– А живут они все там же, на Дмитрия Ульянова?
– Да.
– Знаешь, когда я был в Москве, я поехал туда, к тому дому… Стоял и думал: поднимись, позвони в квартиру… Но я не смог. Мне помешала гордость. Я слишком гордый, Глаша. Тут совсем недавно приезжал один мой друг, армянин, чудесный мужик. Он получил какое-то громадное наследство и предлагал дать мне эти пресловутые сто тысяч… На какой угодно срок, и еще предлагал работать с ним. Его покойный родственник вместе с деньгами завещал ему галерею армянского искусства… А я никогда даже не был в Армении… А ты?
– Я была! Совершенно удивительная страна… Там есть храм, высеченный в скале, Гехард, и там при мне пела девушка… маленькая, некрасивая, даже немножко нелепая… Но она пела как ангел. Я стояла там, слушала, у меня непроизвольно лились слезы… Знаешь, это были слезы счастья…
– Надо же… вот какая ты…
– И ты от всех его предложений отказался, как ты полагаешь, из гордости? Это не гордость, а гордыня… Значит, ты любишь свою даму-патронессу?
– Я тебя люблю, дура!
– А твоя пресловутая гордость позволяет тебе жить с этой женщиной? Или ты отдаешь ей долг натурой?
– Сволочь! Какая же ты сволочь! – выкрикнул он, швырнул на столик деньги и убежал.
Да, я здорово перегнула палку! Меня душила ревность… Но за такие слова можно возненавидеть женщину. Ужасно… Я все испортила! Но в сущности я ведь права? Ему друг предлагает помощь, а он, видите ли, гордый! А спать с бабой, которой ты должен, гордость позволяет? Значит, ты просто не хочешь ничего менять в своей жизни… А зачем мне такой? Любит он меня, видите ли… И родителей мучает… Подумаешь, двадцать лет назад не поняли его устремлений… Майоль недоделанный. Я залпом выпила второй стаканчик текилы. И тут позвонила Марьяша.
– Ну, что у тебя? – спросила она.
– Марьяшка, я такая идиотка…
– Тебе хреново?
– Да уж…
– А ты все в том же кафе?
– Да.
– Я через пять минут буду!
И действительно, она появилась через пять минут.
– Что случилось? На тебе лица нет!
– Ох, Марьяшка, чего только ни случилось… Ну, для начала, он действительно Котя Борисов.
– Ой! А еще что?
И я пересказала ей весь свой разговор с Котей-Мирославом.
– Обалдемон! Но ты и впрямь идиотка! Разве можно мужику такие вещи говорить? Немыслимо!
– Да я понимаю, он прав, я сволочь!
Марьяша вдруг задумалась. Потом пристально посмотрела на меня.
– Глашка, я, кажется, сообразила…
– Что?
– Знаешь, почему он не может уехать от этой бабы?
– Ну и почему?
– Потому что он разведчик!
– Какой разведчик? Ты что?
– Разведчик-нелегал! И связан с этой бабой… Она тоже разведчица… Ну и куда ему деваться?
– Да ну, ерунда! Ты начиталась шпионских романов. Тогда зачем он со мной вообще связался? Сидел бы тихесенько со своей мочалкой…
– Никакая она не мочалка, а очень даже элегантная дама!
– Элегантная мочалка! Или кошелка!
Я заревела.
– Перестань реветь, ничего не потеряно! Позвони ему и извинись.
– Не могу!
– Почему это?
– Гордость… – вздохнула я.
– Женская логика!
– Да я все понимаю… Мне так тошно, Марьяшенька! И что мне делать с тем, что выяснилось? Говорить его родителям?
– А скажи! Ты его нашла, и пусть теперь они сами.
– Ох, не знаю…
– Нет, надо не так! Скажи своему Кремеру, а он уж подаст это как результат своей безупречной работы. Уверена, он и без твоей помощи нашел бы его через пару недель…
– Вообще-то да… Это здравая мысль. А насчет разведчика – чепуха!
– Конечно, чепуха! – легко согласилась Марьяна. – Ну, все, хватит тут торчать! Пошли, пройдемся, пообедаем где-нибудь.
– Я хочу в Москву!
– Завтра будем в Москве. Большое дело!
