октября» на Коркмасова. Подходит? А вы не заблудитесь, не потеряетесь? Точно дорогу найдете?

Сердце билось как бешеное: он волнуется, переживает – найдет ли она дорогу, не заплутает? И глаза у него светятся, горят! Как у мальчишки горят!

Условились, распрощались до вечера.

Салихат брела как среди густого леса – натыкалась на прохожих, и они шарахались от нее, смотрели как на умалишенную. Проходила мимо витрин, забыв о подарках и покупках.

Пару раз наткнулась на дерево и на скамейку. Кто посмотрит – ну полная дурочка, как из психушки сбежала. Но в тот день была она самой счастливой на свете. И день этот она запомнила на всю жизнь.

Потом взяла себя в руки, купила, что задумала. Нашла свитер отцу – шикарный, надо сказать, свитер. Синий, в белую полосу, мягкий и теплый. Отец, кстати, носил его до самой смерти.

Встретились, пошли в кафе. Есть она стеснялась, хотя была очень голодной. Кое-как съела салат и выпила кофе. От всего остального решительно отказалась. А он не стеснялся – зачем стесняться голодному мужчине? Взял и хапламу, и шашлык, и блины на закуску. О чем говорили, Салихат не запомнила – была как в полузабытьи, словно под анестезией.

На вопросы отвечала, кивала, как болванчик, но по большей части молчала, встречных вопросов не задавала – неприлично задавать вопросы взрослому и почти незнакомому мужчине. Да и робела по-прежнему. Ох, как робела!

После кафе пошли на автобусную станцию – от кино Салихат отказалась, поздно. Да и отец там, наверное, сходит с ума – куда дочь пропала?

Доехали легко – торосов и заносов не было, к празднику расчистили, сельский народ ехал в город за покупками.

Вышли в поселке, и оба растерялись.

– Я провожу вас? – тихо спросил Камал.

Салихат покачала головой:

– Нет, спасибо. Не стоит.

Боялась, что отец будет встречать, – он всегда встречал ее на улице. Видела, как Камал расстроился, но не возразил. На том и распрощались, ни о чем не договорившись. Но сердце у Салихат пело.

Отец и вправду встречал ее на улице. Хмурился, беспокоился, но, увидев счастливое лицо дочери, ругаться не стал. Весь вечер поглядывал и не понимал, что с ней. Казалось бы, должна была устать – целый день ведь шаталась. А нет, сияет, как медный таз. Порхает по дому и напевает. Чудеса.

Ночью Салихат не спалось – какой уж тут сон! По секундам вспоминала прошедший день, перебирала подробности. Что он сказал, как. Как посмотрел, как ел. Как помогал надеть пальто. Как задумчиво разглядывал ее. Или ей показалось? Уснула под утро и поймала себя на мысли, что на лице ее застыла улыбка во весь рот.

Камал пришел к ним спустя неделю. Увидев его на пороге, чуть не померла от страху и сразу все поняла. Проводила в дом. Отец сидел у телевизора. Увидев гостя, растерялся не меньше дочери.

Салихат молча накрывала на стол. Мужчины сидели перед телевизором. Наконец сели пить чай. Отец кивнул ей – выйди. Вышла она, надо сказать, с облегчением. Встала за дверью, прислонилась и стала подслушивать. Нехорошо, а как иначе? Не просто любопытно – решалась ее судьба.

Слышала, как Камал объясняет отцу, что без сватов, потому что мужчина он взрослый и не к лицу ломать комедию. Салихат ему нравится давно, еще с тех времен, когда он ходил на почту звонить.

Салихат удивилась – надо же! А ведь никто не заметил, ни она сама, ни женщины-сотрудницы. Собирался прийти давно, но все как-то… стеснялся. Салихат молодая и красивая девушка, из хорошей семьи с достатком. А кто он? Разведенный, алиментщик. Да и дом у него… «не сравнить с вашим, уважаемый». Одним словом, считал, что недостойный он жених для такой девушки. Но вот встретились в автобусе, погуляли в городе, и он понял, что Салихат – его судьба.

– Отдадите дочь – буду счастлив. Стану беречь ее пуще глаза. Откажете – все пойму и не обижусь. Значит, я для нее не гожусь.

Отец молчал. У Салихат сердце тюкало где-то в коленках.

Красивая девушка? Это он о ней, о Салихат? Да ничего в ней красивого! Ничего абсолютно! Глаза обычные, нос обычный. Волосы тоже. Ростом не вышла, попа круглая, оттопыренная, а грудь небольшая. Тоже мне – красавица! Разве сравнить ее с Зеей и другими девушками? А то, что семья приличная, с хорошей репутацией, и дом хороший – так это правда. Семью Салихат все уважали. Да и репутация у нее была хорошая. Правда, та история со сватовством ее немного подпортила… Но потом все об этом забыли, все встало на свои места. И правильно, что за нелюбимого не пошла, не те времена, не Средневековье.

Осуждать Салихат перестали, а потом об этом и вовсе забыли – у всех свои дела и свои заботы.

Салихат хотела вбежать в комнату и закричать на весь дом:

– Я согласна! Папа, ты слышишь? Я согласна! Ради бога, и ты соглашайся!

Но мысли ее прервал тихий голос отца:

– Дочь надо спросить. Я не против, но пусть решает она. Она ведь совсем взрослая. Было бы шестнадцать – не спросил бы. А сейчас ее решение, не мое.

Салихат задохнулась от радости. Ай да отец! Какое уж там Средневековье!

