Инспектор Пэриш добросовестно отрабатывал свою часть программы. В моменты наивысшего напряжения он деликатно осаживал не в меру расходившегося подчиненного, взывая к рассудительности и напоминая о презумпции невиновности – но между делом с невинным видом подбрасывал вопросики с подковырочкой, что было даже похуже грозного сопения и людоедских взоров сержанта. В какой-то момент Мазур всерьез стал опасаться, что остаток ночи придется провести в участке – тем более что абсолютно все имевшиеся у них официальные бумаги вкупе с паспортами инспектор после вдумчивого изучения сложил в стопочку и зажал ее в руке, не проявляя ни малейших поползновений вернуть.
Хотя дело, если рассудить, яйца выеденного вроде бы не стоило. Во дворе домика, почти посередине меж хлипким, чисто символическим заборчиком и стеной, рвануло нечто, по мощности примерно равное граммам ста тротила. Если не считать небольшой ямки и вырванных с корнем местных лопухов, ни малейшего материального ущерба не последовало, даже стекла не вылетели, потому что их и не имелось ни в доме, ни у ближайших соседей, в здешнем климате обходились и без стекол, заменяя их плетеными занавесками и москитными сетками...
Все члены команды Мазура, включая Лаврика, смирнехонько разместились по углам скудно освещенной керосиновой лампой комнатушки, игравшей роль гостиной. Мазур сидел у древнего стола, по другую сторону разместился инспектор, а за спиной у него грозным монументом возвышался сержант, сверкавший белками глаз в полумраке, как самое натуральное привидение из «проклятой гасиенды». На улице все еще толпились и лениво гомонили соседи, обрадованные незатейливому развлечению, слышно было, как оставленный на стреме мундирный полисмен время от времени уныло бубнит, что ничего интересного тут нет и не предвидится, кого надо, того и взорвали, так что шли бы вы досыпать...
– Итак, вы никого не подозреваете и не выдвигаете обвинений в адрес конкретных персон... – протянул инспектор с таким видом, что невозможно было понять, радует его такое положение дел или же удручает. – Следует понимать так, что вы не намерены подавать заявление?
– А если я даже и подам, какие у расследования будут перспективы? – спросил Мазур.
– По чести признаюсь, унылые. Очевидцев нет, а вы сами не даете в руки следствия никаких нитей...
– Значит, и время тратить не стоит.
– Вы настолько проникнуты духом христианского всепрощения?
Мазур пожал плечами:
– А что изменится, если я стану орать и ругаться? Решительно не представляю, в чем тут дело. Нет у меня никаких врагов – ни здесь, ни там, откуда я приехал. Какая-то дурацкая шутка, хулиганы развлекались...
– Это ваше окончательное решение?
– Пожалуй, – сказал Мазур.
– Ну что же... – инспектор Пэриш долго и мастерски держал зловещую паузу. – Хулиганы есть и у нас, согласен, молодежь иногда ведет себя отвратительно... И все же это несколько странно. Не в обычаях нашего острова ночью швырять взрывчатку во двор. Случаются досадные недоразумения... Скажем, в День независимости, когда с петардами и шутихами порой обращаются безответственно и крайне неосмотрительно. Однако День независимости праздновали четыре месяца назад...
Мазур в двадцатый, наверное, раз пожал плечами со всей выразительностью, на какую был способен. Тем временем инспектор перебирал паспорта и бумаги с таким видом, словно распознал в них фальшивки все до единой.
Вот этого опасаться не стоило. Все бумаги были настоящими – всевозможные разрешения, дозволения, лицензии, арендные и прочие договоры, законным образом выправленные Мазуром в здешних присутственных местах. Вот паспорта, конечно, фальшивые, но изготовленные не умельцами из портовых притонов, а державой —так что не рядовому инспектору раскусить такую липу...
