Иногда ей снились дурные сны, в которых они ехали куда-то вместе, а все машины на дороге были скорой помощью.

Муж не говорил об оральном сексе вместе ничего, кроме того, что любит ее и что она сводит его с ума от страсти, когда берет в рот. Но когда жена во время орального секса брала в рот и расплющивала язык, чтобы подавить пресловутый Рвотный Рефлекс, и двигала головой вверх-вниз, насколько позволяли ее возможности, сложив из указательного и большого пальцев кольцо, чтобы стимулировать ту часть члена, которая не помещалась в рот, она всегда чувствовала в муже напряжение; ей всегда казалось, что она замечает легкую твердость мышц живота и ног, и тревожилась, что он напрягся или отвлекся. Его штучка часто была на вкус болезненной и/или воспаленной, и ее беспокоило, что у него саднит из-за ее зубов или слюны, вычитающих удовольствие. Она тревожилась из-за своей техники и втайне практиковалась. Иногда за оральным сексом во время занятий любовью вместе ей казалось, будто он пытался поскорее достичь сексуального оргазма, чтобы оральный секс закончился в кратчайшие сроки, и потому-то и не мог так долго его достичь, обычно. Она пыталась издавать довольные, возбужденные звуки со ртом полным штучкой; потом, лежа без сна, иногда тревожилась, что звуки эти казались сдавленными или пугающими и только прибавляли к напряжению.

Однажды очень поздно, в ночь третьей свадебной годовщины, незрелая, неопытная, эмоционально неустойчивая молодая жена одна лежала в постели. Муж, у которого стрессовая работа вызывала бессонницу и частые пробуждения, поднялся и ушел в главную ванную и потом вниз, в кабинет, а чуть позже она услышала шум машины. Дилдо, которое она прятала на дне ящика с духами, было такое нечеловеческое и обезличенное и на вкус такое ужасное, что практиковаться на нем она могла только через силу. Иногда муж уезжал посреди ночи в офис, чтобы проверить зарубежные рынки скрупулезней – где-то во множестве валют мира всегда происходило движение. Все чаще и чаще она лежала в постели без сна и тревожилась. На их особом ужине в честь годовщины она немножко перебрала и едва не испортила вечер вместе. Иногда, когда он был у нее во рту, страх чуть ли не переполнял ее из-за того, что мужу это не нравится, и она чувствовала переполняющее желание довести его до сексуального оргазма в кратчайшие сроки, получить эгоистичное «доказательство», что ему нравится у нее во рту, и иногда забывала себя и все техники, и начинала неистово трясти головой и неистово двигать кулаком вдоль штучки вверх-вниз, иногда даже сосала маленькую дырочку его штучки – по факту производила всасывание, – и тревожилась, что при этом натирала, выгибала или делала штучке больно. Она тревожилась, что муж подсознательно чувствует ее беспокойство из-за того, нравится ли ему, когда его штучка у нее во рту, и что именно поэтому оральный секс вместе ему нравится меньше, чем ей. Иногда она бранила себя за комплексы – у мужа и так хватает стресса на работе. Она чувствовала, что ее страх эгоистичный, и тревожилась, что муж почувствует и страх, и эгоизм, и что это вобьет клин в их близость вместе. Еще ночью надо было проверить риал, и дирхам, бирманский кьят. В Австралии доллар, но это другой доллар, и его тоже надо было мониторить. Тайвань, Сингапур, Зимбабве, Либерия, Новая Зеландия: везде в ходу доллары флуктуирующей ценности. Детерминанты изменчивого статуса иены очень сложные. Повышение привело мужа на должность с новым названием – стохастический валютный аналитик; название было указано на всех визитках и канцтоварах. Требовались сложные уравнения. В фирме его мастерство владения компьютерными финансовыми программами и валютным обеспечением уже стало притчей во языцех, сказал ей коллега на вечеринке, когда муж снова ушел в туалет.

Она тревожилась, что, в чем бы ни была проблема, казалось невозможным самостоятельно и рационально разобраться с ней. Поговорить она с мужем не могла – не могла даже начать такой разговор. Иногда она по-особенному откашливалась, и это значило, что у нее какая-то мысль на уме, но потом ее разум застывал. Ведь если спросить, что с ней не так, он решит, что ее надо успокоить, и тут же ее успокоит – она его знала. Его профессиональной специализацией была иена, но на иену влияли другие валюты, и их надо было постоянно анализировать. Гонконгский доллар тоже другой и тоже влиял на статус иены. Иногда по ночам молодая жена тревожилась, что сошла с ума. Один раз она уже разрушила предыдущие интимные отношения иррациональными чувствами и страхами, она это знала. Почти назло себе жена снова вернулась в тот же магазин «Взрослый мир» и купила кассету рейтинга Х, спрятав ее, не доставая из коробки, в том же укрытии, что и Дилдо, намереваясь изучить и сравнить сексуальные техники женщин на видео. Иногда, когда ночью он спал на боку, жена поднималась, обходила постель, присаживалась на полу и наблюдала за мужем в тусклом свете плинтуса, изучала его спящее лицо, словно надеясь открыть что-то невысказанное, что помогло бы прекратить тревожиться и почувствовать уверенность, что их сексуальная жизнь вместе удовлетворяла его так же, как удовлетворяла ее. Прямо на коробке кассеты с рейтингом Х были откровенные фото женщин, занимавшихся с партнерами оральным сексом. «Стохастический» значит «случайный», или «предположительный», или «подразумевающий множество вероятностей», которые надо пристально мониторить; муж иногда шутил, что на самом деле это значит, «когда тебе платят, чтобы ты свел себя с ума».

«Взрослый мир» – в котором одну сторону занимали средства для женатых и три – фильмы рейтинга Х, а еще там был темный коридорчик, ведущий куда-то назад, и монитор, проигрывающий откровенную сцену рейтинга Х прямо над кассой, – ужасно вонял, и запах не напоминал жене ничего из ее жизненного опыта. Позже она завернула Дилдо в несколько целлофановых пакетов и положила в мусор прямо в ночь перед вывозом мусора. Единственный значительный момент, который, как ей казалось, она узнала из изучения кассеты, – мужчины часто смотрели на женщин, когда те брали их в рот, и видели, как их штучка входит и выходит изо рта женщины. Она была уверена, что это вполне объясняет напряжение мышц живота у мужа, когда она брала его в рот – наверное, он слегка приподнимался, чтобы посмотреть, – и размышляла, не слишком ли у нее длинные волосы, видел ли он, как его штучка входит и выходит из ее рта во время орального секса, и не стоит ли постричься короче. Она почувствовала облегчение, что не тревожится из-за своей привлекательности и сексуальности по сравнению с актрисами на кассете с рейтингом Х: у этих женщин были гадкие пропорции и очевидные имплантаты (в придачу к их собственным легким асимметриям, заметила она), плюс покрашенные, обесцвеченные и поврежденные волосы, которые совсем не казались касабельными или гладибельными. Самое примечательное: взгляд у женщин был пустой и тяжелый – сразу понятно, что они не испытывают интимной близости или удовольствия и не заботятся, получают ли удовольствие их партнеры.

Иногда ночью муж поднимался и шел в главную ванную, а потом в мастерскую в гараже и пытался расслабиться час-другой при помощи хобби – полировки мебели.

«Взрослый мир» находился совсем на другом конце города, в дешевом районе фастфуда и автодилеров, у автострады; каждый раз, торопясь выехать с парковки, молодая жена не видела знакомых машин. Муж объяснил перед свадьбой, что спит в чистых трусах и футболке с самого детства – ему просто неудобно спать голым. Ей постоянно снились одинаковые дурные сны, и муж обнимал ее и успокаивал, пока она не засыпала вновь. Ставки в Игре с иностранной валютой высоки, и его кабинет на первом этаже дома всегда запирался на ключ, когда его там не было. Она начала подумывать о психотерапии.

Фактически бессонница была связана не с тем, что трудно заснуть, но с ранним и необратимым пробуждением, объяснял он.

Ни разу за первые три с половиной года их брака вместе она не спросила мужа, почему его штучке больно или неудобно, или что ей нужно делать по-другому, или в чем причина. Заговорить об этом казалось просто невозможным. (Позже, когда она станет совсем другим человеком, воспоминание об этом парализующем чувстве ее поразит.) Во сне муж иногда казался ей ребенком, спящим на боку, уютно свернувшись, с кулаком у лица, таким раскрасневшимся и сосредоточенным, что оно казалось почти злым. Молодая жена садилась рядом с постелью под легким углом к мужу, чтобы слабый свет плинтуса-ночника падал ему на лицо, и смотрела на него, и тревожилась, почему же она так иррационально не может просто задать ему вопрос. Она не представляла, почему он ее терпел и что в ней нашел. Она его очень сильно любила.