Новый год встречали втроем – отец, Салихат и новоявленный жених. Салихат расстаралась – стол такой собрала, что у мужчин глаза на лоб вылезли. Даже отец удивился – а уж он про способности дочери знал. И бурчак состряпала, и шурпу, и лепешки чуду, и цкан. Налепила курзе и хинкали. Потушила овощи. Ну и, конечно же, оливье – куда без него. А еще сладкие булочки испекла и печенье. И с собой жениху все собрала, завернула. Он только стоял и повторял:

– Ничего себе, а?

Ушел он в час ночи – заметил, что отец устал, хочет спать, и тут же откланялся. Воспитанный человек. Салихат пошла его провожать. На пороге он взял ее руку и осторожно поцеловал. Она задрожала и вспыхнула от счастья.

Выходит, правы соседки – везучие в их роду женщины.

Кстати, как только узнали, что Салихат просватана, стали сватать отца. Караулили на улице Салихат, брали ее под локоток и принимались нашептывать: «Какая хорошая женщина вдова Асият. Чистоплотная, хозяйственная. И лицом приятная, и невредная, ну ты же знаешь, правда? Или Гавхар. Тоже вполне. Да, молодая, тридцать два всего. Ну и что? Семья хорошая. А что у Гавхар жених сбежал – так она же не виновата, правда? Да и вообще, Салихат. Не будь эгоисткой – сама замуж выходишь, а отец? Кто будет за ним смотреть?»

Салихат смущенно отмахивалась: «Хорошо, намекну отцу! А смотреть за ним буду я. Так что не переживайте. Я его не брошу».

От сватовства отец отказался – какие невесты? Даже кричал. Салихат испуганно приговаривала: «Да я все поняла, успокойся! Иди полежи, пап! И ради бога – не нервничай! Давление скакнет».



Свадьбу сыграли к весне. Шумную и пышную не хотели, но деваться некуда – на селе такие фокусы не проходят. Все равно набралось человек двести. Салихат видела – отец счастлив. Выдал-таки дочь замуж. И не за задохлика Заура, а за красивого, взрослого, уважаемого мужчину.

Первую брачную ночь провели в доме жениха – вот с этим ничего не поделаешь, традиции.

Наутро Салихат огляделась и пришла в ужас – хоть и старался жених, а все равно. Грязь по углам, пыль по шкафам – мужской глаз не женский, всего не видит. Она принялась за уборку.

Два дня крутилась. Возражения мужа не принимала:

– Пока дом не отмою, ничего мне не говори!

Убрала, а потом села и всплакнула – все равно неуютно. Мой не мой, три не три. Пока тут дом соберешь, пока гнездо совьешь! А в их с отцом доме и занавески, и светильники. И скатерти, и посуда. Все подобрано по цветам, все собрано с любовью.

Как жаль со всем этим расставаться! Просто до слез. Вошел муж, глянул на нее и все понял. Подошел, обнял:

– Хочешь, уйдем туда, к тебе? Возражать не буду. Ты так любишь свой дом. Да и отец – как его там оставишь? И наплевать, что люди скажут. Главное, чтобы ты была счастлива.

Салихат подняла на Камала глаза и еще пуще расплакалась. Прижалась к его плечу и долго, с полчаса, хлюпала носом. И еще поняла окончательно и бесповоротно, что теперь она – самая счастливая.



За те слова она была благодарна ему всю жизнь, всю жизнь их помнила. Все их двадцать с лишним счастливых, светлых и радостных лет.

Брак их оказался очень счастливым. Только одно омрачало – не было у них детей, не получилось. На работе Салихат слышала, как женщины жалуются на мужей – этот капризничает, все ему не так, тот зажиливает зарплату. А тот жадный, на помаду не выпросишь. Да и ее зарплату всю забирает – ничего не оставляет, вот какой гад. А этот – вообще! Завел любовницу в городе и ездит к ней по выходным. Женщины злились на мужей, поливали их последними словами, а Салихат утыкалась в бумаги и делала вид, что ничего не слышит.

Жаловаться ей было не на что. Подпевать сотрудницам не хотелось. Да и нечестно это по отношению к мужу. Врать она не любила и не умела. В разговорах участия не принимала, хотя женщины провоцировали ее, посмеивались и без конца повторяли:

– Ну ничего, молодоженка! Поживешь с наше – поймешь!

Тогда Салихат пугалась – а вдруг это правда? Неужели пройдет немного времени, и у них с Камалом все будет так же: вранье, измены, грубые слова?

Но проходили месяцы, и ничего не менялось – муж был по-прежнему нежен и называл ее ласточкой, крепко обнимал по ночам и повторял, как ему повезло. Камал помогал с огородом, запаривал корм для коровы, купил новый сепаратор для масла – старый, купленный сто лет назад, подводил.

Отец и муж дружили. Сошлись они сразу, приняли друг друга без оговорок. Уважать старших по возрасту – незыблемый закон Кавказа. Но Салихат видела – муж не только выказывает отцу уважение, он искренне любит ее старика. Да и отец смотрел на зятя с нежностью и называл сынком.

По вечерам Салихат накрывала в беседке чайный стол – лакумы, чупеки, сливочное масло, козинаки, кизиловое и алычовое варенье, свежий чурек. Чай заваривала с чабрецом и кардамоном, как любил отец. Иногда добавляла ослиную соль – травка со смешными названием росла только в их районе. Мужчины долго чаевничали, неспешно вели беседы, курили, молчали. Салихат уходила – пусть побудут одни. Да и в доме всегда находились дела. Она разбирала гладильную доску и принималась за глажку, поглядывая в окно. Видела, как тихо и мирно воркуют ее дорогие мужчины. Самые лучшие на всей земле, самые дорогие. И сердце пело от тихой радости и огромной любви. Какая же она счастливая!