– Мы здесь радушно, дружелюбно и терпимо относимся к иностранцам, мистер Марчич, – почти задушевно признался инспектор. – Что скрывать, экономика нашей страны в значительной степени зависит от иностранцев – как туристов, так и… э-э... прочих приезжих, хотя бы, например, кладоискателей с оформленными лицензиями. Никому не возбраняется искать затонувшие корабли с испанским золотом...
– По-моему, у нас все документы в порядке, – смиренно сказал Мазур.
– Да, мне тоже так кажется, – небрежно кивнул инспектор. – Но, мистер Марчич! Мы здесь очень не любим иностранцев, которые нарушают законы или сводят на нашей территории свои счеты. Наша страна входит в британское Содружество наций, мы долгие годы находились в сфере влияния британских традиций... А одна из этих традиций – неотвратимость и эффективность правосудия. Впрочем, вам, как гражданину Австралийского Союза, это должно быть прекрасно известно...
– Не надо строить иллюзий, будто у нас тут все чуточку ненастоящее, – произнес де ла Вега, явно раздосадованный тем, что ему так долго пришлось молчать. – Ну да, у нас тут растут пальмы, а всю страну можно обойти за день. Но тюрьмы у нас, парень, самые настоящие, и судьи тоже. И полицейские не пальцем деланы, так что смотри у меня, шустрик, а я, со своей стороны, буду за тобой приглядывать...
Мазур воззрился на инспектора со страдальческим, как он надеялся, выражением лица:
– Извините, но я решительно не понимаю...
– Сержант, не перегибайте палку, – равнодушно бросил инспектор, не оборачиваясь. – У нас пока что нет претензий к мистеру Марчичу... Из чего отнюдь не вытекает, что их не возникнет в дальнейшем...
Лаврик нейтральным тоном сообщил из своего угла:
– Вообще-то толковый адвокат вполне может посчитать такое заявление угрозой...
Обрадованный сержант покинул свой пост за креслом шефа, бесшумной кошачьей походкой, неожиданной для такой громады, приблизился к Лаврику и грозно навис над ним:
– А ты что, парень, из законников?
– Где там, – сказал Лаврик. – Я просто занимаюсь организационными вопросами, если вы понимаете, что я имею в виду...
– Понимаю, – сказал сержант, грозно сопя. – Бумагами шуршишь, ага... Как мне жизненный опыт диктует, таким вот бумажным крысам за решеткой особенно тяжело...
Вид у него был по-настоящему жуткий – но вряд ли он мог всерьез испугать товарища Самарина с его обширным личным кладбищем...
– Сержант, – без выражения произнес инспектор. – Бросьте, что вы, как маленький... Итак, мистер Марчич... – определенно колеблясь, он покачал в воздухе стопкой бумаг, но в конце концов все же протянул их Мазуру. – Инцидент, думаю, следует считать исчерпанным, полиция не имеет к вам претензий... Но я все же остаюсь при своем убеждении: эта история выглядит несколько странно. Почему именно вам бросили во двор взрывчатку?
– Хотел бы я и сам это знать, – сказал Мазур искренне. – Послушайте... – добавил он с таким видом, словно его осенило. – А если всему виной – «проклятая гасиенда»? – он покосился в окно, выходившее как раз на темный холм с темным особняком на вершине. – Мало ли в какой форме могут выражаться проказы тех, кто там, как меня уверяли, обитает...
– Вы серьезно?
– Кто его знает, – сказал Мазур. – Я такого наслушался...
– Подобные проказы, даже если вы и правы, полиции не подвластны, – сухо сказал инспектор. – Всего хорошего, господа...
Он величественно кивнул и вышел, прямой, как рельс, зажимая в зубах трубку – неплохая имитация Шерлока Холмса, по крайней мере, внешне. Следом, тяжко переваливаясь, направился сержант – вовсе уж ублюдочная пародия на доктора Ватсона. «Сейчас погрозит кулаком на прощанье», – подумал Мазур. И ошибся ненамного – де ла Вега обернулся в дверях и грозно покачал указательным пальцем, причем в его глазах читалось: «Всех посажу, один останусь». Часовой с облегчением покинул свой не нужный никому пост, и троица полицейских гусиной вереницей направилась к оставленному неподалеку открытому джипу.
