Молча убрав нож, Эггер посмотрел прямо в лицо старику и старухе, а те, широко распахнув глаза, не сводили с него взгляда.

– Ах, господин мой хороший! – продолжал старик, и казалось, что в глазах его стоят слезы. – Всю ночь мы бродим по этим горам, а тут одни камни кругом!

– Одни камни! – подтвердила старушка.

– Камней больше, чем звезд на небе!

– Господи, помилуй нас.

– Мы заблудились!

– Кругом одна лишь темная, холодная ночь, куда ни посмотри.

– И камни, – повторил старик, и тут на глазах у него действительно выступили слезы, а потом капельками, одна за другой, покатились по щекам и шее. Его жена умоляюще смотрела на Эггера.

– Мой муж уже собирался лечь и умереть прямо тут!

– Фамилия наша Рошкович, – заговорил старик. – Мы женаты уже сорок восемь лет. Это ведь почти полвека! Прожив вместе так долго, точно знаешь, что ты значишь для супруга и что супруг значит для тебя, понимаете, господин мой?

– Не совсем понимаю, – ответил Эггер. – К тому же никакой я не господин. Но, если хотите, могу отвести вас вниз, в долину.

Они спустились в деревню, и старик Рошкович заключил сопротивляющегося Эггера в объятия.

– Спасибо вам, – растроганно сказал он.

– Да, спасибо, – повторила его жена.

– Спасибо, спасибо!

– Ладно уж, ладно. – Эггер отступил на шаг назад.

Боязливость и отчаяние пожилых супругов развеялись еще тогда, когда они стали спускаться с пика Пропасти, а с первыми лучами солнца их усталость как ветром сдуло. Эггер показал им, как пить росу с горной травы, они утолили жажду и почти все время шли вслед за ним, тараторя как малые дети.

– Мы хотели вас кое о чем попросить, – начал старик. – Не покажете ли нам какие-нибудь тропы? Вы, кажется, ориентируетесь на этой местности, как в собственном палисаднике.

– А для нашего брата вылазка в горы – нелегкая прогулка, – подтвердила его жена.

– Это займет только день-другой. Хотим подняться в гору и спуститься обратно, вот и все. Об оплате даже не задумывайтесь, мы не хотим оставить о себе плохое впечатление. Ну, что скажете?

Эггер задумался о работе, предстоящей в ближайшие дни. Надо порубить на дрова несколько бревен, заново вспахать картофельное поле, где из-за дождя случился оползень. Он с ужасом представил рукоятку плуга, от которой не спасают даже самые жесткие мозоли и уже через несколько часов кожа ладоней начинает пылать.

– Да, – ответил Эггер. – Кое-что могу показать.

Целую неделю Эггер водил стариков по разным тропам, все усложняя и усложняя маршрут, показывал им красоты края. Такая работа доставляла ему радость. Он с легкостью ходил по неровной поверхности гор, а воздух на высоте сдувал все хмурые мысли прочь. Кроме того, они переговаривались лишь изредка – с одной стороны, потому что не находилось тем для разговора, а с другой – потому что его спутники и так поспевали за ним, дыша тяжело и со свистом, а тут уж точно не захочешь говорить о чепухе.

По прошествии недели, во время бурного прощания пожилой четы с Эггером, Рошкович сунул тому несколько купюр в карман куртки. И у мужа, и у жены в глазах стояли слезы, когда они, сев ранним утром в автомобиль, помчались по шоссе в направлении своего дома и исчезли в тумане.

Это новое дело пришлось Эггеру по душе. Потому он занял пост на главной деревенской площади, прямо у фонтана, и, смастерив табличку, содержащую самые необходимые сведения и в то же время способную заинтересовать туристов, стал ждать.

ЕСЛИ ВЫ ЛЮБИТЕ ГОРЫ – ВЫ ОБРАТИЛИСЬ ПО АДРЕСУ!Я провел всю жизнь на природе и готов предложить:походы с багажом или без;
прогулки (на полдня или целый день);
скалолазание;
маршруты для прогулок в горах
(для пожилых людей, инвалидов и детей);
экскурсии в любой сезон (если позволяет погода);
встречу восхода (для жаворонков);
встречу заката (только в долине, в горах слишком опасно).
Горы на пользу и телу, и духу!(ЦЕНА ДОГОВОРНАЯ, НО – НЕДОРОГО!)

Очевидно, табличка производила впечатление, потому что с самого начала дела пошли как надо, и у Эггера уже не было причин соглашаться на труд подсобного рабочего. Как и прежде, он часто вставал еще до рассвета, только теперь он шел не на пашню, а поднимался высоко в горы и наблюдал восход солнца. Лица туристов словно светились изнутри, когда на них попадали первые лучи солнца, и Эггер убеждался, что они счастливы.

Летом Эггер часто уводил туристов далеко за ближайшие горные хребты, а зимой ограничивался лишь прогулками на широких снегоступах, но утомляли они не меньше. Он всегда шел первым, высматривал возможные опасности, слушал, как сзади пыхтят туристы. Ему нравились эти люди, хотя некоторые из них пытались научить его жизни и вели себя как-то по-идиотски. Он знал, что высокомерие как ветром выдует из их горячих голов, оно испарится вместе с по́том после двухчасового восхождения, и не останется ничего, кроме благодарности за то, что они добрались до вершины, да пронизывающей до костей усталости.

Бывало, Эггер проходил мимо старого своего участка. На месте, где прежде стоял его дом, за много лет образовался каменный вал. Летом между глыбами пробивались цветы белого мака, а зимой дети катались с вала на лыжах. Эггер наблюдал, как они со свистом съезжают по склону, с радостным криком отрываются от земли, взлетая на миг в воздух, а потом ловко приземляются или пестрыми шариками кувыркаются в снегу. Он вспоминал порожек, где они с Мари так часто сидели вечерами, решетчатую калитку, закрывающуюся на простой крючок: Эггер сам его сделал, согнув длинный стальной гвоздь. А после лавины калитка пропала, как и множество других предметов, снег растаял, но они так и не нашлись. Вещи просто исчезли, словно и не существовали вовсе. Эггер ощущал, как в сердце нарастает тоска. Ведь сколько всего Мари еще могла сделать в жизни, куда больше, чем он даже мог себе представить.

