— Я убью тебя, отродье!

— Лизл, это мой друг с самого детства. Я хотел сказать — с его детства. Дэвид Стонтон. Дэвид, это фрейлейн доктор Лизелотта Негели. Я здесь у нее в гостях.

Казалось, его крик разнесся по всему миру...

От храброй кхитайской девушки осталась лишь горстка пепла на песке.

Людоедка улыбнулась мне чрезвычайно обаятельной (принимая во внимание, что ей нужно было преодолеть) улыбкой. Когда она заговорила, оказалось, что у нее низкий и несомненно красивый голос. Мне послышалось в нем что-то знакомое, но это невозможно. Удивительно, какая у этого страшилища утонченная женственность. Слово за слово, и они пригласили меня на ленч.

Конан сел рядом с Луарой, обнял ее за плечи. В полном молчании они долго сидели на морском берегу.

* * *

В результате мой отдых в Санкт-Галлене принял совсем другой оборот. Я полагал, что буду один, но, как и многие ищущие уединения люди, я вовсе не так наслаждался им, как это представлял, и когда Лизл (почти сразу же она сказала, чтобы я звал ее Лизл) пригласила меня на Рождество в ее загородный дом, я ответил согласием, даже не успев сообразить, что делаю. Эта женщина просто колдунья какая-то — при том, что никаких видимых усилий не прикладывает. А Уховертка сильно изменился. Он мне никогда особо не нравился, как я и говорил доктору Иоганне, но возраст и инфаркт, который, по его словам, он перенес вскоре после смерти моего отца, кажется, изменили его к лучшему, и до неузнаваемости. Он был все так же ироничен, так же инквизиторски любопытен, однако появилась в нем какая-то новая сердечность. Думаю, он выздоравливал здесь при людоедке, которая, по всей видимости, была врачом. Она взяла с ним какой-то странный тон.

Конан вел Луару берегом моря. Он не хотел рисковать и приближаться к лесу, тем более входить в него. Если проклятый колдун задумал — непонятно зачем и во имя чего — убить его или их обоих, то он мог выслеживать их, скрываясь в густых зарослях. Быть может, им в конце концов придется вступить в неведомые дебри, где таится столько опасностей... Но — пока рано, решил киммериец. Он не был уверен, что это именно та местность, которую называют Гиль-Дорад, он не знал, на острове они или на материке, живут поблизости люди или нет. Пока это будет возможно, надо идти хорошо просматривающимся берегом, не теряя надежды набрести на какое-нибудь поселение.

* * *

— Ну разве мне не повезло, Дейви, что я убедила Рамзи приехать пожить у меня? Как компаньон он бесподобен. Учителем он тоже был бесподобным? Не думаю. Но он очень милый.

Боль утраты жгла их сердца. Ярость клокотала в груди северянина; если б можно было оставить Луару в безопасном месте, он догнал бы мерзавца по следам, по запаху. Пусть на это уйдут дни, недели, месяцы... На куски изрезать ублюдка!

Луара выплакала все глаза. Даже если они в Гиль-Дорад, возвращалась она к одной и той же мысли, стоит ли чудесная страна таких потерь? И смогут ли они быть когда-нибудь счастливы после всего пережитого?

— Лизл, Дейви еще подумает, что мы любовники. Я здесь, конечно, для того, чтобы составить компанию Лизл, но в не меньшей мере и потому, что здешний климат полезен для моего здоровья.

— Луара,— услышала она приглушенный голос Конана,— подними голову.

Она посмотрела вперед: совсем невдалеке от них уходила в море шагов на сто широкая насыпь, оканчивающаяся невысокой круглой башенкой; возле нее качались на волнах несколько легких парусных лодок.

— Будем надеяться, что он и для здоровья Дейви полезен. По нему видно, что он был серьезно болен. Но кажется, Дейви, вы идете на поправку? И не пытайтесь отпираться.

На берегу, откуда брала начало дорожка, идущая по верху насыпи, был сооружен навес. Под белым полотнищем в плетеных креслах сидели два человека. Они поочередно что-то переставляли на стоящем между ними столике и были всецело погружены в свое занятие. Поэтому подходящих к ним берегом людей заметили не сразу, а когда заметили — вскочили на ноги. Вышли навстречу.

Рука Конана по привычке метнулась к рукояти меча, но, увидев, что у незнакомцев нет никакого оружия, киммериец опустил ее.

— Откуда тебе это известно, Лизл? Он и в самом деле выглядит лучше, чем когда я видел его в последний раз. Но это и неудивительно. Но с чего ты решила, что он здесь лечится?

Эти мужчины совсем не походили на воинов: невысокие, неширокие в плечах. Оба в голубых просторных одеждах, небогатых, но из хорошей тонкой ткани. Они склонились в почтительном поклоне перед гостями. Луара, а за ней и Конан ответили поклоном на поклон.

— Гиль-Дорад? — спросил киммериец, обводя вокруг рукой.

— Да ты посмотри на него, Рамзи. Ты что же думаешь, что я прожила столько лет рядом с Цюрихом и не научилась узнавать тех, кто лечится у психоаналитика? Он явно работает с одним из юнгианцев — исследует свою душу и переделывает себя заново. У какого доктора вы лечитесь, Дейви? Я знаю некоторых.

— Гиль-Дорад, Гиль-Дорад! — закивали незнакомцы.

— Пришли,— устало и безразлично сказал Конан. Луара безмолвствовала. Радости она не чувствовала.— Вот что, ребята. У меня есть слово к вашему владыке... как его... Кильтабу.

— Понятия не имею, как вы догадались, но отпираться действительно бесполезно. Я уже чуть больше года посещаю фрейлейн доктора Иоганну фон Галлер.

Незнакомцы недоуменно переглянулись.

Выяснилось, что встретившие их обитатели Гиль-Дорад не говорят ни на одном известном юноше и Луаре языке. Они переглянулись и молча повели гостей за собой.

По дорожке из гранитных плит проводили они Конана и Луару до леса. Пройдя немного по лесной тропе, вышли на поляну, где паслась лошадь рыжей масти. Пересекая поляну, один из провожатых свистнул, и животное послушно направилось за ними. Сразу за кустами, окружающими поляну, проходила широкая — по ней одновременно могли ехать в ряд три повозки — дорога. У обочины стояла то ли арба, то ли колесница, формой напоминающая раковину, с двумя огромными колесами, длинными оглоблями. Почему-то возникала уверенность, что эта повозка должна быть легка и быстра.

Один из провожатых запряг лошадь и, взяв в руки вожжи, устроился на передке. Другой помог Конану и Луаре взобраться на колесницу. Сам он оставался. Улыбаясь, махал рукой отъезжающим.

Дорога удивила киммерийца не только своей шириной. Она была покрыта темным, почти черным, твердым, судя по звуку, которые издавали ободья колес, веществом, делавшим ее необычайно ровной. При езде не чувствовалось никаких ямок и ухабов.

По обочинам росли толстоствольные деревья-великаны, их кроны нависали над дорогой, образуя свод, укрывающий ее от солнца и дождя. Расположение их и строго одинаковое расстояние меж ними наводило на мысль, что они появились здесь не по прихоти природы, а благодаря человеческому разуму.

По обе стороны дороги по-прежнему тянулся лес. Как Конан заметил еще раньше, здесь соседствовали кусты и деревья, которые он никогда не встречал в одной и той же местности: северные сосны уживались с южными пальмами, бамбуковая роща переходила в заросли ивняка, буки и тополя были опутаны лианами. Среди этой растительной пестроты ощущалось кипение жизни: до седоков доносились птичий гомон и щебет, звериные голоса, хлопанье крыльев и треск сучьев...

Конан и Луара с самого начала почему-то не испытывали недоверия к незнакомцам. И хотя оставалось неясно, куда и с какой конечной целью их везут, ни осторожный варвар, ни много испытавшая за последние недели девушка ни разу не подумали о том, что их могли заманивать в какую-нибудь ловушку... Слишком уж сложный и громоздкий способ разделаться с бедными путниками.

И — странное дело: с каждой минутой боль недавней утраты исчезала, в душе нарастало ощущение счастливого покоя и умиротворения; с каждым глотком воздуха усталость покидала измученные тела, переставали ныть и болеть раны. А на смену тупому безразличию приходило любопытство к тому, что их окружало.

Город начался неожиданно. Не было ни привычной городской стены с охраняемыми воротами, ни привычного пустого пространства между лесом и селением. Просто среди шумящей зелени Конан вдруг увидел дом, за ним другой, третий... Вскоре от главной дороги стали ответвляться улицы и проулки.