Тут только соседи стали разбредаться, окончательно убедившись, что ничего интересного более не предвидится. Судя по опасливым взглядам, которые иные бросали в сторону «проклятой гасиенды», версию взрыва, выдуманную Мазуром шутки ради, и ныне некоторые вполне готовы были принять всерьез...
Мазур так и стоял в дверном проеме, задумчиво глядя на темную улицу. Лаврик появился рядом, протянул:
– Колоритная парочка...
– А ты чего лез на рожон? – сердито спросил Мазур. – Самое время было про адвокатов ввернуть...
– Изучал их реакции, – серьезно сказал Лаврик. – Это, знаешь ли, странно.
– Что именно?
– Их настрой, – сказал Лаврик. – Все выглядело так, словно оба с самого начала подозревают нас во всех мыслимых грехах. А это неправильно. Насквозь неправильно. Обычно полиция в таких вот странах ведет себя иначе. Любой приезжий с твердой валютой в кармане – поилец и кормилец, в том числе и кладоискатель вроде тебя: ты ж им кучу денег за лицензии заплатил и еще заплатишь... Кормильцу обычно хамят и угрожают лишь в том случае, когда против него есть твердые улики или серьезные подозрения. А эти два клоуна с самого начала клыками щелкали, разве что один потише, а другой погромче. Неправильно...
– И что ты этим хочешь сказать?
– Сам не знаю пока, – сказал Лаврик. – Одно могу определить совершенно точно: если они до этого мало что о нас знали, то теперь, перерыв бумаги и паспорта, знают гораздо больше.
– Полагаешь, ради этого и затеяно? Но ведь они – вроде бы настоящие полицейские. Кто мешал посмотреть дубликаты в соответствующих конторах?
– Родной, я тебе не Штирлиц, – сказал Лаврик. – Поживем – увидим, к чему все эти сюрпризы...
Глава четвертая
Сюрпризы и знакомства
Частый металлический звон пронизал воду, когда они уже проплыли половину расстояния до того места, где стояла «Черепаха» – от очередного объекта, на который отреагировала электроника, показав металлический объект немалых размеров, покоящийся на глубине четырнадцати с лишним метров. Вот только при ближайшем изучении этот объект оказался очередной пустышкой – мятый и ржавый бак, смахивавший на автоцистерну, неведомо как попавшую в пучины...
Махнув остальным, Мазур наддал, ожесточенно колыша ластами. Частый и долгий звон был сигналом тревоги, свидетельствовавшим, что наверху образовалась нештатная ситуация. Издавало его самое примитивное устройство из двух крышек от кастрюль, соответствующим образом закрепленных на длинном лине – этого вполне достаточно, техническая сложность ни к чему, лишь бы звук был достаточно громким...
Положив руку на рукоять ножа, Мазур вертикально шел к поверхности. Над головой у него уже маячил темный овал – днище «Ла Тортуги», – но за кормой провиделось нечто новое, что-то вроде огромного кома водорослей или мотка веревок, свободно свисавших в районе винта. А ведь, пожалуй, это...
Он свернул с вертикальной траектории. Подплыл к этому слегка колыхавшемуся, просвечивающему кому. Хватило одного взгляда. Тронув рукой крупные ячейки – положительно, капроновые, – потянул. Затейливо выругался про себя. «Черепаху» угораздило запутаться винтом в самой обыкновенной рыбацкой сети... Стоп, стоп, но откуда тут, в открытом море, рыбаки? За всю неделю они ни разу не попадались у Безымянного, а там, где кто-то из местных и забрасывал невод в синее море, он непременно, как и полагается, обозначал его «махалками» – поплавками с длинными палками и кусками яркой материи...
Мазур пошел к поверхности, готовый к любым неожиданностям. Викинг, получив недвусмысленный жест в качестве приказа, зашел с другого борта – мало ли что...