Вот только с детками не получалось. Прошло несколько лет, а Салихат все не беременела. Страдала, плакала по ночам. Нет, не при муже – не дай бог он услышит! Тихонько пробиралась на кухню и уж там давала волю слезам. От переживаний похудела, побледнела, осунулась. Платья, прежде узковатые или впору, стали болтаться на ней, как на пугале огородном.

Страданий прибавляли сотрудницы и соседки, да и все знакомые женщины. При встрече каждая норовила спросить: «Салихат! Ну когда же в декрет? Что-то ты задержалась!» Салихат сжималась, втягивала голову в плечи, опускала глаза и бормотала что-то невнятное.

Муж и отец видели, как она изводится. Отец однажды сказал:

– Не плачь, девочка. Все как-нибудь разрешится.

– Как? – не выдержав, закричала Салихат. – Мне «как-нибудь» не надо! Мне надо ребеночка, а не как-нибудь!

Впервые повысила на отца голос. Но странное дело – он не обиделся:

– Ну извини. Утешальщик из меня никакой, сам понимаю.

А следом за отцом начал муж. Гладил по плечу и приговаривал:

– Ласточка, ты еще такая молодая! Девочка моя! Да все у нас еще будет! У всех же по-разному, правда? Значит, у нас будет позднее.

– Позднее, – горько усмехалась Салихат. – Если сейчас не получается, почему получится позднее? Девочка, говоришь? – она недобро хмыкнула. – Какая я девочка, Камал? Мне уже тридцать лет.

Потом решили – надо к врачу. Врачи точно помогут. Муж и отец свято верили в волшебство медицины. Поехали в город. Нашли профессора. Заплатили кучу денег, сделали обследования, собрали анализы.

– Никаких патологий, – вынес вердикт профессор. – Все у вас нормально, вы здоровая женщина.

Растерянная Салихат, плача от радостного известия, бормотала слова благодарности и приговаривала:

– А как же так, если здорова? Тогда – почему?

– На все воля Аллаха, – развел руками светило.

Вот и весь ответ, вот и все волшебство прогресса и медицины.

Пропила витамины, назначенные профессором. Ничего. Вспомнила его слова: «На все воля Аллаха». Пошла в мечеть. Неумело молилась. Просила одного – послать ей ребеночка. Стала читать Коран. Выучила молитвы. Соседка посоветовала знахарку в далеком селе.

Поехали с мужем – одной было страшно. Погода в тот день была жуткая, грозы и молнии. Зарницы рассекали черное небо. Лил тяжелый и плотный дождь. По размытой дороге медленно, словно черепахи, ползли редкие машины и автобусы. До села добирались полдня. С трудом нашли дом знахарки. Долго стучали и в дверь, и в окно – им не открывали. Салихат села на крыльцо и расплакалась.

Наконец дверь приоткрылась, и в узкой щели показалось морщинистое, темное, недоброе лицо. Услышав цель их визита, старуха грубо буркнула:

– Болею я. Не до вас.

Салихат разревелась пуще прежнего. Муж умолял старуху открыть дверь. Та все же смилостивилась и впустила нежданных гостей. С поджатыми губами налила горячего чаю, со стуком поставила на стол сахарницу с отбитыми ручками.

Пили чай и молчали. Начал муж. Говорил об их беде, рассказывал про профессора, про хорошие анализы. Недобро усмехаясь, старуха качала головой. Салихат побаивалась этой старухи и очень хотела уйти. Злые у нее глаза. И сама как ведьма. А что может злость? Ничего. Нарушив молчание, старуха прошамкала беззубым ртом:

– Ничего обещать не буду. Хотите – пробуйте. Хотите – нет, ваш выбор.

Пошла в другую комнату, закрыла за собой дверь. Не было ее очень долго.

– Может, уснула? – тихо спросила Салихат.

Очень ей хотелось поскорее сбежать из этого негостеприимного дома.

Муж ее остановил:

– Подождем еще.

Наконец старуха вышла и поставила перед Салихат банку с темной жидкостью и холщовый пакет.

– Там трава, – показала старуха на пакет. – Заваривать будешь по ночам, поняла? По ночам!

Салихат испуганно кивнула.

– Зальешь крутой кипяток, стакан, не больше. Накроешь крышкой и выпьешь к обеду. Не раньше! – грозно сказала старуха. – Здесь важно время.

Салихат снова послушно кивнула.

– А этим, – старуха ткнула скрюченным пальцем в банку, – будешь подмываться, поняла? На ночь полстакана разбавишь водой и подмоешься!

Салихат покраснела как рак – сказать такое при муже! Правда, Камал стоял спиной, у окна. Может, не слышал?

– И все? – тихо спросила Салихат.

– Пока все, – отрезала старуха. – Через месяц явишься. – И добавила: – Если захочешь.

Салихат схватила мешочек с травой, подвинула к себе банку и посмотрела на мужа. Тот кивнул, показал ей глазами на дверь, и, попрощавшись, Салихат бочком, крадучись, вышла на улицу. Там по-прежнему, как безумный, лупил дождь. Салихат поежилась, поглубже засунула мешочек с травой, подняла воротник пальто и стала ждать мужа. Камал вышел через пару минут, и она с надеждой и испугом посмотрела ему в глаза:

– Ну? Она еще что-то сказала?

Муж глянул на небо, поморщился и ушел от ответа:

– Говорит, все будет хорошо. Ты не волнуйся.

Салихат видела, что сказал он это неуверенно, для утешения. И, скорее всего, придумал. Не тот человек эта ведьма – точно не обнадежит и не поддержит.

Сколько старуха взяла, не спросила. Не это важно. Главное, чтобы помогло.