Конана вновь поразило процветающее в этой стране несказанное разнообразие всего: дома не походили один на другой ни размерами, ни архитектурным стилем; люди были одеты совершенно по-разному и явно не принадлежали К какой-нибудь одной национальности; в садах, окружающих дома, росли плодовые деревья, кусты и цветы, которые никак не могли произрастать рядом.

— Какие красивые здесь женщины и мужчины,— вдруг впервые за всю дорогу заговорила Луара.

— Да? — непроизвольно вырвалось у Конана.

— Да. У них у всех счастливые лица... а это любого делает красивым.

Конан вдруг осознал, что их костюмы превратились в лохмотья, провонявшие потом и дымом... и почувствовал досаду.

Колесница выехала на площадь и остановилась перед фасадом утопающего в зелени невысокого здания с колоннами, к дверям которого вела недлинная, но широкая лестница розового камня. Над его крышей, как и над многими другими зданиями, возвышались длинные шесты, на которых с тихим шелестом вращались странные устройства, напоминающие Конану два скрещенных меча; их назначение он понять не мог. Возница спрыгнул с передка, подбежал к одной из колонн и что-то проговорил на своем певучем языке в небольшое отверстие в колонне. Конан разобрал только одно слово: «Замора».

Спустя некоторое время в дверях показалась совсем юная девушка в свободном сером одеянии. В сопровождении возницы она быстро подошла к экипажу, положила обе ладони на поручень и улыбнулась, вовсе не обращая внимания на потрепанный вид гостей. Возница же занял свое прежнее место.

— Вы из Заморы? — спросила она на чистом заморийском.

— Оттуда,— почему-то мрачно ответил Конан.

— Ты понимаешь наш язык? — добавила Луара.

Улыбка девушки стала еще шире. У нее были крупные, очень белые зубы, черные волосы и смуглая кожа.

— Я говорю на восьми языках, если мне будет позволено столь нескромное уточнение... Нижайше прошу прощения за то, что мы не встретили вас должным образом, однако ваше прибытие явилось для нас достаточной неожиданностью, ибо очередная группа Призванных прибыла без малого месяц назад. Хорошо, что вы повстречали наш дозор... Тем не менее от имени всего народа Гиль-Дорад я приветствую вас на этой земле и уверена, что вы станете достойными гражданами нашей страны.

Речь эта, из которой киммериец почти ничего не понял, показалась ему заранее отрепетированной. Луара восторженно озиралась вокруг. Конан ощущал лишь зверскую усталость.

— Меня зовут Чандра,— продолжала между тем их новая знакомая.— Моя родина лежит очень далеко на востоке; я была призвана полгода назад. Позвольте узнать, кто вы и с кем мне выпала честь беседовать, дабы соответственно выбрать для вас жилища.— И Чандра сначала — в знак уважения к женщине — вопросительно взглянула на Луару.

— Я — Луара, дочь трактирщика Хорга из города Шадизар,— ответно улыбнулась та.

— Конан,— кратко сообщил варвар и приветственно приподнял меч, лежавший у него на коленях.— Воин, родом из Киммерии.— О своей профессии вора он пока решил не распространяться.— И у меня есть послание к владыке Кильтабу.

— Владыке Кильтабу? — удивилась Чандра.— Я не знаю никого с таким именем. Здесь только один владыка — Джезар, правитель всего острова.

Девушка казалась слегка сбитой с толку. Несколько секунд она в замешательстве переводила взгляд с одного на другого, однако быстро справилась со смущением, и в ее огромных черных глазах вновь вспыхнули искорки. Она повернулась к безмолвно ожидавшему конца беседы соотечественнику и обменялась с ним парой коротких фраз. Возница спрыгнул с облучка, поклонился Конану и Луаре и не торопясь зашагал обратно в сторону побережья; его место заняла Чандра.

— Я отвезу вас туда, где вы сможете отдохнуть, помыться, переодеться и перекусить,— объяснила она ничего не понимающим в происходящем седокам.— Вижу, дорога в Гиль-Дорад была для вас несколько утомительной.

— Несколько утомительной?! — Конану вдруг захотелось рассказать этой с виду беззаботной, как невинный младенец, девчонке о том, как они не единожды чудом избежали смерти, о том, как погибли Омигус и Ки-шон, о чародее-предателе Ловаре... Но киммериец лишь сжал рукоять меча и процедил сквозь зубы: — Пожалуй, да. Утомительной.

Луара успокаивающе положила ладонь ему на запястье.

Чандра щелкнула поводьями, цокнула лошадке, и та неторопливо двинулась вверх по склону.

— А завтра владыка Джезар примет вас и расскажет о Гиль-Дорад. Наберитесь терпения,— сообщила Чандра, глядя на дорогу.— Поверьте мне, более удивительной истории вам еще не доводилось слышать.

«Что ж, подождем до завтра,— подумал Конан,— Мне тоже есть что поведать вашему владыке. И, думаю, мой рассказ будет позаковыристее его истории».

* * *

— За той дверью — погреб. В нем вы найдете запасы еды и вина. Вот кухня, следующая дверь ведет в обеденный зал. Спальни на втором этаже. Там же находятся две комнаты для уединения, где вы можете общаться с вашими богами и которые вы можете обставить согласно вашим обычаям и вере ваших стран. Теперь же разрешите показать вам то, что, я полагаю, вам понадобится прямо сейчас.— И Чандра жестом увлекла их за собой.

Они спустились по ступенькам, повернули за угол, прошли небольшим коридором и, открыв дверь, оказались в просторном помещении, в центре которого размещался бассейн.

— Комната для купания. Смотрите, из двух труб в бассейн течет вода — из одной холодная, из другой горячая. У нас здесь много источников, где бьет горячая, будто согретая на огне, вода. С помощью этих вот заслонок, видите, вот так и так, вы можете управлять силой струй, делая себе воду погорячее или похолоднее.

Пожалуйста, столик с мазями и благовониями. А за маленькой дверцей в другом конце комнаты — еще один вход в погреб. Это на тот случай, если вам захочется усладить свой отдых вином и яствами.

Позвольте пожелать вам отдохнуть так, чтобы смылись водой и забылись все невзгоды вашей прежней жизни и трудности, которые вам пришлось претерпеть на пути в нашу страну... Не смею больше надоедать. Надеюсь на скорую встречу.

Они распрощались. Конан и Луара остались одни.

— Я и забыла, что на свете существует горячая вода,— улыбнулась девушка.

— Заживем, как дворцовая знать. Бассейн, свой винный погреб. Ладно, Луара,— киммериец шагнул к двери, ведущей в коридор,— мойся. Я приду позже.

— Конан...— вдруг позвала девушка.

Он обернулся.

* * *

У края бассейна, сложенного из гладких мраморных плит, дно которого украшала разноцветная мозаика, стояла Луара, заморийка, дочь хозяина трактира «Пьяный вепрь», прошедшая бок о бок с киммерийцем сквозь огонь, воду и холод... Одежды упали с ее тела.

— Ио фон Галлер! Я знаю ее с пеленок. Мы не то чтобы подруги, но знакомы. Вы в нее еще не влюбились? В нее влюбляются все ее пациенты мужчины. Предполагается, что это входит в курс лечения. Но она ведет себя очень порядочно и никому не делает никаких авансов. Думаю, что с таким преуспевающим мужем юристом и двумя почти взрослыми сыновьями другого и быть не может. Ах да, она, конечно, не фрейлейн, а фрау доктор. Но вы, вероятно, говорили по-английски, а потому этот вопрос и не возник. Ну, после года с Ио вам надо бы как-нибудь развеяться. Жаль, что мы не можем обещать вам по-настоящему веселого Рождества в Зоргенфрее; там будет скучновато.

Девушка нисколько не стеснялась своей наготы, и Конан впервые с удивлением заметил, что из взбалмошного, наивного угловатого подростка она превратилась в почти зрелую женщину. Многочисленные испытания и трудности, выпавшие на ее долю за время путешествия, укрепили ее тело, закалили дух, отточили и без того острый ум. Перед киммерийцем стояла умная, красивая, стройная женщина.

— Мне не нужна Гиль-Дорад,— произнесла Луара, твердо глядя Конану в глаза.— Мне нужен ты...

— Не верь этому, Дейви. Зоргенфрей — настоящий заколдованный замок.

Она отвернулась и, медленно спустившись по ступенькам, ведущим в купальную чашу, вошла в воду.

— Ничего подобного, но, по крайней мере, атмосфера там будет более сердечная, чем в санкт-галленской гостинице. Может, прямо сейчас и поедем?