Однако на палубе «Черепахи» не обнаружилось никаких агрессоров, там были только свои. Пеший-Леший, качая головой и тихо матерясь, перевесился через борт на корме, разглядывая опутавшую винт сеть; Крошка Паша и Лаврик, наоборот, уставились в направлении Безымянного.
– Что у вас тут? – спросил Мазур, освобождаясь от баллонов и прочего. – На минуту нельзя оставить...
И тут же осекся – лица у них были чересчур серьезные для простой досадной случайности...
– Два катера, – сказал Лаврик, нехорошо щурясь. – Появились откуда-то из-за острова, со стороны рифов, прошли впритык, и с одного бросили сеть, да так ловко, падлы, что винт моментально намотал ее чуть ли не целиком. Паша как раз, согласно твоему приказу, менял точку... Человек восемь. Оружия я не заметил, на виду, во всяком случае, не держали...
Мазур посмотрел в ту сторону. Остров Безымянный, необитаемый и, по большому счету, никому не нужный – клад там не спрячешь, сплошной камень, – оставался на первый взгляд нетронутым кусочком дикой природы. Судя по спокойному полету диких птиц над буйным зеленым переплетением крон, лиан и кустарника, людей на суше не было.
– Незаметно, чтобы они ушли, – сказал Лаврик. – За скалой прячутся... Ждем указаний, адмирал.
Мазур помедлил, пытаясь сформулировать ценные указания. Это все же не походило на прямое нападение – никто не стрелял, не шел на абордаж. Вообще-то в тайнике в трюме «Черепахи», устроенном еще прежним хозяином, честно показавшим захоронку, лежала парочка револьверов, американский «Кольт» и аргентинский «Шериф», да вдобавок самозарядный карабин, опять-таки американский «Гаранд». Насквозь незаконный арсенал – но такой примерно набор отыщется в тайнике у каждого второго мореплавателя, попади он в руки полиции. Неприятностей, конечно, не оберешься, однако никто не примет ни за мафиозо, ни за контрабандиста оружия; при некоторой изворотливости и наличии денег можно замять инцидент...
Он так и не отдал приказ вооружиться – не было пока что прямой угрозы, не стоит и рисковать. Более всего случившееся походило на некую демонстрацию – как и ночной взрыв невеликого количества взрывчатки...
– Чего стоите? – сказал он хмуро. – Двое за борт, освободить винт!
Крошка Паша и Викинг, к которым он прямо и обращался, шумно обрушились в воду с ножами в руках, принялись полосовать зеленоватые капроновые ячейки.
– Слева! – тихо предупредил Лаврик.
Мазур мгновенно развернулся в ту сторону. Слева на полной скорости приближался вынырнувший из-за скалы деревянный катер, не особенно и новый, вовсе не роскошный, но, судя по тому, как он пер, оснащенный новехоньким отличным мотором. Шел чуть ли не на редане, подобно торпедному катеру...
«Идиоты! – промелькнуло в голове у Мазура. – Что они делают? Сейчас ведь вмажутся...»
Инстинктивно он ухватился за планшир, чтобы устоять на ногах, когда кораблик сотрясет удар. Краем глаза увидел перекошенную физиономию Мозговитого.
Обошлось. Мастерски отвернув в последний миг, катер пронесся мимо в каких-то миллиметрах, мелькнули несколько хохочущих физиономий, черных и белых, посудина развернулась, вздымая белопенный бурун, сбавила ход, подошла совсем близко, все медленнее и медленнее. Мотор замолк. Катер покачивался на глади морской метрах в десяти от борта «Ла Тортуги».
Мазур мрачно смотрел на них, покачивая в руке увесистый гаечный ключ на двадцать два – из инструментария, стоявшего на палубе возле компрессора. С такого расстояния он ни за что не промахнулся бы – хоть одному, да в лоб, ежели что...
Пятеро прямо-таки помирали со смеху – веселые попались ребятишки, чтобы им утонуть на мелком месте... Двое белых, загорело продубленные рожи коих ничуть не походили на физиономии туристов, трое негров. Bсe пятеро одеты незамысловато и небогато, по первому впечатлению – классические аборигены.