Мирослав был вне себя! Что я наделал! Открыл душу перед практически незнакомой девицей, признался во всем, она растрезвонит родителям, и тут такое начнется… Не хочу! Права была Анетта, не стоило мне ездить в Москву, ох не стоило. Не встретил бы там ее и вскоре забыл бы о девушке из Шёнефельда, как пить дать забыл бы… А теперь… Она расковыряла все мои болячки, обвинила в гордыне, а гордыня тяжкий грех… Но как она хороша… Какая женственность в сочетании с жестокостью. Какими они бывают жестокими, эти бабы… Внутри все болит…
Он купил бутылку виски, взял такси и не пошел в дом, а сел на пол в своей мастерской и из горла стал пить виски. Но то и дело возвращался мыслями к сегодняшнему разговору. Мама, видите ли, очень одинока… А я не одинок? У нее есть отец, а у меня кто? Даже собаки нет. Я мечтал завести собаку, так мадам не позволила. Она, извольте радоваться, боится собак! Ненавижу! Всех баб ненавижу! Он опустошил бутылку на две трети и заплакал. Ты урод, Котя, и Мирослав твой тоже урод… то есть в одном лице, моем лице, целых два урода… упустил свою синюю птицу… Она больно тебя клюнула, а ты спасовал… Говнюк! Он допил бутылку, повалился и уснул мертвым сном.
Он проснулся уже утром. Отчаянно болела голова. Он был прикрыт пледом. Бутылка исчезла. Ага, значит, здесь была Анетта, дама-патронесса, как ее назвала моя синяя птица… И не стану я делать этот дурацкий тет-а-тет. Безвкусная, мелкая и пошлая идея. Вообще не надо добиваться сходства с реальностью. Я сделаю синюю птицу… Только она будет голубой… Впрочем, надо еще подумать. А сейчас встать, принять душ, побриться, Анетта наверняка ждет меня к завтраку. Она, конечно, встретит меня хмурым взглядом, отругает… Ну и черт с ней, а я скажу ей, что основной темой моей выставки будут птицы. Разные птицы. И называться эта серия будет «Птицы моей жизни». Он так воодушевился этой идеей, что всю хандру и похмелье как рукой сняло!
– Мирек, что это было? – строго спросила Анетта. – Куда ты вчера девался и с какой радости напился до состояния риз?
– До положения риз, а не состояния! – поправил он ее.
– Неважно!
– Нет, это важно! Это чистейшая безграмотность. Недаром твоя фамилия Нечитайло!
– Так, ты хамишь, значит, виноват… Так все-таки с чего это ты так набухался? Такое выражение тебя устроит?
– Считай, это кризис среднего возраста, – буркнул он.
– Хорошо, буду так считать, – неожиданно легко согласилась она.
Он удивился. Хотя ему очень хотелось поссориться. И несколько дней не разговаривать, тогда она даст ему передышку, и он сможет работать день и ночь над своими птицами… Он уже дрожал от нетерпения, так ему хотелось работать. А она хорошо его знала. Видела, как он мнет пальцами салфетку, как торопливо ест. Это всегда было свидетельством того, что ему не терпится начать работу.
– Я вижу, ты придумал что-то новое, да? И горишь желанием поскорее взяться за работу? А не скажешь, что это будет? Да, а как твой сервизик в цвет глаз пароходной буфетчицы?
– Да нет, не стану я это делать, никому это не нужно… Я задумал такую серию, что ли… Птицы…
– Птицы? – удивилась Анетта.
– Да. Птицы моей жизни…
– И много этих птиц?
– Еще не знаю… Как пойдет.
– А птицы – это твои женщины?
– Не только…
– А я там буду? – кокетливо осведомилась Анетта.
– Обязательно… Прости, я сейчас пойду работать. Думаю, в Копенгагене это произведет фурор.
– Я даже не сомневаюсь. Иди, конечно. Обед тебе Стина принесет в мастерскую.
– Спасибо.
Когда он с головой погружался в работу, то забывал обо всем, мог не есть хоть двое суток. Триста метров, отделявших мастерскую от дома, он бежал бегом. Он ни о чем уже не думал, руки дрожали от нетерпения. Он сейчас не помнил ни о Глаше, ни о вчерашнем разговоре. И едва пальцы коснулись глины, как они перестали дрожать, на душе стало легко и радостно в предвкушении удачи.