Три раза они ездили к недоброй старухе. Снова брали банку с мутным раствором и травы. Салихат все в точности исполняла. Ничего. Через полгода выбросила остаток травы в помойное ведро, а темную воду из банки вылила за ворота.

Потом были еще и врачи, и травники, и другая знахарка.

Муж предлагал поехать в Махачкалу или даже в Москву. В Махачкалу съездили, не так далеко. А про Москву Салихат скупо бросила:

– Нет, не поедем. Что зря тратить деньги? И так сколько потрачено. Значит, так, как есть. Все, давай больше на эту тему не будем.

А вскоре заболел отец. И всем стало ни до чего. Какая уж тут Москва. Болел отец три года. Три страшных года. Салихат ушла с работы – за отцом надо было смотреть день и ночь. Бедный старик страдал не столько от болезни, сколько от своей немощи и от того, что любимая дочь не видит ни дня, ни ночи. Молил обо одном:

– Не отдавайте меня в больницу.

Помнил, как тяжело умирала в казенных стенах жена.

Конечно, в больницу его не отдали. Салихат выучилась делать уколы, перевязки, бороться с пролежнями. Помогал и Камал, без него бы она не справилась.

Терпение у нее было ангельское – ни разу не сорвалась, не пожаловалась.

Муж говорил:

– Ты у меня святая, таких больше нет.

После похорон отца три дня не вставала с кровати – просто не было сил. Лежала, отвернувшись к стене. И слез не было, кончились слезы. Подумала тогда: «И слава богу, что нет ребенка. С двумя я бы не справилась».

Через полгода вышла на работу – Роза ушла в декрет, рожать пятого. Салихат тогда подумала: «Почему одним бог дает пятерых, а другим жалеет одного? Несправедливо». Роза матерью была так себе, если честно: за детьми особо не следила, на сопли и кашель внимания не обращала – подумаешь, пройдет! Дети до холодов бегали полураздетые, грязные, сопливые, нечесаные, в засохших и свежих болячках. Приносили в сад и школу вшей – вот позор-то!

Женщины Розу презирали – тоже мне, мать! Муж ее попивал, в доме была непролазная грязь. Готовить Роза не любила – вот еще, время тратить! Бросит в казан кусок мяса – и обед, и ужин. Салихат видела, как Розины дети бегают в магазин и клянчат хлеб. Односельчане детей жалели, совали им в грязные руки и булки, и карамельки, а то и кусок колбасы.

«Где справедливость, где? Бабе этой, неряшливой, бестолковой, бог дал пятерых! А мне… Ах, какой бы я была матерью! Разве я так бы могла? Как бы я лелеяла свое дитя, как бы одевала! В кружева и бархат одевала бы. На музыку бы отвела, на рисование. В Москву бы его свозила, в Ленинград – пусть любуется красотой. Летом бы на море ездили – благо недалеко. Вышивать бы дочку научила, готовить. А если б был мальчик, то Камал всему бы научил. И назвали бы мальчика в честь деда. Вот бы он радовался на небесах. А девочку, конечно, в честь мамы».

Но не случилось ни девочки, ни мальчика, и со временем Салихат с этим смирилась. Со всем человек смиряется, такое уж он существо.

Муж ездил к своему сыну два раза в месяц. Возил подарки и вещи – все выбирала Салихат. Курточка к весне, сапоги. Рубашки к школе, ботинки. Джинсы и кроссовки, пусть парень порадуется. Рассматривала фотографии мальчика – на мужа похож он был мало, явно мамашин сын. Светлоглазый и светловолосый, только рот от мужа и ямочка на подбородке. Красивый парень, ничего не скажешь. Видно, и мать красивая.

Просила Камала привезти мальчика на каникулы. Он хмурился:

– Нет, Салихат, спасибо тебе. Не отпустит его мать, сколько раз я просил. Не знаю, чего боится. Тебя, что ли? Не знает, какая ты, по себе судит.

И все, разговор был окончен.

И с этим Салихат смирилась. Как и со всем остальным. Но голубоглазого мальчика она давно любила. И часто думала о нем: как он и что. Дура, конечно. Кто он ей, этот чужой ребенок? Нет, не чужой, он – сын ее мужа, а значит, свой, родной. И ее в том числе – ну хоть немножко.

Время текло и медленно, и быстро. Дни пролетали мгновенно, незаметно. В домашних хлопотах и заботах. А иногда Салихат казалось, что время тянется невыносимо долго, течет медленно, неспешно, как густой мед стекает по ложке.

Салихат видела, что стареет: под глазами и в углах рта собираются морщины, кожа становится тоньше, в волосах уже появились седые волосы. А из глаз навсегда исчезло ожидание. Ничего уже в жизни не будет. Ничего. Так и доживем, доползем до старости – я да он. И никогда в нашем доме не будет звонкого смеха, детских радостных голосов, разбросанных вещей и игрушек. И счастливых и шумных хлопот тоже не будет. Никогда.

Но жили они по-прежнему хорошо, мирно, никогда не ругались. Нет, бывало, конечно, Салихат обижалась или сердилась. Но виду старалась не подавать – зачем? Обиды ее пройдут, а муж расстроится, будет переживать. В доме их всегда было тихо – слышно, как муха жужжит за стеклом. А еще чисто было и вкусно – всегда и обед, и пироги, и запасы на зиму. Зайдешь в погреб – впору любоваться: баночка к баночке, овощ к овощу, все как на картинке. Такая красота, сразу видно хозяйку. По осени, как и все, делали запасы, заготовки – так принято, так у всех. Не считая нерадивой и бестолковой Розы. Закручивали соленья, огурцы и помидоры, мариновали чеснок. Варили в саду варенье – на костерке, в медных тазах, как полагается, как делали их бабки и матери. По всему селу разносился сумасшедший сладкий запах кизила, айвы, вишни, сливы и груши. На крышах, на разложенных простынях, сушили фрукты и ягоды – груши, абрикосы, персики, яблоки. Осы слетались со всех окрестностей и растерянно, заполошенно метались в воздухе, сталкиваясь друг с другом, как маленькие истребители. В какой сад залететь, где лучше полакомиться? Осам ставили «угощение» – мисочки со снятыми пенками от варенья. Осы набрасывались на коварное угощение, начинали тонуть, но отчаянно боролись за жизнь, карабкаясь по стенкам чашек и блюдец. Но на них, если честно, никто внимания не обращал, к ним все привыкли. Осенью жадные осы – часть пейзажа и часть жизни.