– Ваша сеть, уроды?! – крикнул Мазур.
Пятеро ржали, уставясь на него, мало того – показывали на него друг другу пальцами с видом поддавших посетителей зоопарка. Мазур многозначительно покачал ключом. Тогда сидевший у штурвала здоровенный негр, не переставая жизнерадостно ржать, запустил руку куда-то себе под ноги, извлек и положил на колени классический винчестер со скобой рычагом. Пищаль выглядела далеко не новой, но ухоженной – и вполне настоящей.
– Схожу за самопалом? – тихонько, одними губами спросил Лаврик.
– Давай, – сказал Мазур. – Самое время. Но на вид не выставляй, неизвестно еще, как обернется...
Кивнув, Лаврик исчез в трюме. Двое за кормой продолжали свою работу, справедливо рассудив, что именно так в сложившихся условиях и следует поступать.
– Что вам нужно? – крикнул Мазур, опустив бесполезную железяку, совершенно не «плясавшую» против винчестера.
– Моя твоя не понимай, большой белый парень! – крикнул негр с винчестером, захлебываясь от жизнерадостного смеха.
– А остальные – понимай? – спросил Мазур, твердо решив, что из равновесия они его не выведут.
– Ни одна моя твоя не понимай, белый человек! – на столь же ломаном английском, этаком «пиджине», крикнул один из белых.
Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что над ним издеваются самым беззастенчивым образом, валяют ваньку. Как будто житель острова, последние двести лет принадлежавшего Британской империи, тем более белый, мог лепетать по-английски столь примитивно...
Справа послышался треск мотора – показался второй катер, с двумя белыми и негром. Негр, одетый лишь в юбочку из пальмовых листьев, приплясывал на носу, размахивая тонкой жердиной, словно копьем. Один из белых, заливаясь хохотом, аккомпанировал ему, стуча кулаком по пустой жестянке из-под масла.
Второй катер остановился примерно на том же расстоянии, что и первый. Из трюма показался Лаврик, спокойно присел у борта, положив рядом сверток материи, в котором таился карабин.
– Моя зовут Большая Осьминога! – орал негр с жердью. – Моя – великий вождь этой земля, этой вода! Твоя белая морда, большой парень борода метлой, привела свою лодку прямо в святилище великого бога Мусумба! Твоя белая морда осквернять священные воды! Твоя убираться быстро-быстро, пока не гневается великий Мусумба!
И вся орава, мотаясь от хохота, заорала довольно слаженно:
– Му-сум-ба, Му-сум-ба, Му-сум-ба!
– Великий Мусумба гневаться! – орал негр в пальмовых листьях. – Твоя убираться быстро-быстро, пока не стало плохо-плохо!
Мазур исподлобья смотрел на них и молчал. Не осталось никаких сомнений, что все это – самая беззастенчивая и дешевая комедия. Никто на острове и словечком не упоминал о «священных водах», а равно и «великом Мусумбе». Никакого такого великого вождя не могло быть у этих вод и безымянного островка. Эти, в катерах, откровенно валяли дурака. Но сеть-то они бросили всерьез...
Крошка Паша шумно перевалился на палубу, за ним последовал Викинг. Мельком глянув в ту сторону, Мазур убедился, что винт свободен. За кормой плавала масса зеленоватых обрезков.
– Твоя убираться подальше от святилища великий Мусумба! – орал негр, патетически потрясая жердью. – Или будет плохо-плохо!
– Слушайте, ребята, – сказал Мазур громко и убедительно. – Объясните по-хорошему, в чем дело...
Катер справа, рокотнув мотором, сорвался с места. Белый, отбросив жестянку, достал канистру, открыл ее и, перегнувшись за борт, стал лить в волны прозрачную жидкость. Моментально донесся резкий запах бензина.
– Заводи мотор, – сквозь зубы проговорил Мазур.