Во время походов Эггер большую часть времени молчал. «Открывая рот, закрываешь уши», – любил повторять Томас Матль, и Эггер разделял этот взгляд на вещи. Вместо того чтобы говорить, он охотно слушал запыхавшихся туристов: благодаря их непрерывной болтовне он постигал тайны чужих судеб и точек зрения. Очевидно, в горах люди искали нечто такое, что казалось им давно утраченным. Эггеру ни разу так и не удалось понять, о чем именно шла речь, но с годами он все больше убеждался, что туристы, в сущности, следовали горными тропами не за ним, а за какой-то неведомой, неумолимой тоской.

Как-то раз, во время короткого привала на вершине Двадцати, дрожащий от волнения юноша схватил Эггера за плечи и воскликнул:

– Неужели вы не видите, до чего тут чудесно?!

Глянув в восторженное лицо туриста, Эггер ответил:

– Вижу, но скоро начнется дождь, и как только случится оползень, с красотой будет покончено.

Лишь однажды за все время работы проводником в горах Эггер чуть было не потерял человека. Это произошло весенним днем в конце шестидесятых, ночью зима ненадолго вернулась в горы, а Эггер собирался отвести маленькую группу по тропе, откуда открывается панорамный вид на новый горнолыжный подъемник с четырехместными сиденьями. Проходили по мостику над Бедняковым ущельем, как вдруг одна полная дама поскользнулась на сырых досках и потеряла равновесие. Эггер шел прямо перед ней и увидел краем глаза, как та стала размахивать руками, а потом одна ее нога взлетела в воздух, словно кто-то дернул за невидимую веревку. Ущелье было глубиной в двадцать метров. Эггер бросился к туристке, та заваливалась назад, а потому лицо ее отдалялось с каждым мигом, и казалось, будто оно выражает глубокое благоговение. Она упала на спину, Эггер услышал треск древесины. Но за секунду до того, как она едва не перелетела через перила и не сорвалась в пропасть, Эггеру удалось схватить ее одной рукой за ногу, оказавшуюся как-то странно мягкой, а другой – за рукав, он вытянул ее обратно, а потом она, лежа на спине, будто с удивлением молча рассматривала облака.

– Все чуть было не кончилось скверно, – сказала туристка, взяв Эггера за руку и приложив ее к своему лицу, а потом улыбнулась.

Эггер испуганно кивнул. Щека на ощупь была влажной. Ладонью он чувствовал едва заметную дрожь, само прикосновение казалось ему неуместным. Он вспомнил один случай из детства. Как-то раз Кранцштокер разбудил одиннадцатилетнего Эггера посреди ночи, чтобы тот помог принять роды у коровы. Несколько часов корова изо всех сил старалась отелиться, беспокойно ходила кругами, до крови раздирала о стену свою морду. Наконец она с глухим шумом улеглась на бок, в солому. В мерцающем свете керосиновой лампы маленький Эггер увидел, как корова закатила глаза, а из-под хвоста у нее отошли вязкие воды. Как только показались передние ноги теленка, просидевший все это время на своей табуретке крестьянин встал и засучил рукава. Но теленок больше не двигался, и корова лежала тихо. Но вдруг подняла голову и замычала. От этого звука сердце Эггера объял леденящий ужас.

– Помер, – объявил Кранцштокер, и вместе они стали вытаскивать мертвого теленка из тела матери.

Эггер держал теленка за шею. На миг ему показалось, что, прикоснувшись к мягкой и влажной шкурке, он почувствовал кончиками пальцев пульс, буквально один отрывистый толчок. Эггер задержал дыхание, но больше ничего не почувствовал, и крестьянин вынес расслабленное тельце на улицу. На дворе уже светало, а маленький Эггер остался в хлеву, мыл пол, вытирал соломой коровью шкуру и думал о теленке, чья жизнь оборвалась с единственным ударом сердца.

Полная дама улыбнулась:

– Думаю, все в порядке и я ничего не сломала. Только бедро немного побаливает. Теперь мы вместе можем похромать в долину.

– Нет, – ответил Эггер, вставая. – Каждый хромает сам по себе.



После смерти Мари Эггер не раз переносил неуклюжих туристок через горный ручей или переводил за руку через скользкие скалы, но помимо этого – беглых, случайных прикосновений – с женщинами дела не имел. Мало-мальски устроить свою жизнь заново ему и так было нелегко – он ни за что не хотел утратить покой, с годами постепенно воцарившийся в его душе. По существу, он и Мари-то едва понимал, что уж говорить о других женщинах, оставшихся для него загадкой. Эггер не знал, чего они хотят, чего не хотят, его сбивало с толку многое из того, что они говорили и делали в его присутствии, он злился или цепенел, а потом с большим трудом избавлялся от этого состояния. Как-то раз в «Золотой серне» пахнущая кухней повариха, сезонная работница, прижалась к нему всем своим грузным телом и нашептала на ухо несколько сальных словечек, приведя его в такое замешательство, что он выбежал из трактира, не заплатив за суп, и полночи бродил по обледеневшему склону, чтобы успокоиться.

Такие случаи пока еще могли взбудоражить душу Эггера, но с годами происходили все реже, а потом и вовсе прекратились. Но сам он не чувствовал себя из-за этого несчастным. Однажды он обрел любовь, а потом потерял. Ничего подобного Эггер больше не переживал, и это его устраивало. А борьба с желанием, вновь и вновь разгоравшимся в нем, – эту борьбу он до самого конца намеревался вести сам с собой.

Однако в начале семидесятых с Эггером кое-что приключилось, и это едва не помешало, по крайней мере, на несколько осенних дней, его намерениям провести остаток жизни в одиночестве. В последнее время он стал замечать, что настроение школьников в классной комнате за стеной его спальни изменилось. Привычные крики детей стали громче, заслышав звонок на перемену, они и прежде выбегали из класса с ликованием, но теперь, казалось, вообще как с цепи сорвались. Причиной обретенной наглости учеников стал уход на пенсию пожилого деревенского учителя: он положил большую часть жизни на то, чтобы вложить в головы нескольким поколениям крестьянских детей, ленившихся думать и нипочем не поднимавших на учителя взгляд, хотя бы элементарные основы грамоты и арифметики, порой по необходимости применяя собственноручно свитую из бычьих хвостов плеть. Проведя последний урок, старик-учитель открыл окно, выкинул коробку с остатками мела в розарий и в тот же день сбежал прочь из деревни, чем озадачил членов общинного совета, ведь преемника, готового строить свою карьеру среди лыжников и коровьих стад, так быстро не отыщешь. Решение проблемы нашлось в лице учительницы из соседней долины, Анны Холлер, которая сама давно ушла на пенсию, а теперь с безмолвной благодарностью приняла предложение временно вести занятия в школе. Анна Холлер придерживалась иных принципов в воспитании детей: верила в самостоятельное развитие детских талантов, а плеть из бычьих хвостов повесила снаружи, на стену школы, где та спустя годы высохла и стала опорой для разрастающегося дикого плюща.