– Господи, Глашенька, что с вами? – воскликнула Евгения Давыдовна. – Что-то случилось? На вас лица нет!
– Да ничего страшного, так, мелочи жизни, – вымученно улыбнулась Глаша. И взялась за работу.
У девушки какие-то любовные передряги, подумала Евгения Давыдовна. Жаль ее, какая-то она неприкаянная.
А вечером я позвонила Грише.
– Кремер, считай, гонорар уже у тебя в кармане.
– Не понял.
– Я нашла Константина Борисова.
– Мать честная, где?
– В Швеции. Точного адреса не знаю, но он живет в поместье некой Анетты Бергстрем.
– Вот что, подруга, я сейчас к тебе заеду, и ты мне все расскажешь.
– Давай, заезжай.
Он примчался через сорок минут.
– Привет! Ты голодный?
– Как волк! Но сначала о деле. И с какой это стати я буду получать гонорар, если его нашла ты?
– А я не хочу в этом участвовать. Тебя просили найти и ты нашел. А я тут сбоку припека.
Марк пристально посмотрел на нее.
– У тебя с ним что-то было?
– Ничего не было.
– Тогда рассказывай! – потребовал Марк.
– Хорошо, – согласилась я. – Помнишь, ты прислал мне три фотографии?
– Естественно, помню.
– На одной из них я увидела человека, которого знаю. Его зовут Мирослав Гончар, он керамист, что ли… Не важно. Но я думала, этого не может быть, там мало что сходится, одним словом, мы с подругой полетели на два дня в Стокгольм, я позвонила ему, мы встретились, и выяснилось, что это и есть Константин Борисов.
– Круто! Но гонорар пополам!
– Глупости! Пойми, я просто не хочу оказаться в эпицентре этого семейного землетрясения. Мне это не надо. И потом, я убеждена, что ты и без меня через неделю нашел бы его.
– Ну, дело хозяйское, но я все же приглашу тебя в хороший ресторан поужинать.
– Принимается!
– А пока что ты меня покорми. Обещала ведь.
– Да не вопрос!
– Ну спасибо тебе, подруга! Может, пойдешь ко мне в помощницы?
– Нет, Гриша, не пойду.
– Послушай, а откуда ты этого типа знаешь?
– Он однажды меня спас.
– От чего спас?
Я рассказала.
– Ага, уверен, что он сам когда-то этим промышлял… Иначе не сделал бы столь далеко идущих выводов.
– Да, он мне признался.
– А в любви не признался?
– Кремер, это уже не твое дело.
– И все-таки?
– Это не имеет значения. Я с ним порвала, хотя и рвать-то было нечего…
– У него интересное лицо, бабам такие нравятся. Но, впрочем, меня это действительно не касается. Просто не советую… Знаешь, такие типы с художественными талантами и криминальным прошлым – это не то, что нужно такой девчонке, как ты…
– Я и сама уже это поняла.
Но избежать землетрясения мне все же не удалось. Мне позвонила Людмила Арсеньевна.
– Глашенька, мне надо с вами увидеться. Очень-очень надо.
– Что-то случилось?
– Он нашел Котю! И вы были правы: его теперь зовут Мирослав Гончар и он живет в Швеции. Глаша, можно я вечерком к вам заеду на полчасика, скажу Андрею… Впрочем, это не важно.
– Конечно, приезжайте, а Андрей Олегович уже знает?
– Пока нет. Я не знаю, как ему сказать… Я тут придумала одну штуку… Так я заеду к вам после работы? Говорите адрес!
Господи, как мне хотелось бы забыть об этом человеке, но не дают… И что я скажу его матери? Какую еще штуку она там придумала?
Ох, как тесно судьба сплела меня с этим семейством. И я искренне привязана к старикам. И этот Майоль недоделанный снится мне и мешает жить…
Людмила Арсеньевна помолодела лет на двадцать. Глаза сияли.
– Глашенька, деточка, я так счастлива, спасибо вам, дорогая моя! Я, как вас впервые увидела, сразу поняла, какую хорошую добрую девочку нашел Андрей Олегович. Да еще и внучку профессора Юрлова! Вот, Глашенька, я так благодарна вам, и в знак моей благодарности хочу подарить вам вот эту штучку.