На вечер их третьей годовщины молодая жена упала в обморок в том самом особом ресторане, куда он отвел ее отпраздновать. Только что она пыталась проглотить шербет и глядела на мужа из-за пламени свечи, и вот уже смотрела на него снизу вверх, а он стоял на коленях и спрашивал, что случилось, с расплющенным и искаженным лицом, как отражение в ложке. Ей было страшно и стыдно. Дурные сны были отрывочными, они нервировали и, по-видимому, всегда касались либо мужа, либо его машины, но почему – она понять не могла. Она ни разу не проверила баланс на карточке «Открытие». Ей ни разу не пришло в голову поинтересоваться, почему муж обязательно ходил в магазин один и вечером; ей только было стыдно, как его великодушие подчеркивало ее иррациональный эгоизм. Когда она позже (намного позже стимулирующего сна, звонка, секретной встречи, вопроса, слез и эпифании у окна) рефлексировала по поводу растущего эгоцентризма своей наивности тех лет, жена всегда чувствовала смесь презрения и сострадания к тому ребенку, каким тогда была. Ее никогда нельзя было назвать глупой. Оба раза во «Взрослом мире» она платила наличными. Кредитные карточки оформлялись на имя мужа.

Вот как она сформулировала, что с ней что-то не так: или с ней действительно что-то не так, или что-то не так с ее иррациональной тревогой из-за того, что с ней что-то не так. Эта логика казалась безукоризненной. По ночам она лежала в постели и рассматривала этот вывод, поворачивала то так, то этак и наблюдала, как он отражается сам в себе, словно чистый бриллиант.

До того как молодая жена встретила мужа, у нее был только один любовник. Она была неопытна и знала об этом. Она подозревала, что отрывочные странные дурные сны – попытка ее неопытного Эго перенести беспокойство на мужа, защитить себя от знания, что с ней что-то не так, отчего она причиняет при сексе боль или неудовольствие. С первым любовником все кончилось очень плохо, она это отлично знала. Замок на двери в мастерскую висел неспроста: электроинструменты и отполированная антикварная мебель были ценным имуществом. В одном из дурных снов они с мужем лежали вместе после занятий любовью, умиротворенно обнимаясь, и муж зажег «Вирджиния Слимс», но отказался отдать, держал далеко от нее, пока сигарета не прогорела. В другом они снова умиротворенно лежали после занятий любовью вместе, и он спросил, понравилось ли ему так же, как ей. В доме запирали только одну дверь – в его кабинет: там стояло сложное компьютерное и телекоммуникационное оборудование, предоставляющее мужу самую свежую информацию об активности иностранного валютного рынка.

В другом дурном сне муж чихал, а потом все продолжал чихать, снова, снова и снова, и она никак не могла ему помочь или остановить. В другом она сама была мужем и во время секса входила в жену, зависнув над ней в миссионерской позе, двигая бедрами, и тогда он (то есть жена во сне) чувствовал, как жена неконтролируемо давит лобковой областью перед сексуальным оргазмом, и потому стал расчетливо двигаться быстрее и расчетливо издавать мужские стоны удовлетворения, а потом симулировал собственный сексуальный оргазм, расчетливо изображая звуки и выражения лица при оргазме, но сдерживая его, оргазм, после чего отправился в главную ванную и корчил ужасные рожи, оргазмируя в туалет. Статус некоторых валют мог бешено флуктуировать в течение всего одной ночи, объяснил муж. Когда она просыпалась от дурного сна, он тоже всегда просыпался, и обнимал ее, и спрашивал, что случилось, и зажигал ей сигарету или очень заботливо гладил по боку и успокаивал, что все в порядке. Затем поднимался с постели, потому как уже не спал, и спускался проверить статус иены. Жене после занятий любовью вместе нравилось спать голой, но муж почти всегда снова надевал чистые трусы перед тем, как пойти в ванную или отвернуться на бок спать. Жена лежала без сна и пыталась не испортить нечто чудесное, сводя себя с ума тревогами. Она тревожилась, что язык у нее жесткий и мясистый от курения и царапает его штучку, или что, неведомо для нее, штучку царапали зубы, когда она брала мужа в рот во время орального секса. Тревожилась, что новая прическа слишком короткая и лицо из-за нее кажется пухлым. Тревожилась из-за груди. Тревожилась из-за того, как иногда выглядело лицо мужа, когда они занимались любовью вместе.

Другой дурной сон, который повторялся не единожды, касался улицы в центре, где находилась фирма мужа, касался вида этой пустой улицы поздно ночью, под моросящим дождем, и машины мужа с особым номерным знаком, которым она его удивила на Рождество, медленно ехавшей по улице к фирме и затем проезжавшей мимо фирмы без остановки и продолжавшей двигаться по влажной улице к какой-то другой цели. Жена тревожилась из-за того, как сильно расстраивал этот сон – в нем ничего не объясняло возникавшее у нее странное холодящее чувство, – а также из-за того, что не могла себя заставить открыто поговорить о снах. Она боялась, что ей почему-то покажется, будто она его обвиняет. Она не могла объяснить это чувство, оно ее подтачивало. Не могла она и придумать, как предложить мужу попробовать психотерапию – она знала, что он тут же согласится, но это его обеспокоит, и жена страшилась чувства неспособности рационально объясниться и унять его беспокойство. Она чувствовала себя одинокой и замурованной в своей тревоге: в ней она была одинока.

Во время занятий любовью вместе на лице мужа иногда появлялось выражение, как ей казалось, не удовольствия, а скорее сосредоточенного напряжения, будто он хотел чихнуть, но терпел.

В начале четвертого года их брака жене показалось, что она становится одержима иррациональным подозрением, будто муж испытывает сексуальный оргазм у туалета главной ванной. Она пристально изучала сиденье унитаза и мусорную корзину почти каждый день, притворяясь, что убирается, и чувствуя, что все быстрее теряет контроль над собой. Иногда возвращалась старая проблема с проглатыванием. Она чувствовала, что становится одержима подозрением, будто муж, возможно, не получает подлинного удовольствия от занятий любовью вместе, а сосредотачивается только на том, чтобы удовольствие получила она, заставляет ее чувствовать удовольствие и страсть; лежа ночью без сна, она боялась, что он получал какое-то извращенное удовольствие от навязывания удовольствия ей. И все же – опытная только для того, чтобы в то невинное время переполняться сомнениями (и самовлюбленностью), – молодая жена также была уверена, что иррациональные подозрения и одержимость возникают лишь из-за того, что ее молодое зацикленное на себе Эго переносит неадекватность и страх перед истинной близостью на неповинного мужа; и она отчаянно пыталась не испортить отношения безумными вытесненными подозрениями, как уже один раз сорвалась и разрушила из-за иррациональных тревог отношения с предыдущим любовником.

И так жена всеми силами сражалась против своего неискушенного, неопытного разума (как она тогда верила), убежденная, что все реальные проблемы – в ее эгоистичном воображении и/или ее неадекватной сексуальной личности. Сражалась против тревоги, которую чувствовала почти всегда из-за того, что, когда она двигалась по его телу ниже и брала в рот, муж почти всегда (так тогда казалось), выждав с напряженными, твердыми мышцами живота и штучкой у нее во рту некий точный и тактичный минимум времени, всегда спокойно приподнимался и спокойно, но твердо притягивал жену к себе, чтобы страстно поцеловать и войти в нее внизу, очень сосредоточенно смотря ей в глаза, пока она сидела на нем верхом, и сидела она всегда слегка сгорбившись, потому что смущалась из-за легкой асимметрии грудей. Он резко выдыхал либо от страсти, либо от неудовольствия, приподнимался, притягивал жену и вставлял штучку одним плавным движением, с резким, словно невольным выдохом – словно чтобы убедить ее, что одно только касание ртом штучки сводит его с ума от желания тут же полностью войти в нее внизу, говорил он, и чтобы она, говорил он, была «совсем близко» к нему, а не «так далеко» внизу. От этого она всегда нервничала, пока сидела на нем верхом, сгорбившись, подпрыгивая, с его руками на бедрах, иногда совсем забываясь и надавливая лобковой костью на его лобковую область, в страхе, что давление плюс ее вес приведут к травме, но часто забываясь и непроизвольно наваливаясь под легким углом, надавливая без всякой осторожности, иногда даже выгибаясь и выставляя груди, чтобы он их трогал, до самого момента, когда он почти всегда – в среднем девять раз из десяти – испускал еще один выдох либо страсти, либо нетерпения, и слегка переворачивался на бок, держа ее за бедра, перекатывал аккуратно, но твердо, пока она не оказывалась под ним, а он не нависал над ней, и либо штучка все еще была глубоко в ней, либо он плавно входил повторно; он был очень плавным и грациозным в движениях и, сменяя позы, никогда не делал ей больно, и ему редко нужно было входить повторно, но жена всегда немного тревожилась – после, – что он почти никогда не достигал сексуального оргазма (если, конечно, вообще когда-нибудь реально его достигал) под ней, что, стоило ему почувствовать, как внутри нарастает оргазм, он тут же чувствовал обсессивную потребность перевернуться и быть внутри нее сверху, в знакомой миссионерской позе мужского превосходства, из-за чего – хотя его штучка внизу и входила как будто даже еще глубже, и это жене очень нравилось, – она тревожилась, что желание мужа, чтобы она была под ним во время сексуального оргазма, говорило, что из-за каких-то ее действий, когда она сидела верхом и двигалась, ему либо больно, либо он лишался того интенсивного удовольствия, которое вело к сексуальному оргазму; и так жена, к несчастью, иногда ловила себя на том, что поглощена тревогой, даже когда они заканчивали и у нее начинался второй маленький оргазм-афтершок, пока она мягко давила на него снизу и искала на его лице признаки истинно подлинного оргазма, и иногда кричала под ним от удовольствия голосом, который, как ей иногда казалось, был все меньше и меньше похож на ее собственный.