Конан замер в замешательстве. Потом скинул изорванную, выношенную до дыр одежду и прыгнул в бассейн, подняв фонтан сверкающих брызг.

Вот так оно все и получилось. Через час после ленча я, взяв свои вещи, уже сидел рядом с Лизл в красивом спортивном автомобиле, а Рамзи со своей деревянной ногой расположился на заднем сиденье вместе с моим чемоданом. Автомобиль помчался на восток из Санкт-Галлена в направлении Констанца и, как его там, Зоргенфрея. Интересно, что это? Может, одна из частных клиник, которых в Швейцарии полным-полно? Дорога все время шла вверх, и наконец, проехав около полумили по сосновому леску, мы оказались на горном уступе — с него открывался вид, от которого перехватывало дыхание. В прямом смысле перехватывало — воздух тут был холоднее и разреженнее, чем в Санкт-Галлене. А на уступе возвышался Зоргенфрей.

Вода смыла с них пот, грязь и усталость.

Зоргенфрей похож на Лизл — кошмар, но глаз не оторвать. В Англии такой стиль назвали бы «возрождение готики».[107] Не знаю, есть ли в Европе аналоги. Шпицы, узкие окна со средниками, на входе — приземистая башня, а где-то вдалеке торчит, словно карандаш, другая, гораздо выше и тоньше. Но повсюду нескрываемый дух больших денег и девятнадцатого века. Внутри масса медвежьих шкур, гигантская мебель, изукрашенная резьбой до последнего дюйма, — фрукты, цветы, птички, зайчики и даже (на сооружении, напоминающем алтарь мамоны, но, вероятно, все же являющемся буфетом) гончие в натуральную величину, у шести из которых к ошейникам прикреплены настоящие бронзовые цепочки. Это замок грез какого-нибудь магната, почившего в бозе лет сто пятьдесят назад, замок вполне в духе цивилизации, давшей миру среди массы других полезных вещей музыкальную шкатулку и часы с кукушкой.

Луара не смущалась ни своей наготы, ни наготы мужчины. Они плескались, как дети.

Мы прибыли часов в пять вечера, и меня провели в эту комнату, не уступающую по размерам залу, где заседает совет директоров «Кастора», и вот я не упускаю шанса зафиксировать в дневнике последние события. У меня голова идет кругом. В чем тут дело — в воздухе или в компании Лизл? Я рад, что приехал сюда.

Потом Конан приблизился к девушке. Ее прекрасное молодое тело, лишенное одежд, манило свежестью и соразмерностью форм. Сердце варвара учащенно забилось. По-девичьи небольшие крепкие грудки с коричневыми ягодками сосков так и звали коснуться их, алый цветок губ ожидал поцелуя, крутые бедра и изящные маленькие ступни желали, чтобы до них дотронулась дрожащая от страсти рука мужчины.

— Луара,— прошептал киммериец,— ты очень красивая...

Позднее: По-прежнему ли я рад, что приехал? Сейчас уже заполночь, и я провел самый напряженный вечер с моего отъезда из Канады.

— Я люблю тебя, Конан...— Она прильнула к его широкой груди.

Этот дом тревожит меня, и я не могу понять почему. Величественные дома, дворцы, шикарные загородные виллы, комфортабельные коттеджи — я знаю их либо как гость, либо как турист. Но это сооружение, на первый взгляд архитектурная шутка, — самый жуткий из всех домов, куда мне доводилось входить. Можно подумать, архитектор прежде только тем и занимался, что сказки братьев Гримм иллюстрировал, поскольку дом наводнен призраками, но не беззубыми диснеевскими, а жутковатыми призраками начала девятнадцатого века. Правда, когда приглядишься, возникает впечатление, что дом строился со всей серьезностью и архитектор был явно не лишен таланта, потому что дом хотя и огромен, но все же остается домом для жилья, а не архитектурным капризом, парковой руиной. На клинику он тоже не похож. Думаю, это дом Лизл.

— Я хочу, чтобы ты стала моей...

Зоргенфрей. Без забот. Сан-Суси.[108] Как раз такое имя может дать человек, лишенный воображения, загородному дому в глуши. Но здесь есть что-то, никак не согласующееся с мыслью о богатых буржуа, отдыхающих от делания денег.

— Я хочу этого уже давно...

Их губы слились в разжигающем пламя любви поцелуе. Ласки становились все неистовее. Конан подхватил Луару и на руках вынес из бассейна. Оставляя на полу мокрые следы, он вышел из купального зала.

Спустившись к обеду, я увидел Рамзи в библиотеке. То есть в английском загородном доме эта комната была бы библиотекой, удобной и приятной, но в Зоргенфрее впечатление гнетущее. Полки вздымаются рядами к высокому крашеному потолку, на котором декоративным готическим шрифтом что-то начертано; кажется, это десять заповедей. Здесь стоит огромный глобус Земли, против которого расположился не менее огромный небесный глобус. У одного из окон, выходящего в сторону гор, смонтирован большой телескоп, которому, по моей оценке, не менее сотни лет. На низком столике находится очень современный предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся латунной рамой, в которой, одна над другой, закреплены пять шахматных досок. На каждой доске — фигуры, пять неоконченных партий. Доски изготовлены из какого-то прозрачного материала, а потому можно, глядя сверху, увидеть положение фигур на всех нижних досках. В камине вовсю горел огонь, перед ним сидел Рамзи и грел ноги — родную и деревянную. Он моментально почувствовал мое настроение.

— Надо же вытереться,— тихо засмеялась девушка.

— Необычный дом, правда?

— Необязательно...

— Очень. Вы здесь и живете?

Он взлетел на второй этаж, наугад распахнул ногой одну из дверей и оказался в спальной комнате, посреди которой стояла огромная кровать с балдахином.

Вода стекала с их тел на шелковое покрывало. Они продолжали шептать друг другу слова любви и нежности.

— Я что-то вроде постоянного гостя. Так гостевали в восемнадцатом веке. Знаешь, люди, имевшие интеллектуальную жилку, держали в доме философа или ученого. Лизл нравится моя болтовня. А мне — ее. Не очень обычный для канадского учителя способ доживать дни, правда?

Потом Конан вошел в нее, и Луара громко вскрикнула. Потом крик ее перешел в стоны блаженства и страсти.

С каждым толчком из Конана выходила частичка пережитых ужасов, горечи невосполнимых потерь, мрачных воспоминаний, ощущения угрозы, что таил в себе Ловар.

— Вы никогда не были обычным учителем, сэр.

Едва успокоившись, они начинали снова и снова. Они доводили друг друга до безумия. Они утопали в наслаждении. Кроме них и их любви, на свете более ничего не существовало — так им казалось.

Наконец, утомленные своим счастьем, они уснули.

— Не называй меня «сэр», Дейви. Мы же старые друзья. Твой отец был моим самым старым другом… если это можно назвать дружбой. В чем я иногда сомневаюсь. Но ты уже не мальчишка. Ты известный адвокат по уголовным делам. То, что раньше называли «знаменитая мантия». Все дело, конечно, в том, что у меня нет имени, которым бы меня называли все мои друзья. Как вы меня звали в школе? Пробка? Пробка Рамзи? Глупое прозвище. Протезы давно уже не делают из пробки.

— Если хотите знать, вообще-то мы звали вас Уховерткой. Из-за вашей привычки копаться в ухе мизинцем.

 Глава девятнадцатая

— Правда? Не думаю, что мне это очень нравится. Называй-ка меня лучше Рамзи, как это делает Лизл.

На следующий день они проснулись очень поздно, когда солнце уже перевалило через зенит. Потянувшись так, что хрустнули суставы, Конан быстро вскочил с постели. Чувствовал он себя великолепно. Мягчайшие перины, свежий теплый воздух, струившийся из окна, тот факт, что цель их путешествия наконец-таки достигнута, вселили в него бодрость и веселье.

— Как я слышу, она вас называет «дорогой Рамзи».

Не одеваясь, он схватил меч и сделал несколько стремительных выпадов в воздух. Сверкающее лезвие со свистом выписывало восьмерки и замысловатые фигуры; окажись перед киммерийцем в этот момент самый свирепый демон Ада, он был бы в мгновение ока изрублен в мелкую капусту.

— Да. Мы довольно близкие друзья. А какое-то время были даже больше, чем друзья. Это тебя удивляет?

Улыбающаяся Луара наблюдала за своим возлюбленным, все еще нежась в постели. Потом Конан вложил меч в ножны и, решив все же одеться, повернулся к креслу, куда он (уже под утро, когда Луара безмятежно спала) кинул их одежду, забрав ее из купальни.