Эггер, однако, не одобрил новые педагогические приемы. Как-то утром он вскочил с постели и отправился прямиком в класс.

– Прошу прощения, но у вас тут слишком шумно. А человеку ведь нужен покой!

– Ответьте ради бога, а вы-то кто?

– Меня зовут Андреас Эггер, я живу за стенкой, в соседней комнате. Моя кровать стоит примерно там, где висит доска.

Учительница шагнула к нему навстречу. Она была ниже Эггера на голову, но за спиной у нее сидели дети, удивленно смотря на Эггера, так что выглядела она грозной и явно не готовой ни к каким компромиссам. Ему бы сказать что-нибудь, но он только молча разглядывал линолеум, потупив взгляд. Эггер вдруг почувствовал себя таким дураком! Старик, явился в класс со смехотворными жалобами, и даже малые дети уставились на него с нескрываемым удивлением.

– Соседей не выбирают, – ответила учительница. – Очевидно только одно: вы неотесанный чурбан! Ворвались в класс посреди урока, без спросу, не удосужившись причесаться и побриться, к тому же в кальсонах, или что это такое?

– Пижамные штаны, – пробормотал Эггер, уже сто раз пожалев, что пришел в класс. – Подумаешь, заштопал дырку-другую…

Анна Холлер вздохнула.

– Немедленно покиньте классную комнату, – велела она. – Сможете вернуться, когда помоетесь, побреетесь и прилично оденетесь.

Но Эггер так и не вернулся. Ладно, он примирится с шумом, а при необходимости будет затыкать уши мхом, вот и все решение. Вероятно, так бы это и забылось, если бы в ближайшее воскресенье в комнате Эггера не раздался громкий, троекратный стук в дверь. На пороге стояла Анна Холлер с пирогом в руках.

– Я подумала, что будет неплохо, если я принесу вам кое-что съестное, – начала она. – Где у вас стол?

Эггер предложил учительнице присесть на единственную, самодельную, табуретку, а пирог поставил на старый ящик с припасами, где он хранил, из тайного страха перед тяжелыми временами, несколько консервных банок тушенки с луком «Хаггемайер» и пару теплых ботинок.

– Такие пироги частенько получаются суховаты, – подметил Эггер и с кувшином в руке направился к колодцу на деревенской площади, а пока шел, думал об учительнице, сидящей в его комнате в ожидании, когда уже они разрежут пирог.

Он думал, что они, должно быть, ровесники, но годы работы в школе не прошли бесследно. Лицо ее покрывали крохотные морщинки, а в темных, собранных в тугой пучок волосах сверкали белоснежные пряди. На миг перед глазами Эггера возникла необычная картина: он не просто увидел учительницу, сидящую в ожидании на табуретке, но ему показалось, что одно лишь ее появление в комнате, где он провел столько одиноких лет, меняет это помещение, увеличивает, словно стены странным образом распахиваются во все стороны.

– Вот, значит, где вы живете, – сказала учительница, когда Эггер вернулся с полным кувшином воды.

– Да, – ответил он.

– В конце концов, счастливым можно быть где угодно, – подметила она.

Глаза у Анны Холлер были темно-карие, взгляд теплый и дружелюбный, но Эггер испытывал неловкость от того, что она на него смотрит. Глянув на свой кусок пирога, он выковырял пальцем изюминку и незаметно бросил ее на пол. Они принялись за еду, и Эггер волей-неволей признал, что пирог вышел вкусный. «Да уж, – подумал он, – пожалуй, этот пирог вкуснее всего, что я ел в последние годы». Но вслух он эту мысль не высказал.

Позже Эггер и сам не мог объяснить, как получилось, что дело приняло такой оборот. Учительница Анна Холлер запросто явилась к его двери с пирогом в руках, так же запросто она вторглась в его жизнь и очень скоро стала претендовать на важное место в ней – очевидно, она сочла, что имеет на это право. Эггер до конца не понимал, что с ним происходит, да и не хотел показаться невежливым, а потому гулял с учительницей или, сидя на солнышке, пил с нею кофе, который она все время приносила в термосе и хвалилась, мол, он чернее, чем душа у дьявола. У Анны Холлер под рукой всегда находились подобные сравнения, она вообще болтала без умолку, рассказывала про уроки, детей, свою жизнь, про мужчину, который давно уже там, где ему и место, и которому ей никогда – никогда-никогда! – не следовало доверять. Порой Эггер даже не понимал, о чем это она. Она употребляла слова, каких он никогда прежде не слыхивал, про себя считая, что она вообще их выдумывает, когда заканчиваются настоящие. Эггер позволял ей выговориться. Он слушал, время от времени кивал, то соглашался, то не соглашался и пил кофе, заставлявший его сердце биться в бешеном темпе, словно он взбирался по северному склону Казначейской вершины.

Как-то раз она уговорила его прокатиться на Синей Лизль к вершине Карлейтнер. Оттуда, мол, видно всю деревню, школа выглядит как спичечный коробок, а если прищуриться, то можно различить пестрые точки – это дети у колодца на деревенской площади.

Кабинка отправилась вверх с легким толчком, Эггер встал у окна. Почувствовал, как учительница, приблизившись к нему сзади, стала смотреть через плечо. Он переживал, что не стирал свою куртку вот уже несколько лет. Хорошо хоть брюки он постирал на прошлой неделе – полчаса полоскал их в чистой ключевой воде, а потом сушил на нагретом солнцем камне.

– Видите вон ту опору? – спросил Эггер. – Когда мы заливали фундамент, один из рабочих упал. Выпил слишком много накануне и к полудню не стоял на ногах. Вот и свалился лицом прямо в бетон. Лежал там и не шевелился. Как дохлая рыба в пруду. Вытащить его смогли далеко не сразу, бетон начал затвердевать. Но он выжил. Только ослеп с тех пор на один глаз. Сложно сказать, из-за бетона или из-за самогонки.