До встречи с мужем сексуальные отношения у жены завязывались только раз, когда она была совсем молодой – по сути, ребенком, как она осознала позже. Это были преданные моногамные отношения с молодым человеком, с которым она чувствовала особую близость, который казался чудесным любовником – страстным, щедрым и очень умелым (как ей казалось) в сексуальных техниках – и который во время занятий любовью был очень громким и эмоциональным, и заботливым, и любил быть у нее во рту во время орального секса, и если она забывалась и давила на него, то ни разу не казалось, что ему больно, натирает или скучно, и который всегда закрывал оба глаза в страстном удовольствии, когда начинал неконтролируемо двигаться к сексуальному оргазму, и которого она (в таком юном возрасте) чувствовала, что любила, и с которым обожала быть рядом, и она легко могла представить, как выходит за него замуж и остается с ним в преданных отношениях навсегда, – и все до тех пор, пока она не начала под конец первого года их отношений вместе страдать от иррациональных подозрений, что любовник во время занятий любовью вместе представлял, как занимается любовью с другими женщинами. То, как любовник закрывал оба глаза во время интенсивного удовольствия, – из-за чего она сама сперва чувствовала сексуальное спокойствие и удовольствие, – начинало сильно тревожить, а подозрение, что, находясь внутри нее, он представлял себя внутри других женщин, становилось все более и более ужасающим и убедительным, хотя также она чувствовала, что оно беспочвенно, иррационально, только у нее в голове, просто страшно ранило бы чувства любовника, скажи она об этом вслух, пока наконец это не стало одержимостью, хотя для того и не было осязаемых доказательств и она никогда об этом не говорила; и, хоть она была уверена, что все это только у нее в голове, одержимость стала такой пугающей и подавляющей, что она начала избегать занятий любовью, и у нее начались внезапные иррациональные вспышки эмоций из-за банальных проблем в отношениях, вспышки истерического гнева или слез – по сути, вспышки иррациональной тревоги, что он фантазирует о сексуальных контактах с другими женщинами. Она чувствовала к концу отношений, что вела себя абсолютно неадекватно, саморазрушительно и безумно, и после отношений осталась с ужасным страхом перед способностью собственного разума пытать ее иррациональными подозрениями и отравлять преданные отношения, и все это прибавилось к пыткам из-за одержимости тревогой в сексуальных отношениях с мужем – отношениях, которые тоже сперва казались куда ближе, интимнее и удовлетворительнее, чем она того заслуживала, и жена вполне рационально верила в это, зная все то, что (как она полагала) уже сделала.

Часть вторая. YEN4U

Однажды в юности, в женском туалете у стоянки на федеральной трассе, на стене, сверху справа от автоматов с тампонами и прочими продуктами для женской гигиены, она увидела в окружении грязных выражений, грубо нарисованных гениталий и простых, каких-то даже заунывных ругательств, начертанных разными анонимными авторами, выделявшийся и цветом, и силой маленький стишок, написанный красным фломастером и заглавными буквами:

В БЫЛЫЕ ДНИ

МУЖИК ОДИН

БЕЗ БАБЫ ЖИЛ НА ВОЛЕ

ДЫРУ ВЕРТЕЛ

В ЛЮБОЙ СТЕНЕ

ТУДА ВСТАВЛЯЛ

ДОВОЛЬНЫЙ[.]

крошечный, старательный и на вид какой-то – благодаря старательности убористого почерка на фоне окружающих каракулей – не такой грязный или злобный, сколько просто печальный, и с тех пор его вспоминала и иногда думала о нем без видимых причин во мраке незрелых лет брака, хотя, как она могла позже вспомнить, единственный реальный смысл, что она придавала этому воспоминанию, – чего только не запоминается по жизни.

Часть третья. Взрослый мир

Тем временем в настоящем незрелая жена все глубже и глубже погружалась в себя и в свою тревогу и становилась все несчастней и несчастней.

Все изменилось и все спаслось благодаря эпифании. Эпифания случилась после трех лет и семи месяцев брака.

В светских терминах психоразвития эпифания – внезапное меняющее жизнь осознание, часто катализирующее эмоциональное созревание человека. Человек в один ослепительный миг «растет», «взрослеет». «Бросает детские игрушки». Отпускает иллюзии, влажные и липкие от многолетней хватки. Становится, к лучшему или худшему, гражданином реальности.

В реальности подлинные эпифании чрезвычайно редки. В современной взрослой жизни созревание и смирение с реальностью – постепенные процессы, поэтапные и зачастую незаметные, примерно как формирование почечного камня. В современном обиходе эпифания обычно используется как метафора. Обычно только в драматических произведениях, религиозной иконографии и «магическом мышлении» детей достижение эпифании сжимается во внезапную ослепительную вспышку.

Спровоцировал внезапное ослепительное прозрение молодой жены отказ от мышления в пользу конкретных и отчаянных действий[54]. Она резко (всего лишь после часов сомнений) и отчаянно позвонила экс-любовнику, с которым ранее была в преданных отношениях, – теперь по всем меркам успешному заместителю менеджера в местном автосалоне, – и упросила согласиться на встречу и поговорить. Решиться на этот звонок было одним из самых трудных, постыдных поступков, которые жена (ее звали Джени) когда-либо совершала. Поступок выглядел иррациональным и рисковал показаться совершенно неприемлемым и неверным: она замужем, это ее бывший любовник, почти за пять лет они не обменялись ни словом, их отношения плохо кончились. Но у нее был кризис – она боялась, как она объяснила экс-любовнику по телефону, за свой рассудок и не могла обойтись без его помощи, и готова, если придется, умолять. Бывший любовник согласился встретиться с женой на следующий день за обедом в фастфуд-ресторане рядом с автосалоном.

Кризис, стимулировавший жену, Джени Робертс, на действие, был спровоцирован всего лишь очередным дурным сном, хотя в него вошел целый компендиум других дурных снов, от которых она страдала в ранние годы брака. Сам по себе сон не был прозрением, но его эффект оказался стимулирующим. Машина мужа медленно едет мимо фирмы в центре и движется дальше по улицам под моросящим дождем, номерной знак YEN4U удаляется, за ним следует машина Джени Робертс. Затем Джени Робертс едет по загруженной автостраде, описывающей город, неистово пытается нагнать машину мужа. Стук ее дворников совпадает со стуком сердца. Она нигде не видит машину с персонализированным личным знаком, но чувствует с особой беспокойной уверенностью сна, что та где-то впереди. Во сне все автомобили на автостраде символически ассоциируются с несчастным случаем и кризисом – все шесть полос забиты каретами скорой помощи, полицейскими легковушками и автозаками, пожарными машинами, дорожными патрулями и спасательными автомобилями всех мыслимых видов, все сирены хором поют душераздирающие арии, все маячки включены и сверкают в дожде так, что Джени Робертс кажется, будто ее машина плывет в красках. Скорая помощь прямо перед ней никак не пропускает; меняет полосы вместе с ней. Безымянное беспокойство сна неописуемо ужасно – жена, Джени, чувствует, что просто обязана (дворник) обязана (дворник) обязана нагнать машину мужа, чтобы предотвратить какой-то кризис, настолько ужасный, что ему нет названия. Вдоль обочины автострады ветром несет реку, кажется из сырых «клинексов»; во рту Джени полно раздраженных воспаленных болячек; темно и влажно, и вся дорога залита цветами кризиса – ошпаренно-розовым, пощечно-красным и синим цветом критической асфиксии. Когда они влажные, «клинексы» похожи на парящие ошметки кожи; понимаешь, почему они называются «ткань». Дворники совпадают с ее торопливым сердцем, а скорая помощь все не дает, во сне, проехать; Джени в отчаянии неистово колотит по рулю. И вот в окошке фургона скорой помощи, словно в ответ, к стеклу прижимается одинокая рука, давит и бьет по стеклу, – рука тянется с каких-то носилок или каталки и по-паучьи растопыривается, чтобы гладить, бить и добела давить на стекло заднего окна под светом выдвижных галогеновых фар «Аккорда»[55] Джени Робертс, так что она видит очень узнаваемое кольцо на указательном пальце мужской руки, отчаянно распластанной на стекле скорой помощи, и кричит (во сне) от узнавания, и резко подает налево без сигнала, подрезает остальные всевозможные аварийные автомобили, чтобы поравняться со скорой помощью и попросить, пожалуйста, остановитесь, потому что стохастический муж, которого она так любит и почему-то обязана догнать, внутри, на носилках, непрерывно чихает и неистово колотит по окну, чтобы тот, кого он любит, догнал и помог; но потом (у сна такой крутящий момент, что жена даже обмочилась в кровати, как она поняла наутро) и но потом, когда она уже едет вровень со скорой помощью, слева от нее, под дождем автоматической кнопкой «Аккорда» опускает пассажирское окно и машет рукой, чтобы водитель скорой помощи тоже опустил окно и можно было упросить его остановиться, оказывается, что это ее муж (во сне) ведет скорую помощь, это его левый профиль за рулем – который, как жена всегда каким-то образом чувствовала, он предпочитает правому профилю, и отчасти по этой причине обычно спит на правом боку, хотя они ни разу открыто не говорили о возможных комплексах мужа из-за правого профиля, – и но когда муж за окном и расцвеченным дождем поворачивается лицом к Джени Робертс, пока она машет рукой, кажется, что это и он, и не он – знакомое и такое любимое лицо мужа искажено, пульсирует красным цветом и принимает выражение, которое нельзя описать никаким иным словом, кроме как: «Непристойное».