— Вы только что сказали, что я опытный адвокат по уголовным делам. Меня ничто не удивляет.

Одежда была не их. Не его.

— Никогда так не говори, Дейви. Никогда так больше не говори. В особенности в Зоргенфрее.

Истрепанный, провонявший потом, испачканный в крови и грязи костюм киммерийца оказался волшебным образом подменен.

— Вы же сами только что сказали, что это необычный дом.

Теперь на кресле были аккуратно сложены новенькие кожаные штаны с широким поясом и массивной металлической пряжкой и коричневая рубаха из плотной ткани, простроченная серебряной нитью; под креслом стояли высокие прочные сапоги, а на спинке висела кожаная безрукавка, отороченная мехом.

— О да. Это настоящее чудо на свой особый манер. Но я не совсем это имел в виду.

Быстро одевшись, северянин повернулся к огромному, в человеческий рост, листу бронзы на стене, отполированному с таким тщанием, что он отразился в нем, как в водной глади.

Несколько секунд поразглядывав себя, становясь и так и эдак, киммериец наконец пришел к выводу, что может потягаться не только с самым свирепым демоном Ада, но и с первым красавцем при дворе.

Нас прервала Лизл, возникшая через дверь, которой я прежде не замечал, поскольку та была надежно замаскирована — встроена в полки и покрыта фальшивыми корешками. На Лизл было что-то вроде мужского вечернего костюма из темного бархата, в котором она выглядела удивительно элегантно. Ее лицо Горгоны давно перестало меня шокировать. Рамзи повернулся к ней, как мне показалось, не без волнения.

Луаре взамен мешковатого костюма кочевника, который она почти не снимала со времени похищения в степи, был предоставлен новый наряд — короткое розовое платье из тонкой, почти невесомой материи с пряжкой на левом плече и с изящным серебряным пояском.

— А сам за обедом будет?

Когда они облачились в новые одежды, послышался стук в дверь и в комнату заглянул белокурый молодой человек. Он улыбнулся и проговорил с легким акцентом:

— Наверно. А почему ты спрашиваешь?

— Владыка Джезар хочет принять вас немедленно. Прошу за мной.

— Просто подумал, когда Дейви с ним познакомится.

— Вот наконец мы все и узнаем,— тихо сказал Конан Луаре.

— Не суетись, дорогой Рамзи. Суетливость — признак старости, а ты отнюдь не стар. Скажите-ка, Дейви, вы когда-нибудь видели такую шахматную доску?

Он заколебался, брать ли с собой меч, но потом решил взять: все же он воин, а воину не пристало ходить с пустыми руками.

И вслед за провожатым покинули гостеприимный дом.

Лизл принялась объяснять правила игры, и оказалось, что партия ведется на пяти досках одновременно пятью наборами фигур. В первую очередь необходимо забыть все, что знаешь об обычных шахматах, и научиться одновременно думать как в горизонтальной плоскости, так и в вертикальной. Я, будучи довольно сильным игроком — правда, Парджеттера так в свое время и не победил, — был настолько озадачен, что даже не заметил, как в комнате появился еще один человек, и вздрогнул, услышав голос:

* * *

Дворец Джезара, построенный из розового камня, походил на огромную морскую раковину — плавно заворачиваясь вокруг вертикальной оси, он стройным длинным конусом смотрел в небо.

— Когда же меня представят мистеру Стонтону?

К единственному с фасада полукруглому входу вела легкая прозрачная лестница, поддерживаемая колоннами из белого мрамора и какого-то зеленого полупрозрачного материала.

Говоривший был фигурой удивительной — элегантнейший маленький человечек с великолепной копной седых вьющихся волос. На нем был вечерний костюм, но вместо брюк — атласные бриджи до колен и шелковые чулки. Я сразу же узнал в нем Айзенгрима, фокусника, иллюзиониста, которого дважды видел в Торонто в театре королевы Александры. Во второй раз — когда был пьян и в расстроенных чувствах и крикнул Медной голове: «Кто убил Боя Стонтона?» Правила приличия мы впитываем с молоком матери, так что я пожал протянутую мне руку. Айзенгрим продолжил:

Они вошли в прохладу внутренних помещений, миновали несколько длинных светлых коридоров с высокими потолками, задрапированными материей пастельных тонов, Конан полагал, что их ведут в тронный зал (или где тут у них власти принимают гостей) — огромный, торжественный, с почетным караулом... Ничуть не бывало.

— Вижу, вы узнали меня. Ну так как, полиция все еще пытается обвинить меня в убийстве вашего отца? Они проявили столько настойчивости. Даже проследили меня до Копенгагена. Но против меня у них ничего не было. Разве что им казалось, будто я знаю об этом больше них, и они весьма вольно истолковали безобидную импровизацию Лизл. Очень рад вас видеть. Нам надо бы все обсудить.

Провожатый открыл тяжелую дверь, и Конан и Луара оказались на просторной террасе, огороженной изящными резными перилами. Внизу, в зеленеющем саду, весело перекликались пичуги, ветерок играл в зеленой листве. Посредине террасы стоял небольшой, накрытый на три персоны стол.

Блюда с дымящимся мясом, украшенным зеленью и печеными фруктами, тарелки с тонко нарезанным сыром, краюхи свежего хлеба, фаршированная рыба, кувшины с вином и прохладительными напитками. У Конана даже слюнки потекли при виде такого изобилия, ведь с момента их появления в Гиль-Дорад у них во рту не было и маковой росинки.

Не имеет смысла описывать дальнейшее в подробностях. Насколько прав был Рамзи! Никогда не говори, что тебя ничто больше не удивит. Но что мне было делать? Передо мной оказался человек, которого я презирал и даже ненавидел, когда встретил в последний раз, а его первые слова, обращенные ко мне, имели целью привести меня в замешательство, если не взбесить. Но я уже был не тот, что кричал тогда в театре. Проведя год с доктором Иоганной, я стал совсем другим человеком. Если Айзенгрим хладнокровен, то я буду еще хладнокровнее. В суде я по всем правилам этикета разделал и прожевал не одного нахального свидетеля, и я не дам провести себя какому-то шарлатану. Думаю, что своим поведением я не посрамил ни доктора Иоганну, ни Парджеттера. На лице Рамзи читалось восхищение, а Лизл буквально упивалась ситуацией, которая была, похоже, абсолютно в ее вкусе.

— Прошу вас, располагайтесь,— сказал проводник.— Владыка Джезар будет с минуты на минуту. Садитесь, отдыхайте, завтракайте. Да хранит вас Талисман.

И, сдержанно поклонившись, он оставил гостей наедине друг с другом и с уставленным яствами столом. Конан озадаченно посмотрел на Луару.

Мы отправились обедать. Еда была отличной и без особых, вопреки атмосфере дома, излишеств. Было много хорошего вина, потом — коньяк, но я достаточно хорошо себя знал и не злоупотреблял им, что, как я заметил, понравилось Рамзи и Лизл. И без всякого английского притворства: мол, во время еды — никаких важных разговоров; обсуждали мы только убийство моего отца и что за этим последовало, его завещание и что из этого вышло, и что говорили и думали обо всем этом Дениза, Карол, Нетти и окружающий мир, насколько уж миру было до того.

— Ну? Что скажешь?

— Не знаю...— пожала плечами девушка.— Это, конечно, Гиль-Дорад, я не сомневаюсь, но... я как-то иначе представляла себе наше прибытие...

Для меня это было испытанием и триумфом, потому что со времени моего приезда в Цюрих я не говорил об этих вещах ни с кем, кроме доктора Иоганны, да и то на самом субъективном языке. Но сегодня я обнаружил, что могу быть относительно объективен, даже когда Лизл грубовато прыснула, услышав про выходку Денизы с посмертной маской. Рамзи слушал с сочувствием, но рассмеялся, когда я сказал, что отец оставил деньги моим несуществующим детям. Прокомментировал он это так:

— Как бы то ни было, я голоден, точно стая шакалов.— Он уселся за стол и придвинул к себе самое вместительное блюдо и кувшин с широким горлышком.— Присоединяйся, Луара. Что-что, а кормят здесь недурно.

— Я уверен, ты и не догадывался, что твое отношение к женщинам а-ля Иосиф[109] было для Боя как острый нож. Он чувствовал, что это выставляет его в неблагоприятном свете. Он всегда считал, что наилучшая услуга, которую мужчина может оказать женщине, это затащить ее в постель. Просто не мог представить себе, что есть люди, для которых секс — не лучший спорт, хобби, искусство, наука и пища для фантазий. Мне всегда казалось, что его интерес к женщинам — это продолжение его сверхъестественных деловых качеств в том, что касалось сахара и всевозможных кондитерских изделий. Женщины были самым восхитительным лакомством из всех, какие он знал, и он не мог понять тех, кто не имел склонности к сладкому.