Добравшись до верхней площадки, они довольно долго стояли и разглядывали долину. Эггер подумал, что надо бы как-то развлечь учительницу, а потому стал показывать ей в деревне всякую всячину: вот остатки сожженного стойла, вот дома, в спешке построенные для отдыхающих на месте свекольного поля, вот огромный, покрытый ржавчиной и заросший пурпурно-красным дроком котел, который солдаты горнострелковых войск после окончания войны бросили за капеллой, и с тех пор дети играют там в прятки. Услышав что-то новое, Анна Холлер каждый раз смеялась. Порой ее смех полностью перекрывался шумом ветра, и тогда казалось, что она беззвучно сияет от радости.

Ранним вечером, вернувшись на нижнюю станцию, Эггер и Анна еще несколько минут стояли рядом и наблюдали, как кабинка вновь уплывает вверх. Эггер не знал, что сказать, да и вообще надо ли ему говорить, а потому молчал. Из машинного отделения на цокольном этаже станции доносилось приглушенное жужжание моторов. Эггер почувствовал на себе взгляд учительницы.

– Я хочу, чтобы вы проводили меня домой, – сказала она и зашагала в сторону дома.

Анна Холлер жила сразу за ратушей, в комнатушке, которую ей выделила община на время работы в школе. Учительница выложила на тарелку хлеб с салом и луком, а за окном на подоконнике уже охлаждались две бутылки пива. Эггер угощался закуской, пил пиво, но на учительницу старался не смотреть.

– Вы – настоящий мужчина, – начала она. – Настоящий мужчина, и аппетит у вас что надо!

– Может быть… – ответил Эггер, пожав плечами.

За окном постепенно темнело, Анна встала и прошлась по комнате. Остановилась перед небольшим буфетом. Со спины Эггер увидел, как она опустила голову, словно уронила что-то на пол и не может найти. Руками она перебирала подол юбки. На каблуках еще виднелась осевшая пыль и земля. В комнате царила жуткая тишина. Покинув окрестные долины много лет назад, она будто скопилась именно в этом мгновении и в этом крошечном помещении. Эггер откашлялся. Поставив бутылку, он наблюдал, как с горлышка по стеклу медленно скатывается капелька, превращаясь на скатерти в темное круглое пятно. Анна Холлер неподвижно, потупив взгляд, стояла перед буфетом. Подняла сперва голову, потом руки.

– Человек в этом мире так часто бывает одинок, – прервала она молчание.

Потом повернулась. Зажгла две свечи, поставила их на стол. Сдвинула шторы. Закрыла дверь на защелку.

– Иди ко мне.

Эггер по-прежнему не сводил взгляд с темного пятна на скатерти.

– Я был только с одной женщиной, – сказал он.

– Это ничего не меняет, – ответила она. – Меня это устраивает.

Позже Эггер наблюдал, как рядом с ним спит немолодая женщина. Когда они оказались в постели, Анна положила руку ему на грудь, и сердце его застучало так громко, что ему почудилось, будто вся комната стала пульсировать. Ничего не вышло. Он не смог себя пересилить. Лежа неподвижно, словно гвоздями прибитый к кровати, Эггер ощущал, как рука Анны становится все тяжелее, утопает в груди, проходит сквозь ребра и касается самого сердца. Он разглядывал ее тело. Она лежала на боку. Голова соскользнула с подушки, волосы тонкими прядями раскинулись по простыне. Лицо вполоборота. Щеки впали, лицо казалось худощавым. Ночной свет, проникавший в комнату сквозь тонкие шторы, словно цеплялся за многочисленные морщинки. Эггер заснул, а проснувшись, обнаружил, что учительница отвернулась, и услышал приглушенные подушкой всхлипы. Он не мог решить, что же делать, и еще немного полежал рядом с ней, пока не осознал: ничем в мире этого не исправить. Тихо поднявшись, Эггер ушел.

В том же году в деревню приехал новый молодой учитель, лицо у него было мальчишеское, волосы, заплетенные косичкой, доставали до плеч, а вечера он проводил за вязанием свитеров и вырезанием из корней маленьких, перекрученных распятий. Покой и дисциплина прежних дней в школу так и не вернулись, но Эггер привык к шуму за стенкой. Учительницу Анну Холлер он с тех пор видел лишь раз. С корзиной для покупок в руках она шла по деревенской площади. Шла медленно, семенящими шажками, опустив голову, совершенно погрузившись в свои мысли. Завидев Эггера, она вскинула руку и помахала ему одними пальцами, как обычно машут детям. Эггер поспешно отвел взгляд. Потом он стыдился, что в тот миг проявил малодушие. Анна Холлер покинула деревню так же тихо и незаметно, как когда-то прибыла. Однажды холодным утром, еще до рассвета, она загрузила два чемодана в багажное отделение почтового автобуса, села на последний ряд, закрыла глаза и – как рассказал водитель автобуса – за всю поездку так их и не открывала.



Той осенью рано выпал снег. Спустя несколько недель после отъезда Анны Холлер лыжники уже отстаивали в долине длинные очереди на подъемник, и до позднего вечера повсюду в деревне слышались металлические щелчки лыжных креплений да скрип лыжных ботинок. Холодным солнечным днем, незадолго до Рождества, Эггер шел домой после прогулки по заснеженным тропам с несколькими пожилыми господами и увидел на противоположной стороне улицы группу взволнованных туристов, а с ними нескольких местных, деревенского жандарма и целую ватагу суетящихся, визгливых ребятишек. Два молодых туриста в лыжных костюмах соорудили из своих лыж импровизированные носилки, собираясь нечто транспортировать, причем явно – с большой осторожностью. К своему грузу они относились с особенным почтением, и Эггеру невольно вспомнилось усердие, с которым во время воскресной службы вокруг алтаря суетятся служки. Эггер пересек улицу, чтобы рассмотреть всю сцену поближе, но от увиденного потерял дар речи. На самодельных носилках лежал Ханнес-Рогач.