Аккуратно расставляя банки и баночки на полки в погребе и кладовой, Салихат принималась тихо плакать: кому? Кому все эти вкусности, кто их съест? Им с мужем хватило бы и четверти этих запасов. Понятное дело, у кого большая семья. Дети, родня. А у них?

Потом сообразила отправить гостинцы мальчику, пасынку! «И где раньше была моя голова», – сокрушалась она. Собрала целый баул – помидоры, огурцы, икра из баклажанов, варенье персиковое, айвовое, алычовое. Туда же положила сушеный кизил и вишню – вкуснейшие лакомства. Испекла и натух – ах, как он у нее получился!

Муж внимательно посмотрел на Салихат, потом оглядел баул:

– Спасибо, милая.

Но почему-то погрустнел. Почему – Салихат не поняла.

Со свидания с сыном Камал вернулся расстроенный, хмурый. Салихат ни о чем не спрашивала. Захочет – расскажет сам, что лезть к человеку в душу, когда она, душа, и так неспокойна. А за ужином муж, не поднимая на нее глаз, сказал:

– Ты, родная, не собирай больше, ладно? Не надо. Не взяла она. Не взяла, – повторил он. – Я соседке отдал, старушке. Она за мальчиком присматривает, когда он после школы домой возвращается.

Ошарашенная, Салихат горько усмехнулась:

– Боится, что отравлю?

Муж промолчал – дескать, что с нее взять? Думает, что все такие же, как она. Других не знает.

Больше Салихат гостинцев не собирала.

Так неспешно и текла их спокойная и размеренная, дружная и немного печальная жизнь. Без особенных событий, без громких новостей, в тишине и покое.

А может, это и хорошо?

Мальчик – а Салихат называла его именно так, почему-то избегая имени, – окончил школу и тут же женился. Куда торопился? Совсем пацан, вот дурачок. На свадьбу они с мужем подарили молодым деньги – приличную сумму, из тех, что собирали на черный день, на старость, «на мало ли что». Времена настали неспокойные.

Салихат долго разглядывала свадебные фотографии – красивый сын у ее мужа! Загляденье, а не парень! Высокий, стройный, кудрявый. А девочка, невеста, ей не понравилась – обычная, таких сотни. Невзрачная какая-то. Хоть и накрашена сильно, даже чересчур – нехорошо. Но вслух ничего не сказала: не ее дело и не ее сноха.

Пыталась разглядеть на фотографии первую жену Камала, свою предшественницу. Ее схожесть с мальчиком была явной – да, скорее всего, это она, Катерина. Женщина была высокой, даже крупной, видимо, располневшей с годами, но все еще яркой, пышногрудой, манкой. «Красивая, – подумала Салихат. – Красивая, а лицо недоброе. Тревожное такое лицо, беспокойное. Кажется, нет у этой женщины покоя в душе. И счастья нет. Впрочем, у кого есть покой и счастье?»

Нет, она, Салихат, бога не гневила. Понимала, как ей повезло – так мало кому везет. Золотой у нее Камал, лучше нет. А что про счастье и про покой… Так, наверное, это вообще не про людей – ни у кого нет покоя и абсолютного счастья. У всех свои печали и беды.

Когда пасынка забрали в армию, Салихат собирала посылки – консервы, у татар покупала сухую конскую колбасу. Ну и сладости разные, печенье, конфеты. Посылали и деньги – последние вынули из загашника. И ни разу она не пожалела, ни разу! Что жалеть? Деньги? Подумаешь! Людей надо жалеть, а не тряпье и не деньги. Пасынок отслужил и вернулся домой. И через год у него родился ребенок. Внук ее мужа. Вот это была настоящая радость!

Салихат помчалась в универмаг. Набрала всего – распашонок, ползунков, бутылочек и сосок, теплый конверт и курточку на вырост. Вернулась домой, разложила все на кровати и перебирала до вечера, до прихода мужа с работы – все любовалась, не могла выпустить из рук. Ах, как хороши были эти вещички! Вспомнила, как раньше доставали мальчику вещи. Стояли в очередях, кланялись толстой Лейле. Радовались и грубым коричневым колготкам в рубчик, коленки у которых отвисали на второй день, и тусклым фланелевым рубашкам, и сатиновым трусам, и стариковским сандалиям. Время было такое, что поделать.

А сегодня? Красота! Не вещи – картинки!

Муж и застал ее за этим занятием. Встал на пороге и смотрел такими глазами, что у Салихат слезы брызнули от испуга и смущения.

Муж подошел, обнял ее и погладил по голове.

– Какая ты у меня, – тихо сказал он. – Лучше нет.

А однажды, спустя примерно полгода, муж вбежал во двор радостно, как молодой. Салихат готовила обед на летней кухне.

– Мои приезжают! – воскликнул Камал. – Ты представляешь, мои!

Салихат всплеснула руками:

– Вот радость так радость!

Только слово «мои» прозвучало как выстрел в сердце.

Его, все правильно. Его, а не ее и не их!