Это был кулон – на белом перламутре лежала крупная совершенно неправильной формы черная жемчужина.
– Как красиво!
– Эту жемчужину нашел где-то в Полинезии один мой знакомый.
– Как нашел?
– Ну как вообще находят жемчуг? Нырял и нашел. И подарил мне.
– Людмила Арсеньевна, мне ей-богу же неудобно!
– А вам удобно дарить миски моему коту, находить для меня частного детектива и вообще… – У нее вдруг потекли слезы. – Я всегда хотела дочку… И к вам отношусь как к дочке. Не обижайте меня, Глаша! Возьмите кулон!
– А Андрей Олегович не удивится, увидев на мне этот кулон?
– Андрей Олегович никогда его не видел, – с тонкой усмешкой проговорила Людмила Арсеньевна.
– Хорошо! Спасибо огромное!
Я надела кулон.
– О, как вам идет!
– Да, здорово… Спасибо еще раз.
– Глаша, а теперь самое главное… Я Андрею пока ничего не сказала про Котю.
– Почему?
– А я не знаю, как он отреагирует… И я вот что решила… Когда вы с Андреем уезжаете?
– Послезавтра летим в Лиссабон, а потом в Мадрид. Поездка займет четыре дня.
– Великолепно! А я полечу в Стокгольм и встречусь с Котей…
– Ох!
– Кремер дал мне его телефон и даже адрес.
– Ох, Людмила Арсеньевна… И вам не страшно?
– Еще как страшно! – Она перешла на шепот. – Но иначе я не могу… Я должна наконец его увидеть… Постойте, Глаша, а откуда вы знаете этого Мирослава Гончара?
– А вот, кстати, его работа, – я поставила на стол кувшин.
– Шутите?
– Какие шутки! Этот кувшин был на выставке, мне он страшно понравился, и Мирослав… мне его подарил…
– Он влюбился в вас?
– Да нет, просто расщедрился на радостях, выставка имела большой успех в Москве.
– Он был в Москве… – она нежно погладила кувшин.
– Хотите, я вам его подарю?
– Нет, Котя ведь подарил его вам…
– Но вы же…
– Нет-нет, я не возьму, деточка. Я ведь скоро увижу его и, надеюсь, он покажет мне и другие свои работы…
Я схватила свой телефон, нашла в нем фотографию с четырьмя амфорами.
– Вот, взгляните!
– И это сделал мой сын? Да… Мне нет прощения… Какая я мать? Я не только не заметила его таланта, а их у него, похоже, было много… Он в юности хотел петь, у него был неплохой голос, но нам с Андреем это казалось юношеской блажью… Я попросила свою подругу, работавшую в Гнесинке, сказать ему, что с такими данными ему нечего ловить… Тогда он подался в Саратовскую консерваторию, мы об этом узнали…
– И ваша подруга помогла ему провалиться и там?
– Да. Потом она честно мне призналась, что большого певца из него не вышло бы, голос был невелик… А в те годы что его ждало бы? Разве что рестораны…
– А он, кстати, пел в ресторанах и даже имел большой успех.
– Серьезно? Но тут я хотя бы знала… Но гончарное дело… В раннем детстве он неплохо лепил из пластилина, а потом забросил… Но я все равно рада, что он занимается искусством, а не связался с криминалом…
Я не стала ей говорить, что и эта чаша его не миновала.
Она все не сводила глаз с четырех амфор в моем телефоне.
– Глаша, а вы не знаете, он сделал только амфоры или танцовщиц тоже он нарисовал?
– Он, конечно, он!
– Я так перед ним виновата… Но я поеду, буду молить о прощении…
Она плакала, у меня сердце заходилось от жалости. И вдруг она подняла голову и сквозь слезы посмотрела на меня.
– Скажите, Глаша, а он… он вам нравится?
– Но я же его почти не знаю. Он… красивый… обаятельный… Но, по-видимому, жестокий человек… одержимый гордыней…
Но она почти не слушала меня, захваченная какой-то своей мыслью.
– Знаете, чего я хотела бы больше всего на свете? Чтобы Котя женился на вас! Да-да, я убеждена, вы были бы чудесной парой! А вы… вы видели эту женщину… Ну, с которой он живет?
– Да, видела однажды.
– И какая она?
– А я вам сейчас покажу!