— Подожди, Конан... Неудобно без хозяина...

— Интересно, что бы ваш отец сказал о женщине вроде Ио фон Галлер?

— Неудобно опаздывать на встречу с гостями, которую сам же и назначил,— возразил киммериец уже с набитым ртом.— К тому же наш безымянный проводник сам сказал: «Завтракайте»... Надеюсь, еда не отравлена. Это было бы просто свинством со стороны местных жителей!

— Нет-нет, Лизл, женщины такого рода были вне круга интересов Боя. Или, если тебе угодно, женщины вроде тебя. Дениза — вот его представление об умной женщине.

Луара колебалась недолго: видя, с каким аппетитом ее возлюбленный вгрызается в нежное мясо, и подталкиваемая настойчивыми напоминаниями о себе пустого желудка она присоединилась к киммерийцу.

Я обнаружил, что для меня все еще мучительно слышать, как обсуждают эту слабость отца, а потому постарался сменить тему.

* * *

— Я думаю, в круг наших интересов попадает лишь малая частичка жизни, а потому мы не перестаем испытывать потрясения и удивляться. Например, кто бы мог подумать, что после такого долгого пребывания в кабинете доктора фон Галлер я совершенно случайно встречу здесь вас троих? Вот это совпадение, если вам угодно.

Владыка Джезар, правитель страны Гиль-Дорад, появился, когда, сытые и умиротворенные, Конан и Луара откинулись на спинки кресел. Появился он без фанфар, без свиты и почетного караула. Просто дверь распахнулась, и на террасу быстро вышел невысокий, но крепко сбитый человек лет сорока на вид, с окладистой рыжей бородой, в белой тунике с красной каймой. Длинные, такие же рыжие, как борода, волосы были перехвачены металлическим обручем с большим красным камнем надо лбом. «Символ власти»,— догадался Конан.

Но Рамзи не пожелал согласиться с этим:

— Нижайше прошу извинить меня за столь негостеприимное поведение,— произнес он глубоким басом,— неотложные дела задержали меня в городе. У одного из моих приближенных пропала дочка — совсем еще девочка. Я должен был организовать поиски... О, я вижу, вы уже позавтракали! Молодцы...— Он сел напротив гостей и не глядя взял из вазы красное яблоко. Покрутил в руке, положил обратно. Приветливо взглянул на Конана и Луару, но заметно было, что мысли его все еще заняты пропавшей девочкой.— Что ж, я рад приветствовать новых жителей нашей страны. Надеюсь, ваше путешествие в Гиль-Дорад не было излишне трудным. Меня, как вы, полагаю, уже знаете, зовут Джезар, и я готов ответить на все ваши вопросы. Хотя, признаться, и у меня к вам есть множество вопросов. Не сочтите неуважительными мои слова, но более странных гостей мне еще не доводилось встречать...

— Как историк в совпадения я не верю. Только очень простодушные люди верят в них. Рационалисты говорят, что видят некую модель, логику которой они принимают. А те модели, которые они не видят и не принимают, отбрасывают как случайные. Я полагаю, что тебе по какой-то причине нужно было с нами встретиться. По хорошей причине, надеюсь.

Конан замялся. Он не знал, что сказать. Происходящее сбивало его с толку. По всему выходило, что появление в здешних местах новых людей ни у кого не вызывает удивления — будто каждый день сюда являются толпы паломников, будто дорога в Гиль-Дорад вымощена не хуже главной улицы Аренджуна и на каждом повороте путника кидают недорогие трактиры и постоялые дворы... Быть может, в эту страну есть другой путь, короткий и удобный, а они потащились в обход, точно слепцы, продирающиеся сквозь придорожные колючие заросли и не ведающие, что совсем рядом лежит ровный, прямой, утрамбованный сотнями ног и копыт тракт?.. Да, но как же тогда объяснить слова Ливии?..

Айзенгрим проявлял интерес, но не без высокомерия; после обеда они с Лизл уселись за эту сложную шахматную доску. Какое-то время я наблюдал за ними, но так и не смог разобраться в игре, а потому сел у огня поговорить с Рамзи. Конечно, мне ужасно хотелось узнать, как он оказался в этой диковинной компании, но после доктора фон Галлер я стал гораздо осмотрительней с перекрестными допросами в частной жизни. Предположение, будто они с Лизл были когда-то любовниками, — возможно ли это? Я зондировал почву с предельной осторожностью. Но когда-то я был учеником Уховертки, и мне все еще кажется, что он видит меня насквозь. Так оно, конечно, и было, но сегодня он разоткровенничался, и, словно кроша батон птичке, сообщил мне, что:

— Мы здесь потому,— медленно сообщил киммериец,— что хотели встретиться с владыкой Кильтабом. У меня есть сообщение для него от его дочери, принцессы Ливии... умершей дочери.



Брови Джезара удивленно поползли вверх.

1. Айзенгрима он знал с детства.

— Владыка Кильтаб... Он мертв уже без малого семьдесят лет... Пожалуй, будет лучше,— сказал он, немного помолчав,— если вы расскажете все по порядку. Кажется, мы с вами не понимаем друг друга.

2. Айзенгрим родился в той же деревне, что отец, он сам и моя мать — в моем Дептфорде.

— Мне тоже так кажется,— хмуро подтвердил Конан.— Хорошо, владыка. Я расскажу все с самого начала. Надеюсь, наша история тебе не наскучит... Короче, так. Некий волшебник по имени Даргорд однажды решил похитить мое тело, чтобы...

3. Мать Айзенгрима сыграла важную роль в его жизни. Он говорил о ней как о «святой», что удивляет меня. Как же это Нетти ни словом не обмолвилась о таком человеке?

* * *

4. С Лизл он познакомился в Мексике, где она путешествовала с Айзенгримом, и они почувствовали «родство душ» (это его смешное и старомодное выражение), которое сохранилось до сего дня.

Киммериец говорил и говорил, и по ходу рассказа черты его лица словно заострялись, взгляд туманился — он заново переживал все, что случилось с ними за время долгого пути в Гиль-Дорад. Поначалу Луара изредка вставляла некоторые уточнения, но потом слезы выступили у нее на глазах, и она умолкла. А Конан все говорил. Битва с кочевниками, Толстяк, Ловар, горы, пустыня, гибель непутевого Омигуса, гибель храброй Ки-шон...

5. Когда мы вернулись к случайности моей встречи с ними в Санкт-Галлене, он рассмеялся и процитировал Честертона: «Совпадения — это духовная разновидность каламбура».

—...И вот мы здесь,— наконец закончил он и влил в себя целый бокал легкого вина, чтобы заглушить чувство усталости — не тела, но души. Ничего, кроме ощущения бессмысленности всего происходящего, он не испытывал.



Джезар долго молчал, глядя на сад, где беззаботно горланили птицы.

Он, как выяснилось, приехал в Швейцарию поправляться после инфаркта и, вероятно, останется здесь. Он работает над еще одной книгой — что-то о вере и ее связи с мифом, старая его тема, — и совершенно доволен жизнью. Недурной улов; хотелось бы рассчитывать на успешную рыбалку и в будущем.

— Не знаю, что и сказать, Конан,— наконец вздохнул он.— Более удивительной, более страшной истории мне еще не доводилось слышать. Воин-варвар и дочь трактирщика... Только теперь я понимаю, почему вы... Впрочем, наверное, настала моя очередь поведать вам о законах, по которым мы живем и которым подчиняются все жители острова...

Айзенгрим напускает на себя королевские манеры. По всему видно, что хозяйка в доме Лизл, но он строит из себя блюстителя этикета. Когда они объявили перерыв в игре (вероятно, нужно несколько дней, чтобы завершить партию), он поднялся, и я с удивлением увидел, что Лизл и Рамзи поднялись тоже; их примеру последовал и я. Он пожал каждому из нас руку и пожелал спокойной ночи, будто коронованная особа, прощающаяся с придворными, прежде чем удалиться в опочивальню. Изображал он при этом: «сидите-сколько-вам-угодно-но-Мы-удаляемся-на-покой» — и явно не сомневался, что с его уходом настроение у собравшихся упадет.

— Острова? — удивленно переспросила Луара.— Так Гиль-Дорад — остров?