На секунду Эггер подумал, что лишился рассудка, но сомнений не оставалось: перед ним лежал пастух, вернее, то, что от него осталось. Тело его окоченело. Насколько можно было разглядеть, отсутствовала одна нога, а другая причудливо высилась над носилками. Руки плотно прижаты к груди, на пальцах висят высохшие обрывки плоти, а костяшки почти обнажились и скрючены, как птичьи когти. Голова сильно запрокинута, как будто кто-то с силой дернул за волосы назад. Половина лица содрана с костей – постарался лед. Видна челюсть с иссиня-черными деснами, словно пастух улыбается. Век на обоих глазах нет, но сами глаза абсолютно целы, и кажется, что они смотрят высоко в небо.

Отвернувшись, Эггер сделал несколько шагов в сторону, но потом остановился. Ему стало дурно, в ушах зашумела кровь. Хорошо бы сказать им… Но что?! Мысли кружились в безумном танце. Ничего не удавалось сформулировать четко, он обернулся и обнаружил, что люди давно ушли. Со своим ледяным грузом они двигались дальше по улице в направлении капеллы. С одной стороны от носилок шел жандарм. С другой – вверх торчала как засохший корень нога пастуха.

Два лыжника, любители приключений, нашли Ханнеса-Рогача чуть выше оживленного скоростного спуска, в расселине, посреди ледника. Им потребовался не один час, чтобы расколоть лед и вытащить его из вечной мерзлоты. Расселина была слишком узкой, туда не могли пробраться птицы и звери, а лед законсервировал тело на десятки лет. Не хватало только ноги. Сразу появились различные версии: может, на пастуха напал какой-то зверь – еще до того, как он оказался в расселине; может, ногу ему отсекло обломком скалы; может, он в отчаянии отрезал ее себе сам, чтобы высвободиться. Загадка оставалась нерешенной, нога так и не нашлась, а по культе нельзя было ни о чем судить. Культя как культя, покрыта тонким слоем льда, края слегка рваные, в середине плоть иссиня-черная, как и десны.

Покойника отнесли в капеллу, чтобы все желающие могли с ним проститься. Но, за исключением нескольких туристов, желавших своими глазами увидеть и сфотографировать со всех сторон таинственного обледенелого мертвеца при свете свечей, никто не пришел. Ханнеса-Рогача никто не знал и не помнил, к тому же прогноз погоды обещал потепление, поэтому пастуха похоронили на следующий же день.

Эта неожиданная встреча потрясла Эггера. Со дня исчезновения Ханнеса-Рогача и до его нового появления прошла целая жизнь. Мысленно Эггер вновь увидел полупрозрачную фигуру пастуха: вот он удаляется, поднимаясь в гору большими шагами, вот растворяется в белой тиши снегов. Как он добрался до ледника, расположенного в нескольких километрах от того места? Что искал там? И что, в конечном счете, с ним приключилось? Эггер содрогался при мысли о ноге, оставшейся, очевидно, где-то в глубинах ледника. Может, и ее найдут еще через несколько лет, принесут на своих плечах в деревню как необычный трофей какие-нибудь другие беспокойные лыжники. Вероятно, Ханнесу-Рогачу уже все равно. Теперь он лежит в земле, а не во льду и, так или иначе, обрел покой. Эггер вспомнил бесчисленных мертвецов, которых ему довелось видеть в России. Гримасы на лицах окоченелых трупов, вмерзших в русский лед, – худшее, что он видел в жизни. Ханнес-Рогач, в отличие от них, чудесным образом казался счастливым. «В последние минуты своей жизни он улыбался небу, – думал Эггер, – а дьяволу бросил в глотку свою ногу, мол, пусть подавится!» Эта мысль понравилась ему, словно в ней нашлось утешение.

Занимала Эггера и другая мысль: превратившийся в ледышку пастух смотрел на него будто сквозь время. Лицо его, обращенное к небу, сохранило почти юношеские черты. Когда Эггер нашел его при смерти в горной хижине и принес в долину на деревянных заплечных носилках, тому было лет сорок-пятьдесят. А сейчас самому Эггеру далеко за семьдесят, и чувствует он себя соответственно возрасту. Жизнь и работа в горах оставили свои следы. Все в нем вкривь да вкось. Спина гнется крутой дугой, словно тело стремится к земле, а позвоночник, по ощущениям, уже врос в голову. Впрочем, он все еще уверенно держится на ногах, и даже сильные осенние ветры в горах не могут сбить его с ног… И все же он чувствовал себя деревом, сгнившим изнутри.

***

В последние годы жизни Эггера заказы на экскурсии по горам поступали все реже, да и все равно он от них отказывался. Он решил, что достаточно вкалывал в жизни. Да и вообще сносить болтовню и переменчивое, как погода в горах, настроение туристов ему становилось все труднее. Однажды он чуть не поколотил молодого горожанина, который на радостях стал с закрытыми глазами вращаться вокруг своей оси на краю скалы и наконец свалился на площадку под ней, усыпанную щебнем, а потом хныкал, как ребенок, пока Эггер и остальные члены группы несли его в долину. Тут Эггер и закончил свою карьеру проводника в горах, вернувшись к нелюдимому образу жизни.

Население деревни с послевоенных времен увеличилось втрое, а количество мест для гостей – раз в десять, что вынудило общину, помимо строительства курортного комплекса с крытым бассейном и садом, затеять еще и расширение школы, требовавшееся уже давно. Эггер съехал до прибытия строителей. Собрав свои скромные пожитки, он перебрался в заброшенный десятилетия назад хлев, что располагался на несколько метров выше границы деревни. Хлев представлял собой нечто наподобие пещеры в скале, из-за чего температура там почти не менялась в течение года – большое достоинство этого места. Переднюю стену сложили из камней, от непогоды между ними образовались зазоры и дыры, которые Эггер заткнул мхом и потом замазал цементом. Щели в двери он тоже заделал, покрыл древесину сосновой смолой и соскоблил ржавчину с петель. Выбив из стены два камня, он сделал окно и пустил туда трубу от черной закопченной печки, найденной в куче металлолома за нижней станцией канатной дороги на Мальчуганову вершину.