Да, все правильно. Чего обижаться? Только отчего так больно? Отчего?

Но вслух ничего не сказала.

Тут дошло:

– А когда?

– Да завтра, – смутился муж. – Нет бы предупредить заранее, а?

– Завтра? – заметалась, как всполошенная, Салихат. – Как же так – завтра? А у меня ничего не готово! Как же так – завтра? – бормотала она, носясь по дому. – Курицу заруби! – велела она Камалу. – Сделаю суп! Нет! Барана! Шашлык! Только шашлык! Молодые так любят шашлык! Сегодня заруби, сейчас, чтоб отвиселся, мягче будет! Да, шашлык!

– Да успокойся ты, – засмеялся муж. – Все успеем. Зайди в свой погреб – там на год еды хватит! Голодными не останутся. Полгорода накормим и не заметим!

– Иди в сарай, – строго велела она, – дело делай. А там разберемся.

И муж послушно кивнул, спорить не стал. Знал, если уж Салихат так строга, связываться с ней не стоит – бесполезно.

До позднего вечера Салихат крутилась на кухне. Хинкали в бульоне, чуду с картофелем и мясом, налепила целый поднос курзе с бараниной, на сладкое бахух. Ну и шашлыки, куда же без них!

Если бы муж не остановил, крутилась бы до утра.

– Сумасшедшая, – ругал ее муж. – Куда столько? Два человека едут и маленький ребенок! А ты как на свадьбу наготовила! Кто это съест?

Но Салихат упрямо повторяла:

– Все съедят, вот увидишь! Потому что вкусно. Попробуй! Все удалось, слава богу. К тому же не на один же день едут, а?

– Пробовать не стану, и так знаю, что вкусно. А надолго ли… – Муж задумался. – Извини, спрашивать не стал. Неудобно как-то. Еще поймут не так.

– И правильно, – поддержала его Салихат. – Пусть живут, сколько захотят. Нам только радость!

Муж посмотрел на нее и ничего не ответил. Только когда улеглись, совсем поздно, и уставшая Салихат счастливо вытянула гудевшие ноги, погладил ее по волосам и сказал:

– Хорошая ты у меня. Как мне повезло! Спасибо тебе, ласточка моя.

Салихат смутилась, как девочка:

– За что спасибо? Мне же не в тягость – мне в радость!

Муж ничего не ответил, встал с кровати и пошел на крыльцо покурить.

«Волнуется, – подумала Салихат. – И я волнуюсь. Но ничего, все будет хорошо! Родные ведь люди. Семья».

Дети – а Салихат называла их именно так – приехали как раз к обеду. Муж нервничал, выходил за калитку, заглядывал на кухню – все ли готово, прятал глаза от Салихат. А она только посмеивалась: «И чего так волнуется? У меня давно все готово. Да и вообще все будет хорошо». Почему-то она была в этом уверена. Но если признаться честно, волновалась не меньше мужа – как ее встретят его дети, примут ли?

Приняли. Сын Костя, Костик, как называл его отец, оказался приятным и улыбчивым парнем, при знакомстве приобнял Салихат, и сердце ее запело от счастья, от души отлегло.

Невестка Дарья, та самая сильно накрашенная девица, поздоровалась сдержанно, в объятия не кидалась, на шею не вешалась.

«Наверное, неэмоциональный человек, – подумала Салихат. – Все люди разные».

Внучок любимого мужа оказался чудесным ребенком – подвижным, улыбчивым, некапризным. Ел с аппетитом, просил добавки, все умилялись, но больше всех Салихат. Звали мальчика Сашей. Сашенька – так обращалась к нему Салихат.

Сашенька бегал по саду и в огороде сломал пару кустов помидоров, потоптал грядки с зеленью, а Салихат только умилялась и запрещала его ругать.

А вечером, когда усталый мальчик начал тереть глазки, Салихат с тревогой посмотрела на спокойной сидящих родителей и все же решилась и робко предложила уложить малыша. Родители с радостью согласились.

Нагрела душевую, набрала в большой таз теплой воды, развела в нем жидкое мыло и стала купать Сашеньку. Усталый мальчик капризничал, но Салихат начала рассказывать сказку, и он, вытаращив на нее удивленные глазенки, тут же успокоился.

Потом она уложила его в уютную постель, которую тоже согрела тремя горячими бутылками с водой, укрыла его самым мягким и легким одеялом, села рядом. Гладила его по курчавой головенке и напевала колыбельную – ту самую, которую когда-то ей пела мама.

Сашенька быстро уснул, а Салихат все никак не могла от него оторваться – осторожно проводила рукой по голове, по нежным, бархатным щечкам, по беззащитной и тонкой шейке и думала о том, что она уже любит, нет, просто обожает, трясется и дрожит над этим ребенком. Над этим чужим ребенком. Впрочем, какой он чужой? Он внук ее любимого мужа.

Когда Салихат вышла из детской – так она сразу назвала Сашенькину спальню, – Дарья курила на крыльце.

– Уснул? – равнодушно спросила она.

Салихат кивнула и счастливо улыбнулась:

– Уснул, маленький. Так набегался за день. А сладкий какой! Невозможно.

Дарья усмехнулась:

– Ага, сладкий. Когда спит зубами к стенке. – Бросила на землю окурок и пошла в дом.

Спасибо она Салихат не сказала. Та подняла с земли окурок и пошла убирать со стола. Молодых уже не было, ушли к себе. На столе стояла посуда и остатки еды.

«Не злись, – уговаривала она себя. – Они гости, они молодые. Все нормально, так у всех».