Именно лицо, которое (медленно) повернулось налево и взглянуло на нее из скорой помощи, – лицо, что в самых энуретических и пугающих смыслах и было, и не было лицом мужа, которого она любила, – оно и стимулировало Джени Робертс проснуться и побудило собрать все до единого нервы вместе в кулак и сделать отчаянный унизительный звонок человеку, за которого она когда-то всерьез думала выйти замуж, заместителю менеджера по продажам и ротарианцу на испытательном сроке, чья асимметрия лица – он пострадал в детстве во время серьезного несчастного случая и впоследствии у него левая половина лица развивалась иначе, чем правая: левая ноздря была необычно огромная, зияющая, а левый глаз, – казалось, почти целиком занятый радужкой, – обрамлялся концентрическими кругами и обвисшими мешками, которые постоянно подергивались и пульсировали, когда случайно срабатывали необратимо поврежденные нервы, – и стала причиной, как решила Джени после разрыва отношений, которая разожгла ее неконтролируемое подозрение, будто у него есть тайна, непроницаемая часть личности, фантазирующая о занятиях любовью с другими женщинами, даже когда здоровая, идеально симметричная и на вид неранибельная штучка была внутри нее. Также левый глаз экс-любовника глядел и изучал заметно другое направление, чем правый, нормально развившийся глаз, – эта черта, как он пытался объяснить, в работе по продаже машин в чем-то давала преимущество.

Несмотря на стимулированный кризис, Джени Робертс чувствовала неловкость и чуть ли не смертельный стыд, когда она и ее экс-любовник встретились, выбрали блюда в меню, сели вместе в кабинке на пластмассовых сиденьях у стены-окна и перебросились из вежливости парой радикально неуместных слов, пока она готовилась попробовать задать вопрос, который нечаянно спровоцирует эпифанию и наступление новой стадии жизни в браке, без прежних невинности и самообмана. В ее одноразовом стаканчике был кофе без кофеина, куда она добавила шесть упаковок сливок, а ее бывший сексуальный партнер сидел с неоткрытой пенопластовой коробкой с заказом и глядел одновременно в окно и на нее. На его мизинце было кольцо, пиджак был расстегнут и на белой рубашке под курткой виднелись характерные складки сорочки из «оксфорда», которую совсем недавно достали из упаковки. Солнечный свет, бьющий из большого окна, цвета полудня, превращал переполненную франшизу в парник; было трудно дышать. Заместитель менеджера по продажам наблюдал, как она надрывала крышечки сливок зубами, чтобы поберечь ногти, складывала крышечки в пепельницу из фольги, а глоточки сливок опрокидывала в одноразовый стаканчик, один за другим размешивала их бесплатной мешалкой с квадратным наконечником, пока в его приемлемом с точки зрения развития глазу светилась нежная ностальгия. Она все еще переводила сливки. На ней было и свадебное кольцо, и бриллиантовое обручальное, с далеко не дешевым камешком. У бывшего любовника сегодня болел живот, а кожа у глаза дергалась от тика особенно заметно, потому что сейчас настали устрашающие три последних банковских дня этого месяца и «Хендай» Безумного Майка невероятно давил на работников, чтобы в эти последние три дня они напряглись и навалились на продажи и чтобы заметно разбухли месячные отчеты для клоунов из регионального офиса. Молодая жена несколько раз по-особенному откашливалась, и единственный человек, ответственный за результативность всех работников Безумного Майка, отлично помнил эту привычку, когда она издавала горлом сухие нервные звуки, транслируя, что понимала, каким неуместным покажется в этот момент ее вопрос, особенно учитывая их несчастливое прошлое и то, что они давно никак не связаны, даже минимально, а также ее счастливый брак, и еще что она умирает от стыда, но при этом находится в ситуации какого-то подлинного внутреннего кризиса, и в отчаянии – в отчаянии, обычно присущем загнанным людям с серьезными кредитными проблемами, – и она смотрела с особым тонущим взглядом в глазах, умолявшим не пользоваться преимуществом ее отчаянной позиции, не осуждать и не насмехаться над ней. И плюс, как она всегда пила кофе – обхватив стакан обеими руками даже в таком жарком помещении. Объем, прибыли и условия финансирования «Хендай-US» были среди бесчисленных экономических материй, на которые влияли флуктуации курса иены и прочих валют Тихого океана. Молодая жена провела целый час у зеркала, в результате выбрав бесформенную блузку и слаксы, даже вынула мягкие контактные линзы, снова надела очки, и на ее лице в свете окна – ничего, кроме капельки блеска. За окном, которое освещало солнцем правую сторону ее лица, поблескивал поток загруженной автострады; и еще за стеклом в разделенном поле зрения бывшего любовника в кабинке – который до сих пор любил ее, Джени Энн Орзолек из класса Маркетинга 204, а не свою нынешнюю невесту, осознал он вдруг с болезненной дрожью вновь раскрывшейся смертельной раны, – лежала стоянка Безумного Майка, с пластиковыми флажками и мужчиной в кресле-каталке с женой или, может, медсестрой, которого обрабатывал толстый весельчак в больничном халате и стрелой сквозь голову, какую должны были надевать все работники, когда на стоянку мог заехать с проверкой Мессерли, а сразу за ней – стоянка «Взрослого мира» со всеми ее моделями и классами автомобилей и с такой ротацией и днем и ночью, о какой Безумный Майк Мессерли мог только мечтать.

Взрослый мир (II)

Часть: 4

Формат: схема

Название: Одна плоть[56]

«Ослепительно внезапный и драматичный, как и всякий вопрос о сексуальном воображении всякого человека, все же не он сам вызвал эпифанию и стремительное взросление Джени Робертс, но то, на что она смотрела, когда задавала его».

– эпиграф к Ч. 4, в таком же неестественном и высокопарном стиле, как «Взрослый мир (I)» [ ► подчеркивает смену формата с драматического/стохастического на схематический/упорядоченный]



1a. Вопрос, который задает Джени Робертс, – действительно ли Бывший Любовник фантазировал о других женщинах во время з. л. с ней.

            1a(1) В начале вопроса вставлен деепричастный оборот «Извинившись за то, как иррационально и неуместно это прозвучит после стольких лет…»

1b. В какой-то момент во время вопроса Дж. прослеживает взгляд Б. Л. в окно фастфуда & видит личный номерной знак мужа среди автомобилей на парковке «Взрослого мира»: ► эпифания. Эпиф.

разворачивается более-менее независимо от того, что отвечает асимметричный Б. Л. на вопрос Дж.

1c. Прозаичное описание внезапной бледности Дж. & неспособности удержать кофе ровно – Дж. переживает внзпн ослепит. осознание, что М. – Тайный Компульсивный Мастурбатор & что бессонница/ йена – прикрытие для тайных поездок во «Взрослый мир», чтобы приобрести/посмотреть/мастурбировать до воспаленной натертости на фильмы & картинки XXХ, & что подозрения насчет амбивалентности мж к «сексуальной жизни вместе», по сути, были эпифанической интуицией, & что муж, очевидно, страдал от внутренних дефицитов/ душевной боли, о которых Дж. из-за собственных зацикленных тревог даже не подозревала [точка зрения в (1с) целиком объективная, только внеш. опис].



2а. Пока Б. Л. отвечает на изнач.? Дж. в горячем отриц., в глазу наливаются слезы: черт возьми, нет, боже, нет-нет, никогда, всегда любил ее, только ее, никогда не чувствовал «себя там» так, как когда они с Дж. занимались любовью [если с ТЗ Дж. – вставить «вместе» после «любовью»].

     2a(1) Эмоциональный пик диалога – со слезами по ½ лица Б. Л. признается/провозглашает, что еще любит Дж., любил все это время, 5 лет, даже иногда думает о Дж., когда занимается любовью с нынешней невестой, из-за чего чувствует себя виноватым (т. е. «словно меня там нет») во время секса со своей невестой. [Прямая транскрипция всего ответа/признания Б. Л. >- эмоциональный фокус сцены смещен с Дж., пока та переживает травму внзпн эпиф., что М. = Тайный Компульсивный Мастурбатор ► избегаем сложной проблемы передать эпиф. через рассказчика].