В новом жилище Эггер чувствовал себя хорошо. Тут, наверху, ему иногда становилось одиноко, но Эггер не считал уединение недостатком. У него не было никого, но все необходимое для жизни имелось – а что еще надо? Из окна открывался вид на просторы, печь грела хорошо, а тяжелый дух коз и коров окончательно выветрится после первой же зимы, стоит ему хорошенько протопить хлев. Прежде всего Эггер наслаждался покоем. Шум, к тому времени заполонивший всю долину, а по выходным дням волнами накатывающий и на горные склоны, в его жилье почти не проникал. Летними ночами, когда тяжелые облака висели на горных вершинах, а в воздухе пахло дождем, Эггер, лежа на своем матрасе, прислушивался к шорохам, с которыми разные зверюшки рылись в земле над его головой. Зимой, по вечерам, он слушал приглушенное жужжание ратрака – машины для уплотнения снега, подготавливающей где-то вдали спуски на завтра. Он все чаще и чаще думал о Мари. О том, что было и что могло бы быть. Но короткие и мимолетные мысли эти проносились в его голове так же быстро, как обрывки туч за окном.

Поговорить Эггеру было не с кем, поэтому он разговаривал сам с собой или с вещами, его окружавшими.

– Ни на что ты не годишься! Слишком тупой, – говорил он ножу. – Я заточу тебя об камень. А потом спущусь в деревню, куплю мелкую наждачную бумагу и хорошенько отполирую. Твою ручку обмотаю кожей. Тогда-то и ляжешь в руку удобно! И выглядеть будешь хорошо, хотя совсем не в этом дело, понял?

Или рассуждал:

– В такую погоду хочешь не хочешь, а загрустишь. Кругом ничего, один туман. Взгляд скользит вокруг, а зацепиться ему не за что. Если так и дальше пойдет, туман скоро проберется в мою комнату, и над столом заморосит дождь.

А еще подмечал вслух:

– Скоро придет весна. Птицы-то ее уже заметили. Даже в костях что-то пробуждается. А под снегом, глубоко-глубоко, уже лопаются луковички.

Бывало, Эггер посмеивался над самим собой и своими мыслями. Сидел за столом один-одинешенек, смотрел в окно на горные вершины, над которыми спокойно проплывали облака, отбрасывая тени на склоны, и смеялся чуть ли не до слез.

Раз в неделю он спускался в деревню, чтобы купить спички и малярную краску или хлеб, лук, масло. Он давно заметил, что люди думают о нем нехорошо. Сложив покупки на самодельную тележку, которую он по весне снабдил резиновыми колесиками, он выдвигался в обратный путь и замечал краем глаза, как деревенские, склонившись друг к другу, начинали шептаться за его спиной. Обернувшись, он одаривал их самым злым взглядом, на какой был способен. Хотя на самом деле мнение деревенских никак его не задевало. Для них он – старик, живущий в землянке, разговаривающий с самим собой и поутру умывающийся в ледяном горном ручье. А вот с точки зрения Эггера, ему удалось так обустроить свою жизнь, чтобы быть всем довольным. Он мог еще некоторое время жить на деньги, вырученные за работу проводником в горах, имел крышу над головой, спал в своей собственной кровати, позволял себе так долго созерцать округу, сидя на табуретке перед дверью дома, что глаза закрывались, а он начинал клевать носом. Подобно любому человеку, Эггер пронес через свою жизнь какие-то представления, какие-то мечты. Одно он осуществил сам, другое ему даровала судьба. Многое так и осталось недостижимым или было тут же вырвано из рук, едва Эггер это заполучил. Но он сам все еще жив. Потому по утрам, в те дни, когда только-только растаял снег, он прогуливался по мокрой от росы траве перед домом, ложился на какой-нибудь плоский валун и ощущал спиной его прохладу, и лицо согревали первые лучи солнца, и думалось ему, что многое в жизни сложилось не так уж плохо.



И вот в то самое время, когда только-только растаял снег и рано поутру от земли шел пар, а зверюшки вылезали из своих норок и гнезд, Андреас Эггер повстречал Ледяную Даму. Часами напролет он ворочался на своем матрасе без сна, а потом тихо лег, скрестив руки на груди, и стал прислушиваться к звукам ночи. Он слушал беспокойный ветер, шелестящий по стенам жилища, глухими ударами бьющий в окно. Но вдруг все замерло. Эггер зажег свечу и вгляделся в мерцающие тени на потолке. Погасив свечу, довольно долго он лежал не двигаясь. Потом наконец встал и вышел на улицу. Мир тонул в непроглядном тумане. Кругом все еще царила ночь, но вдалеке, за мягкой тишиной, уже занимался рассвет и воздух поблескивал, как молоко в темноте.

Эггер сделал несколько шагов вверх по склону. Он едва различал очертания собственной руки, казалось, она утонет в глубоких загадочных водах, стоит вытянуть ее перед собой. Осторожно, шаг за шагом, он прошел несколько сотен метров вверх. Вдалеке послышался звук, похожий на протяжный свист сурка. Белая обнаженная луна висела на небе в прогалине тумана. Вдруг Эггер почувствовал легкое дуновение – и в тот же миг ветер вернулся, задул в полную силу. Порывами он раздирал туман, растаскивая клочья в разные стороны. Эггер слышал, как ветер воет в скалах выше по склону и как шепчет в траве под его ногами. В пелене тумана он двинулся дальше, и она расступалась пред ним, как живая. И тут он увидел небо. Увидел плоские скалы с остатками снега, будто кто-то расстелил поверх них белые скатерти. И увидел Ледяную Даму метрах в тридцати выше, на склоне.

Ее белые очертания он принял было за клочья тумана. Но тут же отчетливо разглядел бледные руки. Потертый платок на плечах. И волосы, тенью падающие на белизну плеч. По телу Эггера пробежала дрожь. В тот же миг он почувствовал холод. Но этот мороз по коже – не от холодного воздуха. Он зародился внутри. Холод засел глубоко в сердце, холод – это и есть ужас. Белая фигура приближалась к узкому скалистому выступу, перемещалась быстро, но Эггер не мог разглядеть ее шагов. Словно Ледяную Даму тянула к скале невидимая нить, скрытый механизм. Эггер не решался даже шевельнуться. Ужас сковал его сердце, но, как ни странно, в то же время он боялся спугнуть Ледяную Даму звуком или резким движением. Он увидел, как ветер, запутавшись в ее волосах, на миг обнажил шею. И понял все.

– Обернись! – взмолился он. – Пожалуйста, обернись, посмотри на меня.

Но она все удалялась, а Эггер видел только шею, на которой красным полумесяцем светился шрам.

– Где ты была так долго? – крикнул он. – Мне столько надо тебе рассказать! Ты не поверишь, Мари! Рассказать об этой длинной, длинной жизни…

Она не обернулась. Не ответила. Слышался только шум ветра, вой и тихие вздохи, с которыми он касался земли, забирая с собой последний снег той зимы.