Викинг кивнул и кинулся в рубку. Катер подошел еще ближе, человек на носу сосредоточенно плескал из канистры – так, что бензин попал уже не только в воду, но и на борт «Ла Тортуги».
Второй держал на виду большую зажигалку, многозначительно маяча ею перед Мазуром.
Второй катер вдруг дернулся и унесся к острову. Швырнув опорожненную канистру в воду, белый прыгнул за штурвал. Второй поднял большим пальцем крышку зажигалки, сверкнул огонек... Катер умчался – а зажигалка полетела в воду, и над ней моментально взвилось прозрачное пламя...
– Ходу! – рявкнул Мазур.
Под палубой надсадно взревел мотор. «Ла Тортуга» рванула в сторону, в лицо пахнуло жаром, но они вовремя успели, залитый бензином борт так и не вспыхнул.
– Стоп машина! – распорядился Мазур, когда они отошли на пару кабельтовых.
Оглянулся. Бензин уже догорел, море очистилось от пламени. Оба катера торчали примерно на том же месте, неизвестные хулиганы махали руками и орали все ту же ерунду про святилище и гнев Мусумбы.
Было совершенно ясно, что о нормальной работе придется забыть – по крайней мере, на сегодня.
– Курс на остров, – мрачно приказал Мазур.
Лаврик промолчал – и даже Мозговитый вопреки своему обычному занудству не стал встревать, напоминать о долге и задании Родины. Похоже, он изрядно перетрусил.
Взяв Лаврика за локоть, Мазур отвел его на нос и тихонько сказал:
– Слушай, мне поневоле лезут в голову самые идиотские мысли... Может, там на дне и в самом деле лежит какой-то золотой галеон? И мы кому-то – как кость в горле?
– Мы бы знали, – сказал Лаврик.
– Тогда как ты все это объяснишь? – Мазур показал большим пальцем за плечо, на удалявшийся безымянный остров.
– Представления не имею, – отозвался Лаврик с чуточку виноватым видом.
– Но ведь должно же быть какое-то объяснение? – сказал Мазур. – Все это ничуть не похоже на обычное хулиганство – особенно если вспомнить про ночной фейерверк. Сам видишь, работать в таких условиях невозможно. Они нам работать не дадут... Ты уж придумай что-нибудь, друг милый, это как-никак твоя прямая обязанность... Или я неправ?
Лаврик сердито поджал губы, оглянулся назад. Там уже не видно было лодок, да и зеленый островок едва виднелся над горизонтом.
– Будь уверен, придумаю, – сказал он зло. – Разберемся...
...Оказалось, что их невезение на этом не кончилось. Впрочем, очередная неприятность серьезной вовсе не выглядела. Просто-напросто кто-то нахально занял их законное место на пирсе, оплаченное на три недели вперед. В промежутке меж безымянным корабликом ловца креветок и другим таким же суденышком, принадлежавшим неведомо чем промышлявшему веселому мулату – с обеими Мазур уже свел шапочное знакомство, как и подобает коммуникабельному страннику, – в аккурат на месте «Черепахи» стояло довольно внушительное судно – шестидесятифутовая двухмачтовая шхуна, выглядевшая чересчур чистенькой для корабля-работяги. Скорее уж яхта – конечно, не миллионера, а человека среднего достатка. За кормой повис в безветрии американский звездно-полосатый штандарт, а под ним красовались старательно начищенные медные буквы «Русалка». Шхуна выглядела далеко не новой, но содержавшейся в порядке.
На пирсе стоял старенький грузовичок с броской сине-красной надписью на борту «Грузовые перевозки Робинсона», и возле него что-то делали несколько человек, но Мазур к ним особенно не приглядывался, рассерженный этаким сюрпризом. Настроение и без того было не самое благодушное, а уж теперь...
Сделав знак Викингу подойти ближе – так что борт «Черепахи» глухо ткнулся о корму пришельца, – Мазур задрал голову и крикнул неприязненно:
– Эй, там, на «Русалке»!