Легла она далеко за полночь, но перед сном зашла в комнату к Сашеньке. Скинув одеяло и раскинув пухлые ручки, он крепко спал. Она осторожно накрыла его, поцеловала в шелковый лобик и на цыпочках вышла из комнаты. Сердце разрывалось от нежности и любви. И еще почему-то от жалости. И почему?

Почти две недели гостили дети. Салихат, конечно, валилась с ног – с раннего утра ставила пироги, на завтрак заводила мандирмак или пекла блины – пасынок Костя блины обожал.

После завтрака молодые шли на озеро, а Салихат занималась Сашенькой – гуляла с ним, читала ему сказки, играла в машинки. Под старой раскидистой алычой муж сделал внуку песочницу, и он там возился с большим удовольствием. Это был кратковременный отдых для Салихат – она сидела в тенечке на скамеечке рядом и переводила дух.

Ну а потом накрывала обед, кормила разморенных от купания и солнца гостей, убирала со стола, мыла посуду. А молодые тем временем отправлялись в спальню отдыхать. Дарья широко и громко зевала и сообщала, что они очень устали.

Камал был недоволен, жалел Салихат, но делать детям замечания она не разрешала – не дай бог обидятся и уедут. Расстаться с Сашенькой казалось невыносимым. Как она будет жить без него?

Матерью Дарья была равнодушной, а Костик… Нет, он любил сына. Но с бо́льшим удовольствием валялся с книжкой в гамаке, ходил на рыбалку. По вечерам Костя с женой убегали в кино.

Салихат не жаловалась на усталость, она только радовалась этой суматошной, суетной и незнакомой прежде жизни. В доме дети. В доме шум, смех, детский голос. Пусть даже плач – ребенок есть ребенок, даже такой миролюбивый и спокойный, как Сашенька. В доме была жизнь.

Накануне отъезда молодых Салихат собирала гостинцы – банки с соленьями, вареньем и компотами, полбарана из морозилки, три свежезарезанные курицы, здоровая индюшка, сушеные фрукты, полмешка картошки – посмотрела на все это и расстроилась. Не повезут. Конечно, не повезут! Да и кто это потащит?

Но, к ее радостному удивлению, Дарья не возражала:

– Ух ты! Спасибо, тетя! На таких запасах полгода продержимся.

Слово «тетя» Салихат покоробило. Но, как всегда, никому и ничего не сказала. Ну если по правде – кто она ей? Жена свекра. Выходит, тетя.

Но могла бы по имени. Она ж ей не свекровь.

Кстати, по поводу свекрови Костина жена пару раз проехалась: «Не бабка, а черт-те что. С внуком почти не видится. Никакой инициативы. Завезем – сделает козу и сразу видно, что хочется ей одного – чтобы детки поскорее свалили. Ни подарков тебе, ни помощи».

Салихат от комментариев воздержалась, отвела глаза. Но в душе, если честно, порадовалась, хотя тут же устыдилась, отругала себя: «Какая я злыдня! Разве можно такому радоваться?»

Но как расстаться с Сашенькой?

Лежала ночь без сна и все думала. Бедный мальчик. Снова в садик. А там, говорят, дети все время болеют. И воздух в городе, и еда, все отравленное, все искусственное. Всю ночь ворочалась, вздыхала, еле сдерживая слезы.

А утром произошло чудо. Хмурая и какая-то странная, Дарья молча слонялась по дому, растерянно собирала вещи и картинно вздыхала. Спрашивать, что происходит, Салихат побоялась – что лезть к человеку в душу? Может, поссорились с мужем или нездоровится, всякое бывает. А может, на работу неохота – после отпуска всегда сложно.

Вышла на крыльцо – Дарья сидела на ступеньках и курила. Лицо у нее было хмурое и недовольное. Салихат молча присела рядом. Вдруг Дарья расплакалась. Салихат с испугом и растерянностью смотрела на нее и не знала, что сказать.

– Случилось что, Дашенька? – наконец решилась она.

Дарья пробормотала:

– Ничего не случилось. Пока. А как вернемся, так и случится!

– Что случится? Что? – испугалась Салихат. – Говори, не томи.

Но бояться было нечего – только радоваться, ликовать и торжествовать. Дарья осторожно спросила: нельзя ли на время оставить ребенка?

– Понимаете, скоро осень, начнутся болезни и бесконечные сопли, а значит – больничные. По больничным платят копейки, а у нас съемная квартира – со свекровью-то жить невозможно! Да и вообще, тетя… – Дарья снова нахмурилась. – Жалко пацана. В городе даже гулять негде – двора у нас нет. Вы уж меня извините, что я с таким вот вопросом. Но мне кажется… Тут у вас такая красота, такой воздух. Нет, я все пойму и не обижусь, честное слово! В конце концов, вы ему…

Салихат быстро перебила ее, чтобы не услышать окончание фразы:

– Да о чем ты говоришь, Даша? Это будет огромное счастье для нас, одна только радость! И даже не думай переживать и извиняться. Малышу здесь будет чудесно – ну ты и сама это видишь! И вам беспокоиться нечего – у родных деда и… – Салихат осеклась и покраснела.

Но Дарья ничего не заметила. Она не могла поверить своему счастью и все повторяла:

– Правда? Правда вы согласны? Нет, правда?

Счастливая Салихат гладила ее по руке и думала об одном – только бы не передумали! Только бы не поменяли решение! И только бы не подвел Сашенька, только бы не устроил истерику! А спрашивать, хочет ли он остаться, его вряд ли станут – он слишком мал, чтобы принимать решения.

Правда, она бы, Салихат, спросила. Но они – не она. Они без церемоний. Да какая разница, какие они! Важно, что Сашенька останется с ними!