Эггер стоял на склоне совсем один. Он не двигался очень долго, а кругом отступала ночь. Когда он наконец пошевелился, за далекими горными грядами уже сияло солнце, заливало вершины столь нежным и красивым светом, что не будь Эггер таким усталым и сбитым с толку, он рассмеялся бы от пронзительного счастья.

В последующие недели Эггер не раз бродил по скалистым горным склонам над своим домом, но Ледяная Дама, или Мари, или кем бы ни было то видение, больше так и не явилась, и понемногу образ ее меркнул в его памяти, пока наконец не растворился окончательно. Эггер вообще стал забывчив. Случалось даже, что, встав с постели, он больше часа искал ботинки, которые накануне вечером повесил на печную трубу сушиться. Или, размышляя насчет приготовления ужина, окунался в долгие мечтания и грезы, которые утомляли его настолько, что он, нередко все еще сидя за столом, опускал голову на руки и засыпал, так и не съев ни кусочка. Иногда, готовясь отправиться ко сну, он ставил табуретку у окна и долго вглядывался в ночной пейзаж, надеясь, что на фоне ночи возникнут воспоминания, способные привнести хоть чуточку покоя в его смятенную душу. Но все чаще и чаще порядок событий у него в памяти путался, воспоминания летели кувырком, и стоило какой-то цельной картине предстать перед его внутренним взором – она тут же ускользала от него или таяла, как кусок сливочного масла на горячей сковороде.



Однажды двое лыжников увидели, как совершенно голый Эггер расхаживает перед своим домом по снегу в поисках бутылки пива, которую он накануне вечером вынес на улицу охлаждаться, и с тех пор некоторые из деревенских стали считать Эггера окончательно чокнувшимся стариком. Но его это не беспокоило. Он знал, что сознание путается у него все сильнее, но сумасшедшим не был. Да и вообще в то время он уже вовсе не придавал значения людскому мнению, а бутылка действительно нашлась после непродолжительных поисков – лежала себе рядом с водосточным желобом, лопнула от мороза, и пиво можно было сосать, как мороженое на палочке, – и Эггер с тихим удовлетворением отметил, что хотя бы в этот день у него мысли сочетаются с действиями.

Согласно свидетельству о рождении, которое, по мнению Эггера, не стоило и чернил для печати, стоявшей на нем, ему было семьдесят девять лет. Он прожил дольше, чем когда-либо предполагал, и мог в общем и целом быть довольным своей жизнью. Он пережил детство, войну и сход лавины. Работа его никогда не тяготила, он проделал в горах необозримое количество отверстий и, очевидно, срубил достаточно деревьев, чтобы хватило дров топить печи на протяжении целой зимы в каком-нибудь небольшом городке. Жизнь его не раз висела на волоске, а за последние годы, работая проводником в горах, он узнал о людях больше, чем способен осмыслить. В долг, как ему помнилось, он много не брал, не поддавался мирским соблазнам – пьянству, распутству и чревоугодию. Он построил дом, спал в бесчисленных кроватях, хлевах, на погрузочных платформах, а в России даже провел две ночи в деревянном ящике. Он любил. Получил представление о том, куда может привести любовь. Он видел, как люди ступают по Луне. Он так и не создал себе сложностей тем, чтобы поверить в Бога, и смерть его не страшила. Эггер не помнил, откуда пришел, и не знал, куда уйдет. И все же на отрезок времени между этими событиями, а именно – на всю свою жизнь, он смотрел без сожаления, с прерывистым смехом и огромным удивлением.

Андреас Эггер умер в феврале, ночью, но не на улице, как он себе представлял – солнечные лучи греют затылок или звездное небо висит над головой, – а дома, за столом. У него закончились свечи, поэтому он сидел при скудном свете луны – в крошечном прямоугольнике окна она походила на тусклую, покрытую пылью и паутиной лампочку. Эггер думал о том, что предстоит сделать в ближайшие дни: купить свечек, заделать щель в оконной раме, через которую задувал ветер, выкопать перед домом канаву глубиной по колено и шириной сантиметров тридцать, чтобы там скапливалась талая вода. «Погода подсобит», – довольно уверенно сказал себе Эггер. Если вечером нога у него не ныла, то на следующий день обычно погода стояла тихая. Эггер думал о ноге с благодарностью, ведь на этом прогнившем полене он столько лет промотался по миру! Однако сейчас уже не сумел понять – это его мысли или ему снится сон? Эггер услышал шорох, близко-близко. Мягкий шепот, так обычно разговаривают с детьми.

– Поздновато уже, – услышал он свои же слова.

Казалось, они на несколько секунд повисли в воздухе, а потом лопнули и рассеялись в лунном свете, падающем сквозь окно. Эггер ощутил в груди пронзительную боль и увидел, как тело его медленно заваливается вперед, как щека касается столешницы. Он слушал биение своего сердца. И вслушивался в тишину, когда это биение прекратилось. Терпеливо ждал следующего удара. А когда удара не последовало – перестал ждать и умер.

Три дня спустя его нашел почтальон – постучал в окно, хотел отдать местную газету. Тело Эггера хорошо сохранилось при зимних холодах, казалось, он просто сел за стол позавтракать и уснул. Похороны состоялись на следующий день. Церемония длилась недолго. Пастор продрог, пока работники кладбища опускали гроб в могилу, вырытую маленьким экскаватором в промерзшей земле. Теперь Андреас Эггер лежит рядом со своей женой Мари. На могиле его стоит грубо обтесанная, испещренная трещинами известняковая плита, а летом растет светло-фиолетовая льнянка.