2b. Совпадение [NB: слишком в лоб?]: Б. Л. признается, что до сих пор иногда тайно мастурбирует на воспоминания о прошлых з. л. с Дж., иногда до болезненности/воспаления. [ ► «признание» Б. Л. здесь одновременно укрепляет эпиф. Дж. отн. мужских фантазий & обеспеч. дозу столь необходимой сексуальной уверенности (т. е. это «виновата не она»). NB отн. темы: подразумеваемая печаль в душераздирающем признании в любви Б. Л. из-за того, что Дж. на ½ отвлечена травмой эпиф. из (1b)/(1c); т. е. = новые сети недопонимания, новая эмоциональная асимметрия].

     2b(1) Тон признания Б. Л. нвртн трогательный & высокоэмоц, & Дж. (хоть и травмированная сокрушительным эпиф. из (1b)/(1c)) ни на 1 наносек не сомневается в правдивости слов Б. Л.; чувствует, что «действительно знала этого человека» и т. д.

          2b(1a) Рассказчик (не Дж.) отмечает внезапное появление красного & и демонического отблеска в гипертрофированном левом [ «плохом»?] глазе Б. Л. – это или игра света, или подлинный демонический отблеск [= смена ТЗ/вмешательство нарр.].

2c. В это вр. Б. Л., трактуя бледность & паралич пальцев Дж. как взаимный/позитивный ответ на его провозглашения вечной любви, умоляет ее бросить М. ради него или как альтерн. («хотя бы») проследовать сейчас в «Холидэй Инн» дальше по автостраде & провести оставшийся день за страстной любовью [ ► с демон. левым отблеском & т. д.].

2d. Дж. (все еще 100 % бледная а ля Настасья Филипповна Достоевского) резко соглашается на адюльтерную интерлюдию в «Холидэй Инн» [тон плоский = «М-м, окей», – сказала она»]. Б. Л. выбрасывает поднос с несъеденным заказом & пустой стаканчик & сливки & т. д., идет за Дж. на прквку фастфуда. Дж. ждет в «Аккорде», пока Б. Л. пытается вывезти свой «Форд Проуб»[57] [NB: слишком в лоб?] со стоянки «Хендай» ММ, чтобы Мессерли или продавцы не заметили, как он уезжает пораньше в тяжелый день конца месяца.

     2d(1) Точная мотив. Дж. при согласии на интерлюдию в «Холидэй Инн» остается непрозрачной [► следовательно (2d) только с ТЗ Б. Л.]. В комическом опис, как Б. Л. крадется за рядом машин на 4-ньках, чтобы проскочить в «Проуб», незамеч. из шоурума ММ, есть жуткий оттенок [► уместно для подтем тайности, жуткой неуместности, непрозрачного стыда].



3a. «Аккорд» Дж. след. за «Проубом» Б. Л. по автостр. к ХИ. Внезапный слепой дождь – Дж. включает дворники.

3b. Б. Л. сворачивает на стоянку ХИ, ждет, пока «Аккорд» Дж. повернет за ним. «Аккорд» не поворачивает, едет мимо по автостр. [Резкая смена ТЗ►]

Дж. едет через город домой, представляет, как Б. Л. выскакивает из «Проуба» & отчн бежит по стоянке ХИ под ливнем, встает на обочине бушующей автостр. & смотрит, как «Аккорд» удаляется, постепенно исчезая в трафике. Дж. представляет, как влажный/покинутый/асимм. образ Б. Л. уменьш. в зеркале заднего вида.

3c. Подъезжая к дому Дж. обнаруживает, что плачет за Б. Л. & уменьш. образ Б. Л., а не за себя. Плачет за М., «…каким одиноким его сделала тайна» [ТЗ?]. Замечает это & размышляет о смысле оборота «плакать за» [= «от имени»?] мужчин. С нач. (3c) в мыслях & рассужд. Дж. проявл. новые мудрость/ понимание/зрелость. Тормозит на дорожке дома, чувствуя «[…] странное ликование».

3d. Вмешательство нарр., экспоз. на Джени Робертс [такой же плоский & педантичный тон, как в ¶ 3, 4 из Ч. 3 «ВМ (I)»]: следуя за аква/зел. «Проубом» Б. Л. по автостр., Дж. не «передумала» насчет тайного адюльтерного секса с Б. Л., а только «…осознала, что он не нужен». Понимает, что пережила меняющую жизнь эпиф., «…становится[ала] женщиной и женой» & т. д. & т. д.

3d(1) Впредь нарр. называет Дж. «миссис Джени Орзолек Робертс», М. = «Тайный Компульсивный Мастурбатор».



4a(1) Эпилоговое опис. Д. О. Р. ► расширение нарративной арки: «Миссис Джени Орзолек Робертс с этого дня и впредь верно хранила в душе воспоминание об отчаянном, ½-влажном лице любовника» & т. д. Осознает, что у М. есть «внутренние дефициты», которые «…не [были] связаны с ней как женой [ «женщиной]» & т. д. Переживает афтершок эпиф. + другие стандартные афтершоки. [Возможно, упомин. о психотерапии, но теперь в оптим. плане: псих. теперь «свободный выбор», а не «последняя соломинка, чтобы отчн хвататься»]. Д. О. Р. создает отдельный инвест-портфель с существенными позициями во фьючерсах на золото & акциях крупных горнодобывающих компаний. Бросает курить с пом. трансдермальных пластырей. Осознает/постепенно смиряется, что М. любит свое тайное одиночество & «внутренние дефициты» больше, чем любит [/способен любить] ее; смиряется со своим «неизменным бессилием» над тайными привычками мужа [возможно, упоминание эзотерической Группы Поддержки для супруг ТКМ – есть вообще такие? «АнонОнан»? «Мастер-Маст»? (NB: избегать простых шуток)]. Осознает, что истинные истоки любви, безопасности, удовольствия должны находиться внутри человека[58]; с этим осознанием Д. О. Р. присоед. к ост. расе взрослых людей, больше не «самовлюбленная»/«незрелая»/«иррациональная»/«молодая».

4a(II) Брак теперь входит в новую, более взрослую фазу [ «медовый месяц кончился» – простая шутка?]. Ни разу за след. годы брака Д. О. Р. & М. не обсуждают его ТКМ или внутренние боль/одиночество/«дефициты» [NB: довести до упора финансовый каламбур]. Д. О. Р. не знает, подозревает ли вообще М., что она знает о его ТКМ или тратах с карточки «Открытие» во «Взрослом мире»; она обнаруживает, что ей все равно. Д. О. Р. с иронией и любопытством думает о новом «значении» устойчивого подрост. воспоминания о граффити со стоянки. М. [/«ТКМ»] продолжает рано вставать & покидать главспальню; иногда Д. О. Р. слышит, как заводится его машина, тогда как сама «…только слегка ворочается и тут же возвращается ко сну» & т. д. Прекращает тревожиться отн. получает ли удовольствие М. от «сексуальной жизни» с ней; продолжает любить [«»?] М., хотя больше и не думает, что он «чудесный» [/«заботливый»?] партнер по занят. люб. Их секс переходит на новый уровень; к 5-му г. происх. каждые 2 нед. Теперь их секс назван «приятным» – не таким интенсивным, но и не таким страшным [/«одиноким»]. Д. О. Р. прекращает всматриваться в лицо М. во время секса [ ► метафора: Тема ► глаза закрыты = «с открытыми глазами»].

     4a(II(1)) Принимая «аутентичную ответственность за себя», Д. О. Р. «…постепенно начинает открывать как исток личного удовольствия мастурбацию» & т. д. Неск. раз возвращается в ВМ; почти завсегдатай. Покупает 2-е дилдо [NB: «дилдо» теперь с мал. буквы], затем дилдо «Пенетратор!!®» с вибратором, позже «Массажер с Рукояткой “Розовый Пистолеро®”», наконец «Вибратор с клиторным всасыванием и полностью электрифицированным 12-дюймовым стимулятором шейки матки „Алый Сад МХ-1000®“» [«$179.00 в розницу»]. Нарр. вставляет, что в новом туалетном столике/ мойдодыре Д. О. Р. нет ящика для духов. [Иронии: новые хай-тек приборы для мастурб. Д. О. Р. (а) произведены в Азии & (б) выставлены во ВМ на стенде с названием «СРЕДСТВА ДЛЯ ЖЕНАТЫХ» (слишком очевидно/в лоб?)]. К 6-му году брака муж часто уезж. в «кризисные командировки в Тихоокеанский регион»; Д. О. Р. мастурб. почти ежедневно.

          4a(II(1a)) Вмешательство нарр., экспо: самая частая/приятная фантазия во время мастурб. Д. О. Р. к 6-му году брака = безликая гипертрофированная мужская фигура, которая любит, но не может получить Д. О. Р., отвергает всех других женщин & взамен ежедневно мастурб. на фантазии о з. л. с Д. О. Р.