Довольно долго ничего не происходило, потом на корме показались двое. Жилистый седой старикан крайне походил на капитана этой посудины, такой уж у него был вид, весьма даже морской, продубленный ветрами дедуля, в годах, но еще крепкий. Таких Мазур узнавал сразу, навидался.
Второй, наоборот, как две капли воды походил на классическую сухопутную крысу – низенький, вертлявый, лысоватый, совершенно не загоревший, с цветным платком на шее. Было в нем что-то от мелкого букмекера на скачках, а то и примитивного мошенника из портового кабака, готового по дешевке всучить то ли акции несуществующих золотых рудников, то ли карты морских кладов. Мазур немало помотался по свету и с подобной разновидностью хомосапиенса был прекрасно знаком. Лысоватый категорически не гармонировал со шхуной – в противоположность седому.
Однако именно он и отозвался первым:
– Эй, какие проблемы? Мы ничего не покупаем, парень, плыви себе дальше!
Пребывая отнюдь не в самом благодушном настроении и вовсе не лучась любовью к человечеству, Мазур рявкнул:
– Попридержи язык, кудрявенький! Какого черта вы вперлись на наше законное место? Чтоб тебе...
Остальное застряло у него в глотке – потому что рядом с теми двумя вдруг объявилось невероятно пленительное видение.
У планшира стояла темноволосая девушка в красной блузке, лихо распахнутой и завязанной узлом на загорелом животе. Что находится ниже, Мазур со своей позиции рассмотреть не мог – этакая спортсменка, комсомолка, отличница, такая приятная, что зубы с ходу свело.
– Челюсть подбери, – ехидно посоветовал за его спиной Лаврик.
Очень трудно подобрать челюсть, когда красотка в распахнутой блузке перегнулась через планшир, располагаясь над наблюдателем. Однако Мазур героически справился с собой и сказал все еще сварливо, но без прежнего напора:
– Тысяча извинений, мисс, но вы, как бы это деликатнее выразиться, заняли наше законное место. Все места здесь, изволите знать, пронумерованы и сданы в аренду по всем правилам. Если посмотрите на пирс, увидите там цифры, краской выведены. Поистерлись уже, но видны...
В ее ослепительной улыбке было что-то наигранное, отработанно штампованное, но карие глазищи были хороши, и вся она была чертовски хороша, хоть серенады под балконом пой.
– Ей-богу, это наше законное место, – сказал Мазур.
– Капитан? – повернулась она к седому.
Тот с несколько конфуженным видом почесал в затылке:
– А, так это вы и есть...
– Они самые, – сказал Мазур. – За это место, уж не взыщите, денежки плачены вперед...
Красотка, опершись обеими руками на планшир, вдруг лихо перемахнула через него и с высоты в несколько футов спрыгнула на палубу «Ла Тортуги».
– Ким!!! – прямо-таки взвыл в непритворном ужасе лысоватый. – Ну нельзя же так!
Не обращая на него ни малейшего внимания, девушка поправила волосы неуловимым движением, выпрямилась перед Мазуром, глядя на него с той же отработанно ослепительной улыбкой. Обнаружилось, что на ней, помимо алой блузки, имеются белоснежные шорты, а загорелые ноги столь же совершенны, как все остальное. Сразу видно, что она, в отличие от лысоватого, проделала на шхуне немаленькое путешествие, иначе так классно не загорела бы.
– Простите, пожалуйста, – сказала она вполне дружелюбно. – Нам тут сказали, что вы вернетесь поздно вечером, что вы всегда уходите в море на весь день, и мы думали, успеем выгрузиться...
– Бывает, – буркнул Мазур.
– Вы ведь – Джон Мариш, правда?
– Марчич, – въедливо поправил Мазур.
– Ой, я, серьезно, этого и не выговорю...
– Я и не требую, – сказал Мазур.
– Вы русский?
– Югослав, – ответил он, решив не вдаваться в детали, поскольку такие девушки, как явствует из жизненного опыта, с этнографией не в ладах. – Югославия – это поблизости от Италии, если вы слышали про Италию...