Однажды утром, почти за полгода до смерти, Эггера разбудило какое-то душевное беспокойство и в ту же минуту – не успел он и моргнуть – выгнало его на улицу. Сентябрь только начался, сквозь слой облаков пробивались солнечные лучи, подсвечивая блестящие автомобили тех местных, которые по каким-либо причинам не нашли себя в сфере туризма и каждое утро, нанизывая бусинки своих машин на нить дороги, выезжали на работу за пределы долины. Эггеру нравилась разноцветная цепочка машин, уходящая вдаль, постепенно теряющая свои очертания в туманном свете, растворяющаяся там насовсем. Одновременно это зрелище печалило его. Он невольно задумался о том, что сам, помимо поездок к окрестным канатным дорогам и горнолыжным подъемникам фирмы «Биттерман и сыновья», покидал эти края один-единственный раз, когда отправился на войну. Вспомнил, как, сидя на козлах гужевой повозки, впервые прибыл в долину именно по этой дороге, тогда представлявшей из себя лишь изборожденный глубокими колеями проселок. В этот миг Эггера охватила такая глубокая и жгучая тоска, что казалось, сердце вот-вот разорвется. Даже не оглянувшись, он бросился бежать. Быстро, как только мог, хромая, спотыкаясь, он бежал в деревню, где прямо за многоэтажным отелем «Пост» располагалась остановка и, стоя с работающим двигателем, готовился к отправлению желтый автобус маршрута номер пять, который еще называли «Маршрутом семи долин».

– Куда поедете? – спросил водитель, не взглянув на Эггера.

Эггер знал водителя, тот несколько лет устанавливал крепления на лыжи в мастерской, открытой в бывшей кузнице, пока из-за артрита не заработал искривление суставов и не устроился в транспортную компанию. Рулевое колесо в его руках казалось тоненьким, как у игрушечной машинки.

– До конечной! – ответил Эггер. – Дальше-то не уедешь…

Купив билет, он сел на свободное место в одном из задних рядов между усталыми жителями деревни, которых он и раньше видел, но лично не знал: им либо не хватало денег на собственную машину, либо преклонный возраст не позволял освоить сложную технику и справиться с высокими скоростями. Дверь закрылась, автобус тронулся, сердце у Эггера билось в сумасшедшем ритме. Откинувшись на кресло, он прикрыл глаза. Так он просидел какое-то время, а открыв глаза и выпрямившись, увидел, что деревня за окном исчезла и теперь мимо проплывают маленькие, одиноко стоящие в полях пансионы, автостоянки с закусочными, знаки бензоколонки и рекламные щиты. Вот гостиница, где в каждом окне видно развешанное белье. Вот у забора, уперев руку в бок, стоит женщина, лицо ее расплывается в сигаретном дыму. Эггер пытался было поразмышлять, но поток стремительно сменяющихся картинок за окном его утомлял. Уже почти засыпая, он попытался вновь пробудить в себе тоску, погнавшую его прочь из долины. Ее как ветром сдуло! Лишь на миг Эггеру опять почудился тот жар в груди, но оказалось, это лишь игра воображения, и он, проснувшись, даже не смог вспомнить, чего так жаждал и почему сейчас сидит в автобусе.

Эггер сошел на конечной остановке. Сделав несколько шагов по поросшей сорняком бетонной дороге, остановился. В каком направлении идти? Площадь, где он стоял, скамейки, низкая автобусная остановка, дома за нею ни о чем ему не говорили. Нерешительно шагнув вперед, он опять встал. Эггера знобило, он дрожал. Забыл накинуть куртку, когда так опрометчиво помчался вон из деревни. Даже не подумал надеть шляпу, и дверь на замок не закрыл. Он просто сбежал и теперь сожалел об этом. Издалека доносились гул голосов, крик ребенка, скрип автомобильной двери, шум двигателя, ставший громче, а потом затихший. Теперь Эггер дрожал так сильно, что захотелось даже за что-нибудь ухватиться. Устремив взгляд в землю, он не решался шелохнуться. Мысленно он видел себя со стороны: стоит посреди площади никому не нужный, потерянный старик. Так стыдно ему не было никогда в жизни. Но тут кто-то прикоснулся к его плечу, и Эггер, медленно обернувшись, увидел перед собой водителя автобуса.

– Так куда именно вы хотите попасть? – спросил водитель.

Старик Эггер отчаянно подыскивал ответ, все еще не двигаясь.

– Я не знаю, – ответил он, не спеша покачав головой. – Я и сам не знаю.



На обратном пути Эггер сидел на том самом месте, которое выбрал для отъезда из долины. Водитель помог ему сесть в автобус и проводил в конец салона, не потребовав оплатить проезд, да и вообще не сказав больше ни слова. На этот раз Эггер не заснул, но поездка показалась ему короче. Он чувствовал себя лучше, сердце билось спокойнее, и стоило автобусу вновь оказаться в голубой тени гор, как исчезла и дрожь. Глядя в окно, Эггер не знал, что ему чувствовать и о чем ему думать. Он столько лет не покидал свой дом, что позабыл, каково это – возвращаться.

Доехав до остановки в деревне, Эггер кивком попрощался с водителем. Он только и хотел попасть к себе как можно быстрее, но выйдя на окраину и увидев перед собой ступеньки, ведущие к дому, поддался внезапному желанию и повернул налево, на почти забытую тропку, огибающую безымянный мшисто-зеленый пруд и уходящую вверх, к самой вершине Звонаря. Довольно долго Эггер шагал вдоль проволочных ограждений, которые община установила для защиты от лавин, потом протиснулся сквозь узкую расселину, укрепленную глубоко вбитыми в скалу железными прутьями, и наконец пересек затененную, лежащую в низине лужайку. Трава влажно поблескивала, а земля пахла перегноем. Эггер двигался быстро, идти ему было легко, он позабыл об усталости и почти не замечал холода. Он чувствовал, что с каждым шагом избавляется от одиночества и отчаяния, которые охватили его на той незнакомой площади. Чуял, как кровь шумит в ушах и как от прохладного ветра испаряется со лба пот. Достигнув самого глубокого места низины, он увидел в воздухе едва заметное движение. Что-то маленькое и белое затанцевало у него перед глазами. Потом еще – чуть в стороне. А в следующий миг все вокруг наполнилось крошечными, бесчисленными обрывками облаков, которые, тихо паря, опускались на землю. Сперва Эггер подумал, что это принесенные ветром лепестки, но на дворе стоял сентябрь, самый конец, а в это время ничего не цветет, и уж точно не на такой высоте. Тут он понял, что пошел снег. Он падал с неба все гуще, покрывал скалы и сочную зелень лугов. Эггер двинулся дальше. Он выверял каждый шаг, чтобы не поскользнуться. Пройдя несколько метров, смахивал рукой снежинки с бровей и ресниц. При этом в душе его оживало одно воспоминание, мимолетная мысль о том, что было давным-давно, нечто едва ли большее, чем смутный образ.

– Еще не конец, – тихо сказал он.

В долине воцарилась зима.