4a(III) Заверш. ¶: 7-й, 8-й гг.: Муж мастурб. тайно, Д. О. Р. – открыто. Секс у них раз в 2 мес. – «…и подчинение некоторым свободно избранным реалиям, и почтение к ним». Никто не против. Нарр.: теперь их связывает глубокая & негласная сложность, а это во взрослом браке есть договор/любовь ► «Теперь они были истинно женаты, одна-разъединая[59] плоть, и этот союз, который дарил Джени О. Робертс прохладное постоянное удовольствие…»

4b. Заверш. [без крас. строки]: «…таким образом, они были готовы к обсудить, спокойно и с взаимным уважением, возможность завести детей [вместе]».

Дьявол – человек занятой

Я три недели назад сделал кое-кому добро. Не могу сказать больше, иначе лишу поступок истинной, высшей ценности. Могу только сказать: добро. Связанное с деньгами, для общего контекста. Не в значении попросту «дать денег» кому-либо. Но близко. Скорее это можно расценивать как «направление» денежного актива кому-то в «нужде». Для меня это настолько подробно, насколько возможно.

Добрый поступок я совершил две недели и шесть дней назад. Также могу упомянуть, что меня не было в городе – то есть, иными словами, меня не было там, где я живу. Объяснение, почему меня не было в городе, или где я был, или в чем заключалась общая ситуация, к сожалению, поставит под угрозу ценность того, что я сделал. Поэтому я недвусмысленно дал понять кассирше, что получатель денег ни в коем случае не должен знать, кто их ему направил. То есть я предпринял некоторые недвусмысленные шаги, дабы моя безымянность стала важным элементом операции по направлению денег. (Технически деньги были не мои, но тайная операция, благодаря которой я их направил, совершенно законна. Возможно, это вызовет вопросы, почему деньги были не «мои», но, к сожалению, я не в состоянии объяснить детали. Это, однако же, правда). И вот причина. Отказ от безымянности с моей стороны уничтожил бы высшую ценность доброго поступка. То есть это подкосило бы «мотивацию» моего доброго жеста – то есть, иными словами, отчасти моей мотивацией стала бы не щедрость, а желание получить благодарность, любовь, одобрение. Увы, этот эгоистичный мотив лишил бы добрый поступок любой вечной ценности, вновь свел бы на нет мои старания классифицироваться как хороший, «добрый» человек.

Посему я занял бескомпромиссную позицию относительно секретности своего имени в операции, и кассирша – единственная, кто обладал какой-либо информацией о процедуре (ее, ввиду специальности, можно расценить как «инструмент» для направления денег), – пошла навстречу, насколько мне известно, в полном объеме.

Две недели и пять дней спустя один из тех, для кого я совершил добрый поступок (великодушное направление фондов предназначалось двум людям – если конкретнее, супружеской паре в законном браке, – но лишь один из них позвонил), позвонил и сказал «алло», и не знаю ли я, между прочим, кто ответственен за, поскольку он ______лишь хотел сказать этому человеку «спасибо!», и каким божьим даром оказались эти долларов, которые упали словно из ниоткуда из______ и т. д.

Тотчас, дальновидно подготовившись к такой возможности, предварительно, я ответил, холодно, без эмоций, «нет», и что они, насколько мне известно, идут по совершенно ложному следу. Внутренне, однако, я едва не умирал от искушения. Общеизвестно, что очень трудно совершить добрый поступок и не желать, отчаянно, чтобы благополучатели узнали, что человек, совершивший для них поступок, – вы, и почувствовали благодарность, одобрение, и рассказали множеству людей о том, что вы для них «сделали», вследствие чего прослыть для всех добрым человеком. Как и силы тьмы, зла, безнадежности в мире, это искушение часто может пересилить всякое сопротивление.

Таким образом, во время этого благодарного, но и любознательного звонка, импульсивно, не предвидя никакой опасности, я добавил после слов «нет» и «ложный след», очень холодно, что, хотя я и не обладаю какой-либо информацией, но могу легко представить, как этот таинственный благодетель, на самом деле ответственный за ________, горел бы энтузиазмом узнать, каким образом столь необходимые деньги будут потрачены – то есть, например, планируют ли они теперь оплатить страховку здоровья для новорожденного малыша, погасят ли задолженность по потребительскому кредиту, в коем глубоко погрязли, или и т. д.?

Мой интерес, однако, всего в один фатальный миг, был истолкован собеседником как косвенный намек с моей стороны, что я, вопреки предшествующим отрицаниям, разумеется, и являюсь тем самым человеком, кто ответственен за великодушный, добрый поступок, и в течение всего оставшегося разговора он стал щедр на подробности о том, как они собираются распределить деньги на конкретные нужды, подчеркивая своевременность дара с тоном, передающим как благодарность, одобрение, так и что-то еще (если точнее, что-то практически враждебное, или пристыженное, или и то, и другое одновременно, хотя я и не могу описать конкретный тон, который напомнил об этой эмоции, адекватно). Ввиду водопада эмоций с его стороны я, к ужасу своему, слишком поздно, осознал, что прямо сейчас, во время звонка, не только дал понять, что именно я ответственен за столь великодушный поступок, но и намекнул на это в тонкой, лукавой манере, показавшейся вкрадчивой, эвфемистической, – иными словами, употребив эвфемизм: «кто бы ни был ответственен за ______», – что, вкупе с проявленным интересом к «применению» денег, очевидно, указывало на меня как на истинно ответственного, и произвело то вкрадчивое, вероломное впечатление, что я не только человек, совершивший великодушный, добрый поступок, но также что я по-настоящему «добрый» – то есть, иными словами, «скромный», «бескорыстный», «не движимый желанием их одобрения», – человек, который даже не желает, чтобы они знали, кто ответственен. И, увы, вдобавок, я подал эти намеки чересчур «лукаво» и даже сам, вплоть до дальнейшего – то есть до окончания разговора, – не понял, что наделал. Посему я проявил подсознательную и как будто естественную автоматическую способность обманывать и себя, и других, и это не только совершенно лишило, на «мотивационном уровне», щедрый поступок, который я пытался совершить, всякой истинной ценности, вновь свело на нет мои попытки искренне быть тем, кого можно классифицировать как поистине «хорошего» и «доброго», но, увы, выставило мою личность в таком свете, что теперь я мог классифицировать себя только как «темного», «злого» человека «без всякой надежды когда-либо искренне стать добрым».

Церковь, возведенная не руками

Посвящается Э. Шофшталь, 1977–1987
Искусство

Закрытые веки – экран кожи, по цветной тьме двигаются сны-картины Дэя. Сегодня ночью, в промежутке, нетронутом временем, он как будто отправляется в прошлое. Съеживается, сглаживается, теряет живот и слабые шрамы от прыщей. Птичья долговязость; прическа под горшок и уши-ручки; кожа всасывает волосы, убывает в лицо нос; он пеленается в свои штаны и сворачивается, розовый, безгласный, становится все меньше, пока не чувствует, как делится на то, что плывет, и то, что кружится. Больше нигде не жмет. Вращается черная точка. Она разверзается, зазубренная. Душа плывет к одному цвету.



Птицы, серый свет. Дэй открывает один глаз. Он свесился с кровати, где ровно дышит Сара. Он видит параллелограммы окон, под углом.

Дэй стоит у квадратного окна с чашкой чего-то горячего. Мертвый Сезанн пишет этот августовский рассвет угловатыми мазками туманно-красного, меркнущего синего. Беркширская тень постепенно сжимается в один тупой сосок: огонь.

Сара просыпается от легчайшего касания. Они лежат с раскрытыми глазами и молчат, светлея под простыней. Голуби трудятся над утром, урчанье живота. С кожи Сары сходит отпечатавшийся узор простыни.

Сара прикалывает волосы для утренней службы. Дэй пакует еще один чемодан для Эстер. Одевается. Не находит туфлю. На краю большой кровати, в одной туфле, он следит, как хлопковая пыль вращается в сливочно-желтых колоннах уходящего утра.



Черное искусство

В этот день он покупает швабру. Сметает дождевую воду с брезента над бассейном Сары.

В эту ночь Сара остается с Эстер. Всю ночь трогает металл. Дэй спит один.

Он стоит у черного окна в спальне Сары. Небо над Массачусетсом заляпано звездами. Звезды медленно ползут по стеклу.

В этот день он идет к Эстер с Сарой. Сталь кровати Эстер поблескивает в светлой комнате. Эстер тускло улыбается, пока Дэй читает про великанов.

– Я великан, – читает он, – я великан, гора, планета. Все где-то далеко внизу. Мои следы – округи, моя тень – часовой пояс. Я смотрю из высоких окон. Я моюсь высоко в облаках.

– Я великан, – пытается сказать Эстер.

Сара, аллергик, чихает.

Дэй:

– Да.



Черное и белое

«Любое истинное искусство – музыка» (Другой учитель). «Изобразительные искусства – лишь один угол всеобъемлющей комнаты музыки» (Там же).

Музыка раскрывается как связь между одной клавишей и двумя нотами, замкнутыми клавишей в танце. Ритм. И в расцветших предснах Дэя музыка тоже поглощает все законы: даже самое прочное раскрывается здесь ритмами, ничем кроме. Ритмы – связи между тем, во что веришь, и тем, во что верил.