Совсем нет. Всем, казалось, полегчало. Огромная библиотека (занавеси на окнах успели задернуть, отгородившись от ночного неба, горных вершин и нескольких огоньков далеко внизу) с его уходом стала почти уютной. Лизл достала виски, и я решил, что могу позволить себе пропустить один хороший стаканчик. Именно она заговорила о том, что не давало мне покоя:

— А вы не знали? — в свою очередь удивился владыка, но тут же спохватился: — Конечно, не знали... Значит, вы не слышали Зова... Кхм... Что ж, если вы уже насытились и не возражаете, то я бы хотел предложить вам спуститься в сад — там не так жарко, да и мне легче говорить, когда я хожу...

— Уверяю вас, Дейви, в этом нет ничего умышленного. Конечно, когда мы встретились в книжной лавке, я поняла, что вы, наверно, сын того человека, который так драматически умер, когда Айзенгрим в последний раз был в Торонто, но я понятия не имела об обстоятельствах.

Он встал, за ним безмолвно поднялись Конан и Луара. Меч варвара громко ударился о край стола. Джезар неодобрительно посмотрел на грозное оружие, но ничего не сказал.

— Вы были вместе с ним в Торонто?

По ступеням, которые издавали тихие мелодичные звуки, когда их касалась нога человека, они спустились с террасы в сад и не торопясь двинулись по песчаной дорожке, что петляла между деревьями. Редкие встречные почтительно кланялись владыке и незнакомым чужеземцам, с плохо скрываемым изумлением косились на меч киммерийца, улыбались Луаре. Конан наконец понял, что казалось ему непривычным в этих людях: ни у кого из них не было при себе оружия.

— Конечно. Мы давние деловые партнеры и коллеги. Я его менеджер или импресарио — называйте как угодно. В программах я выступаю под другим именем, но уверяю вас, мое присутствие на сцене очень заметно. Я — голос Медной головы.

— Думаю, мне надо начать с Талисмана,— сказал Джезар.— От этого магического кристалла зависит вся наша жизнь, он управляет нашими судьбами, определяет наши законы, оберегает остров... Без него ничего бы этого не было.

— Значит, это вы дали тот необычный ответ на мой вопрос?

Он указал туда, где над кронами деревьев, в лучах склоняющегося к западу солнца сияло на вершине горы величественное белое строение.

— О каком вопросе вы говорите?

— Там, в Храме Талисмана, в Зале Ста Светильников, на Алтаре Победы хранится, может быть, самая большая драгоценность, которая когда-либо попадала в руки человека. Ее нетленным светом пронизано все вокруг — скалы, почва, деревья, тела животных, души людей.

— Вы не помните то субботнее представление, когда кто-то выкрикнул: «Кто убил Боя Стонтона?»

Никто не знает, откуда на Земле появился этот камень. В старинном свитке, который привез с собой и сумел расшифровать один из первых Призванных, написано, что миллионы лет назад за право владеть нашим тогда совсем юным миром сражались Древние Боги; их имена, как и сами Боги, исчезли в бездне веков. Один из Богов, сражавшихся на стороне Добра, был ослеплен противниками, лишился глаз.

— Прекрасно помню. Вы, наверно, догадываетесь, что это было довольно неожиданно. Обычно мы кое-что знаем о вопросах, на которые Голове, возможно, придется отвечать. Так это был ваш вопрос?

— Да. Но я не услышал вашего ответа целиком.

Глаза эти упали на Землю: правый — где-то далеко на востоке, в пустыне, которую тамошние жители именуют Чан\'ри Ла. А левый оказался на крошечном безымянном острове в море Вилайет... Частичка божества, он сохранил силу своего умершего обладателя, но некому было разбудить дремлющую в нем мощь... Правда это или нет, я не знаю. Но испокон века кристалл так и зовется: талисман Глаз Бога.

— Да, в зале поднялся шум. Наш бедняга Рамзи стоял сзади в верхней ложе, и вот тогда-то у него и случился инфаркт. Думаю, многих перепугало его падение. Конечно, были и такие, кто счел, что это — часть представления. Ночка была запоминающаяся.

Ты сказал, что шел к Кильтабу. О, Кильтаб был великий человек. Великий волшебник. Я горжусь тем, что являюсь его праправнуком. По обрывкам разрозненных сведений, по легендам и слухам, двести пятьдесят лет назад он сумел отыскать камень. Сумел восстановить его могущество. И с его помощью заглянул в будущее... Все, что вы видите вокруг, это плоды деяний Кильтаба и Талисмана. Пользуясь силой магии, они превратили безжизненный, пустынный остров в цветущий сад, возвели прекрасные здания... и отгородили Гиль-Дорад от остального мира цепью преград и ловушек, которую мало кому удается преодолеть. Вам, однако, удалось...

— Но вы помните, что вы тогда сказали?

— Но зачем? — тихо спросила Луара.— Ради чего все это?

— Слово в слово. Я сказала: «Его убили те же, что и всегда, персонажи жизненной драмы: во-первых, он сам, а еще — женщина, которую он знал, женщина, которой он не знал, мужчина, исполнивший самое заветное его желание, и неизбежный пятый, хранитель его совести и хранитель камня».

— Таков был план Кильтаба. План, который он разработал двести пятьдесят лет назад и который до сих пор претворяется в жизнь... Глаз Бога — это один из элементов вселенской структуры, поддерживающей Равновесие в Мироздании, частичка силы, стремящейся к упорядочению Хаоса. Разработав и применив необходимые заклинания Кильтаб направил его мощь на то, чтобы искать по всей Земле людей, которые обогнали свое время,— тех, кто посвятил свою жизнь раскрытию тайн природы и изучению устройства всего сущего, тех, кто неустанно пытается заставить стихии служить человеку... Талисман отыскивает гениальных художников, скульпторов, сочинителей музыки, по красоте превосходящей мелодии небесных сфер, и призывает их к себе. Мне трудно объяснить, как это происходит, ведь я родился здесь, на острове, но со всех уголков света сюда стекаются самые светлые умы, самые мудрые личности, изобретатели и поэты, маги и исследователи...

— Полагаю, что имею все основания попросить вас объяснить эту шараду.

— И большинство из них гибнет в ловушках, которые расставил ваш Талисман,— без улыбки добавил Конан.

— Конечно, имеете. И надеюсь, вы получите ответ, который вас удовлетворит. Но не сегодня. Дорогой Рамзи что-то бледноват, надо бы проводить его в постель. Но времени у вас много. Вы наверняка позаботитесь о том, чтобы мы вернулись к этой теме.

Джезар покачал головой.

Чем я и должен был удовольствоваться, по крайней мере до завтра.



— Чем ближе Призванный к Гиль-Дорад, тем безопаснее его дорога. Талисман помогает ему беспрепятственно добраться до потаенного острова... Однако рано или поздно все тайное становится явным, и среди народов Земли уже поползли слухи о стране Гиль-Дорад, якобы рае для человека, где не надо работать, где можно только развлекаться, ни о чем не заботясь и ни о чем не думая. И на поиски этой-де благословенной страны ринулись толпы людей, разочарованных своей жизнью, уставших от каждодневной суеты, от необходимости добывать своим трудом хлеб насущный... Но Гиль-Дорад не в состоянии вместить всех тех, кто ищет счастья и спокойствия лишь в существовании подобно скоту, которого кормит и о котором заботится трудолюбивый хозяин. И на пути таких людей Глаз Бога возводит непреодолимые стены — тем прочнее, чем ближе настырный паломник подбирается к нашей стране.

Конан вдруг резко остановился, ладонь его легла на рукоять меча.

21 дек., вс.: Сегодня утром Лизл устроила мне экскурсию по дому, который был построен в 1824 году каким-то ее предком, сколотившим состояние на производстве часов. В прихожей главенствует… нечто. По всей видимости, это был его шедевр — разные циферблаты показывают секунды, день недели, число, месяц, время года, знаки Зодиака, время в Зоргенфрее и время по Гринвичу и фазы луны. Куранты из тридцати семи колокольчиков играют несколько мелодий и украшены фигурами Дня, Ночи, Времен года, двумя головами Времени и еще бог знает чем, и все это из превосходного змеевика.[110] Кошмар, но глаз не оторвать, как и от Лизл; ей это, по-моему, нравится. Мы бродили по дому, взбирались по неожиданным лестницам и обозревали головокружительные пейзажи из хитроумно расположенных окон, а я не оставлял попыток вернуть разговор к тем странным словам Медной головы о смерти отца, но Лизл знакомы все увертки и способы уклоняться от ответа, а находясь в ее доме, я не мог припереть ее к стенке, как сделал бы это в суде. Но один или два ответа она все же дала:

— Ты хочешь сказать, владыка, что мы тоже принадлежим к людишкам этого сорта? И что твой Талисман убил Омигуса и Ки-шон только за то, что мы решили добраться до этого проклятого острова?