Камал, кажется, обрадовался, но на Салихат смотрел с тревогой – справятся ли они? Точнее, справится ли она? У него работа, основное ляжет, конечно, на Салихат. Но, видя ее светящееся лицо и счастливую улыбку, вздохнул и успокоился – значит, искренне рада. Его Салихат не умеет притворяться. Она такая, как есть.

Сашенька воспринял новость спокойно. А может, не очень и понял, что произошло. Во всяком случае, он довольно равнодушно попрощался с родителями, помахал им ручкой и взял за руку Салихат:

– Пойдем в песочницу, тетя?

Теперь каждый день был наполнен счастьем. Салихат порхала по дому. Кажется, помолодела на двадцать лет. Все ей давалось легко – готовка, уборка, стирка, огород. Думала об одном – поскорее закончить с делами и заняться Сашенькой. Строить куличики из песка, читать ему книжки. Гулять за калиткой – по селу, к озеру, в лесу, собирать цветы.

По дороге с озера заходили на кладбище – привычкам своим Салихат не изменяла. Вместе раскладывали нехитрые лесные колокольчики, алиссум, тиарку, букашник.

Салихат рассказывала о «прадедушке и прабабушке».

Камал торопился с работы, спешил к внуку. Было видно, как за день он успевал соскучиться.

Первое время родители Сашеньки звонили раза два в неделю. Выслушивали новости и успокаивались – выходит, все хорошо.

А очень скоро стали звонить и вовсе раз в десять дней – чего волноваться? Ребенок накормлен, напоен. Не болеет. Ему хорошо – и нам соответственно.

Первый раз они приехали месяца через три. Салихат страшно нервничала – как среагирует Сашенька? Не запросится ли домой в город?

Но нет. Слава богу, малыш был спокоен, не плакал и не бросался к родителям. Не отходил от Салихат и деда. Словом, все обошлось.

Молодые смущенно объявили, что едут на море – удалось скопить немного денег.

– Вы не возражаете?

– Какие возражения? Езжайте с богом! И про нас не думайте и не беспокойтесь! Сами видите – у нас все хорошо!

Костя с Дарьей облегченно выдохнули.

И снова были собраны баулы и сумки, гостинцы. Дети пробыли недолго, три дня. И только тогда, когда они уселись в машину и она медленно отъехала от дома, Салихат успокоилась. Ну, слава богу, пронесло! Никто не забрал у нее мальчика. И зря она волновалась.

Впрочем, волноваться и бояться она не переставала – каждый день ждала, и сердце замирало от страха – а вдруг? Вдруг молодые решат, что не дело жить ребенку без отца и матери? Нет, понятно, что так им удобно. Но вдруг? Не залезешь же в голову другому человеку. Так с этим страхом и жила. Два чувства были – счастье и страх. Да так, наверное, всегда – всегда они ходят рядом. Потому что если есть счастье, то обязательно присутствует страх, что это счастье закончится.

Конечно, она уставала. Еще бы: годы, как ни крути. Поди повертись по дому, да еще и маленький ребенок. Ему нужно внимание, без этого никак. Но ребенком Сашенька был спокойным и послушным. Всегда с ним можно было договориться и все разногласия решить мирно. Радостью он был невозможной. И невозможным счастьем.

Она видела, как Камал благодарен ей за внука. Переживая за нее, понимая, как ей тяжело, Камал стал уговаривать отдать Сашеньку в детский сад. Ох, как же Салихат возмутилась! Даже кричала – кажется, впервые в жизни. Впервые они так крепко поссорились, и впервые она не разговаривала с ним утром. Молча накрыла завтрак, молча собрала еду с собой, молча ушла на кухню. Больше к этому разговору Камал не возвращался.

Так они прожили почти шесть лет. Со временем страх отступил – Салихат поняла, что Сашеньку забирать никто не собирается. А уж когда узнала, что Дарья ждет ребенка, совсем расслабилась. Теперь будут заниматься новым ребеночком, и Сашенька им ни к чему, он теперь только ее. Нет, не так, конечно: ее и Камала, который обожал внука больше жизни.

Но так, как любила его Салихат… Высказать – слов не хватит. Сказали бы жизнь отдать за него – ни секунды бы не раздумывала. Что ее жизнь без Сашеньки?

Салихат почти успокоилась. А выходит, что зря. Жизнь не дает долгих послаблений. И как она могла про это забыть?

Заболел Камал. Салихат поняла – дело серьезное. Стало тяжело ходить. Появились отдышка, слабость. Чуть что он ложился на диван отдыхать. Поехали в город к врачу.

– Сердце, – подтвердил тот. – Стенокардия. Надо делать операцию. Желательно в Москве. Да, сложно. Но что делать? Жить хотите? Тогда вперед!

От врача вышли совсем расстроенные.

Муж впал в тоску, лег на диван и отвернулся к стене. Даже Сашенька перестал его волновать. «Мужчины, – вздыхала Салихат, – болеть не умеют. Нет у них терпения на болезнь, ломаются, как сухие ветки». Вспомнила отца – как тот не хотел бороться и ждал смерти. И как боролась мама! До последнего боролась, до конца! Потому что боялась оставить дочку сиротой. А у мужчин этого страха нет.

Камала она уговорила, списалась с московской больницей, собрали все справки, их поставили на очередь.

Муж волновался – а что с внуком? Брать ребенка с собой – глупо. Где он там будет? В больнице с Салихат? Оставить здесь не с кем. Отдать родителям? Вот здесь Салихат была тверже скалы:

– Нет, ни за что на свете! Поедет с нами в Москву! Ничего, как-нибудь справимся!

Муж уговаривал, взывал к разуму:

– Одумайся, Салихат! Не место в больнице ребенку. Отвезешь в город, отдашь детям. А вернемся – заберем.