Сегодня священник в монохроме и с воротничком.

Благословите меня

Берешь ли ты Сару

Быть моей

Сколько прошло

Ибо я

с вашей последней исповеди тому, кто вправе отпустить грехи. Исповедь необязательно

Ибо я прощаю тех, кто поплыл против меня

влечет отпущение, откровенно говоря, исповедь в отсутствие осознания греха —

Благословите меня отец ибо не может быть осознания греха без осознания проступка без осознания границ

Благодати полная

бесполезна. Помолимся вместе ради откровения о границах

Красные облака в кофе Уорхола

так устрой в себе осознание того.



Один цвет

В этот день он возвращается на первую неделю работы. Солнечный луч розовым переворачивает надпись ЗДОРОВЬЕ на стикере лобового стекла. Дэй ведет муниципальную машину мимо фабрики.

– Habla Espanol? – спрашивает Эрик Янь с пассажирского места.

Дэй кивает, дым из фабричной трубы висит зазубренно.

– Ты хотел, чтобы тебе обрисовали суть, – говорит Янь. Его глаза закрыты, пока он вращает. – Я обрисую. Habla?

– Да, – говорит Дэй. – Hablo.

Проезжают мимо домов.

Особый талант Эрика Яня – мысленное вращение трехмерных объектов.

– В этом деле говорят только по-испански, – говорит Янь. – Сына женщины убили в прошлом месяце. У них в квартире. Жутко. Шестнадцать. Какие-то банды, какие-то наркотики. Большая лужа крови на полу у нее на кухне.

Проезжают мимо касок и отбойных молотков.

– Говорит, это все, что от него осталось! – кричит Янь. – Не дает нам смыть. Говорит, это его, – говорит он.

Мысленное вращение – хобби Яня. Он сертифицированный консультант и соцработник.

– Твоя сегодняшняя работа, – Янь вертит воображаемую веревку, набрасывает лассо на что-то мысленное, торчащее на приборной доске, – убедить ее нарисовать его. Даже если только кровь. Ндьявар сказал, ему все равно. Просто чтобы у нее была картина, так сказал. Чтобы мы потом, может, все-таки смыли кровь.

В зеркале заднего вида, за спиной, Дэй видит на заднем сиденье свой кофр с инвентарем. Его нельзя держать на солнце.

– Пусть она его нарисует, – говорит Янь, выпуская веревку, которую не видит Дэй. Снова закрывает глаза. – Теперь буду вращать телефонный счет за этот месяц.

Дэй проезжает мимо белого фургона. Тонированные стекла. Блюдца ржавчины на боку.

– Сегодня мы увидим бедную женщину, что любит кровь, и богача, что молит о времени.

– Мой старый учитель. Я говорил Ндьявару, – Дэй смотрит налево. – В прошлой жизни – учитель живописи.

– Там нарушение общественного, Ндьявар ему звонит, – говорит Янь. Хмурится, концентрируясь. – Вращаю список адресов. Мы проедем мимо него. Он по дороге. Но не первый в списке.

– Он был моим учителем, – повторяет Дэй. – У меня в школе.

– Мы следуем списку.

– Он повлиял на меня. На мою работу.

Проезжают мимо выгона.



Искусство

Сегодня, у окна, под звездами, что отказываются двигаться, у Дэя почти получается, и сны-картины оживают.

Он рисует, как стоит на обвисшем брезенте бассейна, с которого поднимается в полуденное небо. Он воспаряет невесомо, его не тянет сверху и не толкает снизу, одна идеальная прямая к точке в небе над головой. Грубо расселись горы, в долинах, как марля, сворачивается сырость. Холиок, а потом Спрингфилд, Чикопи, Лонгмидоу и Хэдли – тусклые кривобокие монеты.

Дэй поднимается в небо. Воздух синеет все больше. Что-то в небе моргает, и Дэй исчезает.



– Цвета, – говорит он в черную сетку экрана.

Экран дышит мятой.

– Она жалуется, что я становлюсь разных цветов, когда сплю, – говорит Дэй.

– Она что-то понимает, – выдыхает экран, – наверняка.

Саднят колени, Дэй бренчит в карманах. Как много монет.



Два цвета

Синеглазый, за своим столом директора департамента психического здоровья округа сидит доктор Ндьявар – смуглый лысый мужчина, кажется, он приезжий. Когда говорит, он любит складывать руки так, чтобы получился церковный шпиль, а потом смотреть на него.

– Вы рисуете, – говорит он. – В студенчестве – скульптура. Брали психологию, – он поднимает взгляд. – Во многих количествах? Знаете языки?

Медленный кивок Дэя создает точку отраженного света кабинета на скальпе Ндьявара. Дэй рождает точку и убивает ее. Стол директора огромен и до странного чист. Резюме Дэя выглядит крошечным на фоне такой ширины.

– У меня есть сомнения, – говорит Ндьявар, – на счет вас, – он чуть расширяет угол рук. – Здесь нет денег.

Дэй дает точке две коротких жизни.

– Однако вы заявляете, что у вас есть собственные средства, благодаря браку.

– И выставки, – тихо говорит Дэй. – Продажи, – ложь на голубом глазу.

– Вы заявили, что продаете картины из прошлого, – говорит Ндьявар.

Эрик Янь высок, под тридцать, с длинными волосами и мутными глазами, которые не столько моргают, сколько закрываются и открываются.

Дэй жмет руку Яню:

– Как дела.

– На удивление неплохо.

Ндьявар склонился к открытому ящику стола.

– Твой новый арт-терапевт, – говорит он Яню.

Янь смотрит Дэю в глаза.

– Слушай, друг, – говорит он. – Я вращаю трехмерные объекты. Мысленно.

– Так, ты и ты, на полставки, станете полевой командой, которая выезжает по округу и окрестностям, – Ндьявар читает Дэю по заранее приготовленной бумажке. Держит ее обеими руками. – Янь старший, когда вы вместе посещаете амбулаторных больных на дому. Очень плохих. Здесь им мест нет.

– Такой у меня талант, – говорит Янь, причесывая кудри четырьмя пальцами. – Закрываю глаза и формирую идеальный детальный образ любого объекта. Под любым углом. Потом вращаю.

– Вы посещаете амбулаторных больных по готовому расписанию списка, – читает Ндьявар. – Янь, который старший, консультирует этих людей в нужде, пока вы воодушевляете их, с помощью мастерства, выразить расстроенные чувства в творческом акте.

– Еще я вижу на объектах текстуры, несовершенства, игру света и тени, – говорит Янь. Он делает незаметные жесты руками, которые, кажется, не обозначают ничего конкретного. – Очень личный талант, – он глядит на Ндьявара. – Просто хочу быть откровенным с парнем.

Доктор Ндьявар игнорирует Яня.

– Воздействуете на них, чтобы они направили девиантный или дисфункциональный аффект на то, что они творчески создают, – читает он монотонно. – На предметы, которые невозможно повредить. Это полевая модель интервенции. Например, глина, хороша как предмет.

– Я практически доктор медицинских наук, – говорит Янь, стуча сигаретой по костяшке.

Когда Ндьявар отклоняется, снова возникает шпиль.

– Янь – социальный работник, но он употребляет лекарства. Однако он дешев, и в его груди бьется доброе сердце…

Янь таращится на директора.

– Какие еще лекарства?

– …которое идет навстречу другим.

Дэй встает.

– Мне надо знать, когда начинать.

Ндьявар протягивает обе руки.

– Покупайте глину.



В ночь перед тем, как с Эстер случилась беда, Сара ведет Дэя к бассейну. Просит Дэя потрогать воду, подсвеченную снизу лампами в плитке. Он видит центральный слив и что тот делает с водой вокруг. Вода такая синяя, что даже на ощупь синяя, говорит он.

Она просит его погрузиться там, где мелко.

Дэй и Сара занимаются сексом на мелководье синего бассейна у дома, где Сара провела детство. Сара – вокруг него теплой водой в холодной воде. Оргазм Дэя – внутри нее. Отверстие слива шлепает и булькает. У Сары начинается оргазм, веки трепещут, Дэй пытается влажными пальцами удержать их открытыми, она висит на нем, стучась спиной о плитку стенки с ритмичным шелестом, шепча: «О».



Четыре цвета

– Я не знаю Сутина, – говорит Янь, когда они уезжают от дома женщины, которая понимает только по-испански. – Говоришь, было похоже на Сутина?

Цвет машины – нецвет, не коричневый, но и не зеленый. Дэй ничего подобного не видел. Он стирает пот с лица. «Похоже». Его кофр с инвентарем сзади, под стальным ведром. Ручка швабры звенит о ведро. Кофр и инвентарь оплатила Сара.

Янь бьет по приборной доске. Кондиционер испускает запах затхлости. Жара в машине нестерпимая.

– Представляй телефонный счет, – говорит Дэй, вставая за городской автобус, волосатый от аэрозольной краски. У автобуса сладкие выхлопные газы.

Янь опускает окно и закуривает. Его дым бледный от солнечного света.

– Ндьявар рассказал о дочке твоей жены. Прости за шутку про отпуск в первую же неделю работы. Прости, я не знал.