— Вы не должны толковать мои слова слишком буквально. Не забывайте, что у меня — у Головы — не было времени, даже десяти секунд, чтобы подумать. Поэтому я дала абсолютно заурядный ответ, какой дала бы любая опытная гадалка. Вы же знаете, есть слова, которые подойдут почти к любому; наше дело их произнести, а уж дальше каждый истолкует на свое усмотрение. «Женщина, которую он знал… женщина, которой он не знал». Судя по тому, что мне известно сегодня (а известно мне лишь то немногое, что иногда рассказывал Рамзи), я бы сказала, что женщина, которую он знал, — это ваша мать, а женщина, которой он не знал, — ваша мачеха. Он чувствовал вину по отношению к вашей матери, а во второй раз женился на женщине, которая была гораздо сильнее, чем он думал. Но судя по жуткой шумихе, поднятой вашей мачехой, она, видимо, считала, что именно она и должна быть женщиной, которую он знал, а предположение, что она сыграла свою роль в его смерти, ее разъярило… Откровенно говоря, мне больше нечего сказать о том, почему я произнесла тогда именно эти слова. У меня есть некоторые способности по этой части. Именно поэтому Айзенгрим и доверил мне говорить за Голову. Может быть, я почувствовала что-то, поскольку если настроиться, то каждый может что-нибудь почувствовать. Но только не надо ломать себе голову и делать далеко идущие выводы на пустом месте. Забудьте вы об этом.

— Меня учили тому, чтобы не забывать.

— Но, Дейви, то, как вас учили, то, как вы себя использовали, в конечном счете и привело вас в Цюрих к психоаналитику. Я уверена, Ио фон Галлер — она просто великолепна, хотя совсем и не в моем стиле, — дала вам понять это. Вы собираетесь продолжать с ней?

— Еще не решил.

Джезар повернулся и посмотрел прямо в глаза киммерийцу.

— Только не торопитесь соглашаться.

Днем отправился на длительную прогулку один и размышлял о совете Лизл.

— Талисман никого не убивает, варвар,— произнес он очень серьезно.— Он всего лишь оберегает наш дом от вторжения незваных гостей... Но, если хочешь, я буду с тобой откровенен: в чем-то ты прав. И для меня в высшей степени странно, как вам удалось преодолеть Кезанкийские горы, не говоря уж о том, как вы вообще сумели достичь Гиль-Дорад... Конечно, дух принцессы Ливии дал вам основные ориентиры и подсказал, каким образом избежать ловушек, но этого мало... Вот скажи: если б ты, не желая никого видеть, окружил свое собственное жилище высокой стеной, глубоким рвом и посадил у дверей свирепого пса, а какой-то излишне любопытный пройдоха все же вознамерился забраться к тебе, и его растерзала твоя собака,— скажи, кого бы ты винил в происшедшем?

Вечером после обеда Айзенгрим показал нам любительские съемки его фокусов с монетами и картами. Кажется, это новые номера для гастролей, которые у них начинаются в начале января. Он великолепен и знает это. Какой отъявленный эгоист! А ведь, в конце концов, всего лишь фокусник. Будто это кого-то волнует. Кому нужны фокусники? Я без удовольствия отмечаю, что между Айзенгримом и мной есть какая-то связь. Он хочет, чтобы люди восторгались им — но на расстоянии. Я тоже.

Конан задумчиво посмотрел на Храм, в котором таилась столь непонятная, столь нечеловеческая мощь. Пальцы бессильно соскользнули с рукояти меча.



— Прости мою несдержанность, владыка... Но с таким трудом добраться до этих мест и узнать, что ты здесь лишний...

22 дек., пн.: Наверное, Айзенгрим почувствовал, что вчера вечером меня одолевали скука и отвращение, потому что он отловил меня после завтрака и повел в свои рабочие комнаты, которые разместились в старых конюшнях Зоргенфрея. Там полным-полно всяких штучек для его фокусов и стоят превосходные верстаки, за одним из которых расположилась Лизл, в глазнице она держала увеличительное стекло, какими пользуются ювелиры…

— Вы не знали, что у меня фамильные способности к работе с часами? — спросила она.

Но Айзенгрим хотел говорить сам:

— Вы не слишком высокого мнения обо мне, Стонтон? Не отрицайте. Часть моей профессии состоит в том, чтобы улавливать чужие мысли. Что ж, это справедливо. Но вы мне нравитесь, и я хочу понравиться вам. Конечно же, я — эгоист. На самом деле я выдающийся эгоист, и к тому же очень необычный, потому что знаю и люблю то, что представляю собой. А почему бы и нет? Если бы вы знали мою историю, я думаю, вы бы меня поняли. Но, понимаете ли, я этого не хочу и не прошу. Столько людей рыдают над своей жизнью, крича: «Поймите меня! Пожалуйста, поймите меня. Знать все — означает простить все!» Но меня не волнует, понимают ли меня, и я ни у кого не прошу прощения. Вы прочли мою биографию?

(Я прочел ее, потому что это была единственная книга в моей спальне, вдобавок она лежала на ночном столике таким образом, будто хозяева настаивают на том, чтобы она была прочитана. Я видел эту книгу и раньше. Отец купил экземпляр для Лорены, когда мы в первый раз в ее день рождения отправились в театр на Айзенгрима. «Иллюзии: жизнь и приключения Магнуса Айзенгрима». Небольшая — всего-то страниц 120. Но какая сказка! Странное рождение в семье знатных литовцев, политических ссыльных из Польши. Детство в Арктике, где отец работал над секретным научным проектом (намекалось, что для России, но из-за его высокого происхождения русские не хотели признавать этого сотрудничества); признание эскимосским шаманом того, что маленький Магнус обладает необычными талантами; маленький Магнус в возрасте между четырьмя и восемью годами учится искусству ворожбы и гипноза у шамана и его коллег. Отцовская работа в Арктике завершилась, и он уезжает заниматься чем-то подобным в самом центре Австралии (подразумевается, что отец, литовский гений, — выдающийся эксперт по метеорологии или вроде того), где маленького Магнуса обучает репетитор, выдающийся ученый, которому приходится на какое-то время бежать от цивилизации из-за некоего отвратительного проступка. Ни одна женщина не может устоять перед маленьким Магнусом в пору его юности, но ему приходится быть начеку, поскольку шаман предупредил: женщины могут расстроить его точно сбалансированную нервную систему. Тем не менее книга намекает на необыкновенные любовные приключения. Щедро отмеренная доза садизма, изрядно сдобренная порнографией. Попробовав и с презрением отвергнув образование, которое предлагали несколько знаменитых университетов, Магнус Айзенгрим решает посвятить свою жизнь благородной, но превратно толкуемой науке, которую познал в Арктике и принял всей душой… Предполагается, что это и объясняет, почему он колесит по свету с представлением. Очень хорошее представление, спору нет, но… он всего лишь гастролирующий шоумен.)

— Я не говорил, что вы лишние,— примирительно возразил Джезар.— Сильные телом и духом люди не бывают лишними. Поэтому прости и ты меня за мои излишне резкие слова. Ведь я могу и ошибаться: раз ты тут, значит, Глаз Бога пропустил тебя. Почему — я не знаю. Нам не ведомы его помыслы.

— И вы хотите, чтобы к этому отнеслись серьезно?

— Я вдруг подумала,— неожиданно подала голос все это время молчавшая Луара,— что Талисман пытался задержать только одного из нас. Не забывайте, ведь помимо Конана и Ки-шон с нами прибыл еще один человек.

— По-моему, это заслуживает более серьезного отношения, чем большинство биографий и автобиографий. Сами знаете, что они такое. Отполированная поверхность жизни. То, что цюрихские аналитики именуют Персоной, — маска. «Иллюзии» же вполне откровенно говорят о себе уже своим названием: это видение, плод воображения. Но я и есть иллюзия, вполне удовлетворительная иллюзия, а поскольку я удовлетворяю потребность в чуде, испытывает которую едва ли не каждый, то эта книга гораздо правдивей, чем обычная биография, которая не признает, что ее содержимое — обман, и самым прискорбным образом не поэтична. Эта книга чрезвычайно хорошо написана. Вам так не кажется?

Владыка удивленно воззрился на нее.

— Да. Я был удивлен. Это вы написали?