Я порылась в телефоне и на Яндексе нашла сведения об Анетте Бергстрем, шведской галеристке.
– Вот, пожалуйста!
– Но она же намного старше… Ей уже пятьдесят, а ему еще и сорока нет… Элегантная дама… И хищная… Закогтила моего мальчика…
– Ну, она сделала ему имя. Создала условия, построила мастерскую, – попыталась я не настраивать Людмилу Арсеньевну против этой женщины перед поездкой в Швецию. Мало ли как там все сложится, вдруг ее пригласят в дом… Мать все-таки… – Не накручивайте себя перед поездкой. Какая жалость, что я не могу с вами поехать! Мне страшно за вас…
– Глаша, но Котя ведь не монстр какой-то, он просто обиженный мальчик…
– Послушайте, Людмила Арсеньевна, а зачем вам туда лететь? Позвоните ему по скайпу, попросите прощения, вообще скажите все, что считаете нужным и еще… предложите…
Я запнулась.
– Что предложить?
– Что приедете, если он захочет. А так вот, наобум Лазаря, не нужно ехать.
Она озадаченно на меня посмотрела.
– А в самом деле… Так лучше… Вы правы, Глаша, какая вы умная! А я, старая дура, собралась сразу мчаться туда. Абсурд! Только я по скайпу не буду звонить… Вдруг увижу, что он все еще сердится… Нет, лучше просто… Глаша, а можно я прямо сейчас ему позвоню? Из другой комнаты. Мне будет не так страшно…
– Господи, ну конечно звоните отсюда! Только обо мне ничего не говорите, не нужно.
– Хорошо, не скажу! Глаша, дайте мне стакан воды, пожалуйста, а то в горле пересохло…
Я принесла ей воды, а сама ушла на кухню, и плотно прикрыла за собой дверь. Ее не было минут десять, наверное.
Наконец она появилась, вся красная, растерянная.
– Что? – бросилась я к ней.
– Я не поняла…
– Господи, чего вы не поняли? – испугалась я. – Он что, вам нахамил?
– Нахамил? Нет… Он взял трубку, мне показалось, он уже был заранее раздражен. Я сказала: «Котя, мальчик мой», он довольно долго молчал, потом хрипло сказал: «Мамочка, это ты?» Ну, я стала просить прощения, разревелась, конечно, а он стал говорить, что все давно простил, не сердится на меня, рад, что я позвонила, очень хочет увидеться, но сейчас у него какая-то сверхсрочная работа, он даже на день не может вырваться. А потом вдруг спросил, откуда у меня его телефон. Я сказала про частного сыщика, а он как-то странно хмыкнул и сказал: «Сделаю вид, что поверил»…
– Понятно. И что теперь?
– Я не знаю…
– Он обещал вам позвонить?
– Я не поняла… Я так волновалась… Но главное – он простил… Значит, я смогу через какое-то время опять ему позвонить… Господи, Глаша, как хорошо, что вы меня удержали от поездки! Знаете, день, когда вы появились в нашей с Андреем жизни, был поистине счастливым днем. И не только из-за Коти… Андрей раньше возвращался из поездок страшно раздраженным, иной раз даже злым, а теперь это другой человек, спокойный, я бы даже сказала, умиротворенный, независимо от результата переговоров. Это вы, Глаша, так на него действуете. Глаша, имейте в виду, если вам что-то понадобится, я всегда вам помогу, если это будет в моих силах…
Я вызвала ей такси и проводила до машины. Мне показалось, что она успокоилась.
А на другой день мне позвонил Игорь.
– Привет, как дела?
– Да ничего… Жива.
– Слушай, надо поговорить.
– Надо – поговорим.
– Давай сегодня где-то поужинаем. Я заеду за тобой в контору. Идет?
– Идет. Что-то случилось?
– Все при встрече.
Голос у него был измученный.
И вид тоже! Когда я села к нему в машину и посмотрела на него, то испугалась. Краше в гроб кладут!
– Игорь, что?
– Да сестрица твоя…
– Что?
– Я был в Америке. Хотел повидать Валечку…
– Повидал?
– Повидал, – хмыкнул Игорь. – Ребенок не говорит уже по-русски, меня не узнала… О тебе так называемая сестра даже не спросила. И разрешила увидеть Валечку только потому, что ее салат оливье оказался добродушным малым.