Дэй видит краем глаза профиль Яня:

– В телефонных счетах мне всегда нравилась их синева.

Кондиционер начинает бороться с собственным запахом.

У Яня очень черные волосы, тонкий шерстяной галстук и глаза цвета форели. Он их закрывает:

– Теперь я сложил счет в треугольник. Но одна сторона сложилась неудачно и не касается основания. Но все равно треугольник. В хаосе есть порядок, типа того.

Дэй видит у дороги что-то желтое.

– Эрик?

– У счета на правой стороне треугольника крошечная надорванность, – говорит Янь, – и он на шестьдесят долларов. Надорванность крошечная, белая и как бы мохнатая. Наверное, волокна бумаги, типа того.

Дэй газует мимо пикапа с цыплятами. Брызги кукурузы и перьев.

– Вращаю дальше, надорванность исчезает из виду, – шепчет Янь. Его профиль бьется на полумесяцы. – Теперь осталась только синева телефонного счета.

Сигнал, рывок поворота.

Янь открывает глаза:

– Вау.

– Прости.

Проезжают мимо каких-то темных зданий без стекол в окнах. Грязный мальчишка бросает в стену теннисный мячик.

– Надеюсь, они, – говорит Янь.

– Что?

– Поймают пьяницу.

Дэй поворачивается к Яню.

Янь смотрит на него:

– Того, кто сбил твою девочку.

– Какого еще пьяницу?

– Просто надеюсь, ублюдка поймают.

Дэй смотрит в лобовое стекло:

– У Эстер был несчастный случай в бассейне.

– У вас есть бассейн?

– У жены. Там был несчастный случай. С Эстер случилась беда.

– А Ндьявар рассказал, ее сбили.

– Выход слива забился. Слив засосал ее под воду.

– Господи боже.

– Она пробыла под водой слишком долго.

– Как жаль.

– Я не умею плавать.

– Боже.

– Я так ясно ее видел. Бассейн очень ясный.

– А Ндьявар сказал, будто ты сказал, что пьяный водитель.

– Она еще в больнице. Будет повреждение мозга.

Янь смотрит на него.

– Тогда чего ты здесь?

Дэй выгибается, чтобы увидеть уличные знаки. Останавливаются у светофора.

– Куда.

Янь смотрит в блокнот посещений на солнцезащитном щитке. Резинка блокнота когда-то была зеленой. Показывает.



Очень высоко

Взмахи кистью в лучших снах-картинах тоже видятся как ритмы. Картина этого дня раскрывает свои ритмы в мире, где свет подвержен влиянию ветра. Этот ветер сильно и непостоянно дует по школьному кампусу, свистит у колокольни в стиле Де Кирико, с которой содрал всю тень. Это мир, где перемежаются затишья и порывы света. Где открытые пространства горят, как больные нервы, а на согнутых деревьях висит вязкая аура, что опускается и поджигает траву виллемитовым огнем, где у оснований заборов, стен скапливаются торосы света, и колышутся, и сияют. Острые грани колокольни дрожат порывами, размываясь в спектры. Расступающееся сияние, подобно ножам, рассекают высокие мальчики в блейзерах с альбомами на уровне глаз; перед ними летят их тени. Переливающиеся ветры стихают и собираются, словно сворачиваются, а потом бушуют и свистят, и стробируют, и выбивают слабо-розовый цвет сквозь витраж Зала искусств. Записки Дэя озаряются. На экраны с искусственной подсветкой два слайда одного и того же проецируют хрупкую и лапчатую тень профессора искусствоведения на подиуме, старый сухой иезуит шипит свои «с» в сбоящий микрофон, читая лекцию для мальчиков, занявших ползала. Когда он касается глаз, его тень на фоне вермееровского цветного Делфта насекомоподобна.

Иссохший священник читает лекцию о Вермеере, светопроницаемости, светимости и о свете как принадлежности/облачении контура объектов. Умер в 1675-м. Малоизвестный в свое время, видите ли, ибо очень мало писал. Но теперь мы о нем знаем, верно же, кхм. Сине-желтые оттенки преобладают по сравнению, кхм, скажем, с де Хохом. На студентах синие блейзеры. Бесподобный свет – намек на славу Божью. Кхм, хотя другой сказал бы – богохульство. Видите ли. Вы же видите. Слывущий унылостью лектор. Подразумевается, что наблюдающему пейзаж даровано бессмертие. Вы, кхм, видите. «Прекрасный ужасающий покой Делфта», как в той исторической цитате. Позади светящегося ряда Дэя зал темен. Мальчикам позволена некоторая личная свобода в выборе галстуков. Ирреальная ровность фокуса, преображающая картину в то, чем мечтает стать стекло в своих самых сладких грезах. «Окна в интерьеры, где все конфликты решены», как в той исторической цитате. Освещено и предельно четко, видите ли, и кхм. Лекция по вт и чт после обеда и выдачи почты. Решенный конфликт, органический и божественный. Плоть и дух. Дэй слышит, как рвется конверт. Зритель видит, как видит Бог, кхм. Освещение сквозь время, видите ли. Вне времени. Кто-то лопает жвачкой. Где-то в заднем ряду наверху смех шепотом. Зал тусклый. Парень слева от Дэя стонет и дергается в глубоком сне. Учитель действительно целиком и полностью сух, не от мира сего, неживой. Парень рядом с Дэем глубоко заинтересован областью запястья, окружающей наручные часы.

Профессор искусствоведения – шестидесятилетний девственник в черно-белом, он монотонно читает о том, как взмахи кистью одного голландца убили смерть и время в Делфте. Аккуратно постриженные головы повернуты под острым углом, чтобы разглядеть угол щелкающих стрелок часов. Слывущие бесконечными лекции иезуита. Часы на задней стене, между окнами с театральными кулисами, что хлопают о стекло с каждым порывом.

Тощий прыщавый Дэй видит, как из-за дующего под углом яркого ветерка у экрана влажное лицо на подсвеченной тени священника сияет. Над распечатанной лекцией старика светятся большие желейные слезы. Дэй следит, как одна капля на щеке учителя переползает в другую. Профессор все читает о четырехцветном оттенке отражения солнца в реке Делфта, Голландия. Две капли сливаются, набирают скорость у челюсти, стремятся к тексту.



Четыре окна

А теперь, в третьей istoria озаренной звездами картины священник по-настоящему стар. В прошлой жизни учитель. Он на коленях в ломком, хрустком поле на границе промпарка. Его ладони сложены в старомодном благочестии: поза заступника. Дэй, который ошибся уже дважды, стоит вне трехсторонней фигуры, образованной другими фигурами поля. В сухих сорняках кричат цикады. Сорняки мертвенно-желтые, в длине и углах их теней нет смысла; у августовского солнца своя логика.

– Человек заслуживает… – Голова Ндьявара ослепительно сверкает на солнце, он читает по заранее подготовленной записке. Янь укрывает сигарету от ветра.

–…домашний арест как естественное следствие поведения, которое девиантно к другим, – читает Ндьявар.

Маленькая белая планета на стебле, что видит Дэй, – готовый просеяться одуванчик.

Янь сидит, скрестив ноги, под углом к коленопреклоненной тени, курит. На его футболке написано: «Спроси меня про моих невидимых врагов». Причесывается ладонью.

– Это вопрос места, сэр, – говорит он. – На улице, как здесь, это уже общественный вопрос. Я же прав, доктор Ндьявар.

– Сообщи ему, что общество других – не вакуум.

– Вы же здесь не в вакууме, сэр, – говорит Янь.

– Права существуют в состоянии напряжения. Права всегда обострены, – бегло читает Ндьявар.

Янь вдавливает окурок в землю:

– Вот в чем дело, сэр, отец, если позволите. Хотите молиться на картину себя молящегося – это ладно. Нормально. Ваше право. Только там, где вас другие не увидят. У других есть право не видеть против своей воли то, что их беспокоит. Что, скажете, не разумно?

Дэй наблюдает разговор через свой снежный леденец. Полотно прибито к закрепленному в поле мольберту. Его четырехугольная тень перекошена. На картине – бывший иезуитский учитель искусствоведения на коленях.

– Человек заслуживает… – снова Ндьявар, – более строгого домашнего ареста, если стоит на улице у всех на виду и просит прохожих уделить ему несколько минут.

– Всего одну.

– Нет такого права – приставать, тревожить, просить невинных.

У Яня нет тени.

– Одну минуту, – говорит профессор в закрепленной картине. – Вы же можете уделить мне всего одну минуту.

– Место плюс попрошайничество равно домашний арест, сэр, – говорит Янь.

– Приставать и заставлять смотреть… эти прохожие невиновные, скажи ему.

– Столько, сколько позволите. Скажите, сколько времени можете уделить.

– Снова быть амбулаторным пациентом на дому. Спроси его, разве ему это нравится. Напомни о смысле слова «условное освобождение».

– Вакуум – это одно, – говорит Янь, подавая сигнал Дэю, быстро оглянувшись через плечо. – Главное – не на улицах, – хотя Дэй даже не позади него.