— Ловар,— наконец сказал он тихо.— Маг Черного Круга... Конечно! Но, думаю, моя очаровательная гостья, особых неприятностей он нам не доставит. Служителям Темных сил иногда удается проникнуть на остров, однако Глаз Бога умеет защитить себя. Кроме того, у дверей Храма всегда находится вооруженная охрана. Я, разумеется, незамедлительно начну розыск колдуна. Спрятаться ему негде, способности его ослаблены воздействием Талисмана, и к утру он наверняка будет схвачен. Так что, полагаю, беспокоиться на его счет не стоит.

— Ее написал Рамзи. Он столько писал о святых и чудесах, что мы с Лизл решили: он — идеальный кандидат, лучше него никто не напишет.

— Полагаю, ты знаешь, о чем говоришь,— в тон ему ответил Конан и тяжко вздохнул.— Голова пухнет от всего этого — Глаз Бога, страна Призванных... И все же... Извини, владыка, но я не понимаю: зачем? Почему вы лишаете мир умнейших людей? Чего ради запираете их на этом острове?

— Но вы признаете, что это — сплошное вранье?

Джезар положил руку на плечо киммерийца.

— Мы никого не неволим, Конан. Всякий может покинуть Гиль-Дорад, когда ему вздумается. И приходят сюда тоже по доброй воле. Многие, не только Призванные, но и родившиеся здесь, часто покидают остров, путешествуют по свету... а потом всегда возвращаются. Ибо они чужие в этом мире. Они переросли его, и обыкновенные люди не понимают их. Не понимают — и потому боятся. Боятся — и потому ненавидят. Им нет места нигде на Земле. Однако Гиль-Дорад — это не приют для отверженных мудрецов. Это копилка, это сокровищница. Но не золото хранится тут. Ведь богатство человечества определяется не грудой драгоценностей...

— Это же не протокол судебного заседания. Но я уже сказал, что это отражает суть моей жизни правдивее, чем любые глупые факты. Понимаете? Я такой, каким себя сотворил: величайший иллюзионист после Моисея и Аарона.[111] Разве какие-нибудь факты могут объяснить, что я такое? Нет. А книга Рамзи объясняет. Я истинно Магнус Айзенгрим. Иллюзия, ложь — это канадец по имени Пол Демпстер. Если хотите узнать его историю, спросите Рамзи. Он знает и, может быть, захочет рассказать. А может, и не захочет.

Владыка нахмурился, и некоторое время они шли молча.

— Спасибо за откровенность. Может быть, вы более готовы, чем Лизл, хоть как-то прояснить ответ Медной головы?

— Постойте-ка. Да, я, несомненно, и есть «мужчина, исполнивший самое заветное его желание». Ни за что не догадаетесь, что это такое. Но мне он сказал. Многих со мной тянет на откровенность. Когда я встретил его — а это было в день его смерти, вечером, — он предложил подвезти меня в гостиницу. По дороге он сказал (а как вы знаете, он был на очередном пике своей карьеры, должна была осуществиться его — или вашей мачехи — давняя мечта): «Знаете, мне иногда хочется надавить на газ и умчаться от всего этого — от всех обязательств, зависти, проблем и людей, которым все время что-то нужно». Я сказал: «Серьезно? Я бы мог это устроить». Он сказал: «Правда?» Я ответил: «Нет ничего легче». Лицо у него стало кротким, как у ребенка, и он сказал: «Очень хорошо. Вы меня очень обяжете». Вот я все и устроил. Можете не сомневаться — боли он не испытывал. Это было осуществлением его желания.

— А камень? Камень у него во рту?

— Я уже говорил, что Кильтаб с помощью Глаза Бога сумел заглянуть в будущее,— продолжал Джезар.— Я тоже видел это будущее — Талисман показал его мне.

— Ну, это не моя история. Спросите хранителя камня. Но я скажу вам кое-что, о чем не знает Лизл, если только Рамзи не сказал ей: «женщина, которую он не знал», была моей матерью. Да, она в этом участвовала.

Грядут великие перемены, Конан. Хоть в это трудно поверить, но через шестьсот лет исчезнут Аквилония и Немедия, Замора и Офир, Коф и Шем. Миром будут править орды безжалостных дикарей из Пиктских пустошей. Грядут кровопролитные битвы, жестокость которых ты и представить не можешь. Будут возведены и уничтожены в войнах новые города, будут возноситься к вершинам славы и рушиться в бездну забвения целые империи… Но войны — это еще не самое страшное. Ибо потом...

Его голос дрогнул, взгляд затуманился.

Мне пришлось удовольствоваться этим, потому что с ним хотели поговорить Лизл и техник. Но я вдруг обнаружил, что он начал мне нравиться. Что еще более странно, я обнаружил, что верю ему. Но ведь он сильный гипнотизер — я видел, как он демонстрировал свои способности на сцене. Неужели он загипнотизировал отца и послал его на смерть? А если да, то почему?

— Наш мир еще очень молод, Конан. Лик его изменяется, и спустя еще тысячу лет он станет совсем другим. Ванахейм и Асгард затопит океан, исчезнет в пучине и твоя родина, Киммерия, лишь вершины гор останутся над поверхностью вод. Родятся новые материки, появятся новые моря и океаны, пустыни превратятся в горные цепи... И в грядущих поколениях не останется памяти о живущих ныне, о нас. Все, чем мы жили, чего достигли, исчезнет без следа. Новое человечество придет нам на смену, великое и прекрасное, однако... однако оно так и не узнает, что и до него на Земле жили люди — рождались и умирали, сражались и любили, мечтали и ненавидели.

Позднее: Так я и задал этот вопрос Рамзи: прижал его в угол прямо в его кабинете. Совет Парджеттера: всегда приходите к человеку в его комнату, потому что тогда ему некуда будет убежать от вас, тогда как вы сможете уйти в любую минуту. И что он ответил?

Вот для чего была создана Гиль-Дорад. Сохранить, сберечь, пронести сквозь тысячелетия все то, чего достиг наш мир, чтобы потомки могли восторгаться произведениями нашего искусства, чтобы не открывали заново те законы Мироздания, которые уже открыли мы, чтобы не повторяли наших ошибок.

Владыка Джезар остановился и с грустной улыбкой посмотрел на притихших гостей. Внезапно он показался Конану очень, очень старым.

— Дейви, ты ведешь себя как сыщик-любитель из детективного рассказа. История смерти твоего отца значительно сложнее всего, что ты можешь узнать таким образом. Прежде всего, ты должен понять, что никто — ни Айзенгрим и никто другой — не может под гипнозом заставить человека сделать что-нибудь, к чему тот не склонен сам. Поэтому: кто убил Боя Стонтона? Разве Голова не сказала тебе: «во-первых, он сам»? Ты должен знать, что все люди делают это, если только их не застает врасплох несчастный случай. Мы сами определяем час своей смерти, а может быть, и средство. Что же касается «персонажей жизненной драмы», то лично я думаю, что «женщина, которую он знал, женщина, которой он не знал», — это одно и то же лицо: твоя мать. Он так никогда по-серьезному и не смог оценить ни ее слабость, ни ее силу. Знаешь, у нее ведь была сила, которая ему никогда не требовалась и к которой он никогда не обращался. Она была дочерью Бена Крукшанка, и не думай, что это ничего не значило просто потому, что Бен не был деревенским богатеем типа доктора Стонтона. Бой так и не нашел применения для твоей матери, когда она стала взрослой женщиной, поэтому она заставляла себя быть ребенком, чтобы угодить ему. Если мы связываем с кем-то свою судьбу, а потом пренебрегаем этим человеком — то ой как рискуем. Бой не знал этого. Он был такой талантливый, такой одаренный, такой гениальный на свой денежно-финансовый манер, что никогда не воспринимал других людей как реальность. Ее слабость досаждала ему, а когда она изредка демонстрировала свою силу, то срамила его.

— Мы взвалили на себя огромную ношу, друзья. И не вправе отступать.

* * *

— Ведь вы любили мою мать, правда?

Конан и Луара долго стояли рядом у окна спальни, глядя в ночь, распростершую над волшебным островом свои прохладные крылья.

— Мне казалось, что любил, в детстве. Но женщины, которых мы любим по-настоящему, — они довершают нас, обладая теми качествами, которые мы можем позаимствовать у них, чтобы самим стать более цельными. Безусловно, точно таким же образом и мы довершаем их — процесс не односторонний. Мы с Леолой, когда вся эта романтическая шелуха была снята, оказались слишком похожими друг на друга. Наши слабые и сильные стороны были почти одинаковы. Вдвоем мы бы удвоили наши достоинства и наши недостатки, но любовь — это нечто другое.