– Постой, ты сказал, что был в Америке? Они теперь уже не в Канаде?
– Да, в штате Вермонт. У них шикарный дом. Даже с бассейном. Сбылась мечта идиотки. Знаешь, я не понимаю, как я мог на ней жениться… И ведь любил ее… А тут глянул и не понял… ничего не понял… Она же… в ней так мало человеческого… И невозможно поверить, что вы родные сестры… Небо и земля! Но это все чепуха! Хуже всего то, что Валечка уже совершенно чужой ребенок. Я тут недавно посмотрел «Американскую дочь» Шахназарова… Там девочка все-таки узнала отца. Я думал, и Валечка узнает… Нет, не узнала. И вообще ей мое появление было как-то пофиг. Вот и выходит… Мне уже сорок два, а жизнь мне эта история сломала. Я во всех бабах подозреваю склонность к предательству.
– Брось, Игорь, просто Гелька страшная сука и всегда была такой, но далеко не все бабы предают…
– Ты единственная, в ком я уверен.
– Но я же не твоя баба, – засмеялась я.
– А может, не поздно это исправить, а?
– Брось, Игорек, ерунда это…
– А у тебя кто-то есть?
– Сама не знаю.
– Как это не знаешь?
– Да так…
– Он женатый?
– Формально нет. Да ну, не хочу я о нем говорить.
– А может, надо набить ему морду? Ты скажи, я набью, как нечего делать!
– Вообще-то хотелось бы, но беда в том, что он живет в Швеции.
– Ты влюбилась в шведа?
– Нет, он русский.
– Живет со шведкой?
И вдруг я почувствовала, что надо все рассказать Игорю, вдруг он что-то присоветует в этой идиотской ситуации?
– Глашка, ты чего так на меня смотришь? – улыбнулся он. – Как будто прикидываешь, гожусь я тебе в мужья или же нет?
– Даже не рассматриваю такой вариант, – отрезала я. – Мне просто необходимо рассказать тебе кое-что…
– О своей сестрице?
– Да нет! Она тут вообще ни с какого боку. Понимаешь, я встретила одного человека…
И я рассказала ему всю историю Мирослава Гончара, то бишь Константина Борисова.
Он слушал, буквально затаив дыхание. И ни разу меня не перебил.
– Ну, что скажешь?
– Да, Глашка, попала ты… Тебе небось тут всех жалко – и мужика, и родителей… Так?
– В общем-то да…
– Ну, если так, выходи за него замуж и все будут счастливы, все трое Борисовых.
– А я?
– Ну и ты, конечно, тоже. Ты же их всех любишь уже и жалеешь тоже всех.
– Нет, этого гончара я не жалею! За что его жалеть? За то, что продался богатой бабе?
– Да не продался он… – поморщился Игорь. – Парень метался, не мог себя никуда приткнуть… Талант свой не мог применить, по-видимому, был в отчаянии, раз решился петь в кабаках… А тут дамочка, интересная, богатая, с пониманием, предложила ему такую лафу… И она-таки помогла ему сделать имя, устраивает его выставки, он сам, скорее всего, этого не умеет. Многие художники и музыканты нуждаются в меценатстве, вон у Петра Ильича была фон Мекк…
– Но Петр Ильич с ней, кажется, не спал.
– Ах вот в чем дело! Это попросту ревность, Глашка.
– Не знаю…
– А ты-то с ним спала?
– Нет!
– Но очень хочешь?
– Да ничего подобного!
– Ладно, замнем для ясности, – засмеялся Игорь. – Вот увидишь, все у тебя с ним будет хорошо. Он вернется в лоно семьи, и вы еще нарожаете кучу детишек. Ты пораскинь своими бабскими мозгами, как все у тебя на это семейство завязано. Неспроста это, ох, неспроста! Но перспективы у тебя самые радужные.
– Да ладно… перспективы… Ерунда!
– Поживем – увидим.
Время шло. От Мирослава не было ни слуху ни духу. Зато на работе я стала замечать, что один из заместителей Андрея Олеговича Дмитрий Павлович Крутояров начал оказывать мне явные знаки внимания. Это был весьма приятный мужчина, пожалуй, даже красивый, лет сорока двух, недавно разошедшийся с женой.