– Ну конечно. А вы, правда, ищете в море золото?
– Пытаемся, – сказал Мазур. – Интересно, кто раззвонил?
– Такой уж остров, – сказала девушка, безмятежно улыбаясь. – Тут все про всех все знают. Едва мы причалили и поговорили со смотрителем пирса, он про всех рассказал кучу интересного... – она протянула загорелую ладошку. – Я – Кимберли Стентон.
– Очень приятно, – сказал Мазур.
Девушка смотрела на него, право же, выжидательно, даже брови подняла, в ее взгляде определенно был немой вопрос... В чем тут дело, кто бы просветил?
Над головой хмыкнул лысоватый:
– Эй, Джонни, парень, ты вообще-то в кино ходишь?
– Случалось, – сказал Мазур, не поднимая на него взгляда.
– Непохоже, чтобы часто...
– Предпочитаю филармонию, – громко огрызнулся Мазур. – Особенно меня привлекает восьмая симфония Бетховена в бемоль мажоре, если ты, парень, понимаешь, что я имею в виду...
– Глаза разуй, деревня! – фыркнул лысоватый.
Именно такой смысл имела его реплика, если примерно перевести. Присмотревшись к девушке, все еще стоявшей перед ним с выжидательным выражением на очаровательной мордашке, Мазур отметил, что в голове у него начинает кое-что складываться. Проясняться, ага. Ну да, вот оно...
Афиши в кинотеатре, припомнил он. Огромные, цветные, на всю стену. Та самая красоточка – поворот головы, улыбка... Только на афише она была яркой блондинкой. Ну конечно, Кимберли Стентон. «Таинственный жемчуг», как же. Правда, она там не на первом плане, ее фамилия стояла третьей, а первые две – не в пример более громкие... Самый натуральный Голливуд, без всякой подделки, надо же...
– Бог ты мой! – сказал он, старательно притворившись, будто ошарашен. – Так это вы?
– Долго до тебя доходит! – захохотал вверху лысоватый. – Парень, тебе жмет лапу сама Кимберли Стентон, уяснил? Ну что, и дальше будешь трындеть, чтобы тебе немедленно освободили место? Или все же сделаешь одолжение такой девушке?
Мазур подумал, что на месте лысоватого не особенно разорялся бы – как-никак сия особа пока что не звезда первой величины, а, если он вспомнил все правильно, просто-напросто восходящая звездочка, что, согласитесь, имеет свои нюансы и оттенки. Вот теперь лысому отыскалось его законное место в жизни – агент, продюсер, администратор или как там это у них называется в Голливуде. Шестерка при восходящей звездочке, короче, так его и классифицируем, чтобы не ломать голову над незнакомой терминологией...
Чтобы сразу расставить все точки и показать, что верхом на шее у него долго не высидишь, он поднял голову и с наигранным почтением сообщил:
– То-то я ломаю голову, где же я тебя видел, парень... Это же ты играл в «Клеопатре» гладиатора, а? Сорок седьмой в семидесятом ряду, как сейчас помню...
Очаровательная Кимберли громко фыркнула, а лысоватый, как и следовало ожидать, обиженно насупился.
– Он в жизни не играл, разве что на нервах, – сказала Ким. – Джонни, так вы подождете немного... как это называется, на рейде? Пока мы разгрузимся? А я вас приглашу на новоселье. Мы тут сняли совершенно очаровательный домик...
«Интересно, почему здесь? – подумал Мазур. – Звездочка, даже восходящая, скорее встала бы на якорь где-нибудь среди миллионерских яхт на Северном причале и поселилась бы в „Хилтоне“ или „Сплендиде“. Может, у нее с деньгами негусто? Не Элизабет Тейлор, как-никак. А впрочем, кто их поймет, светских, поселился же лорд Шелтон в нашем квартале, хотя денег достаточно, чтобы купить не только номер в „Сплендиде“, но и отель целиком. Блажь какая-нибудь... Разлагается Запад...»
Вслух он сказал:
– Ловлю на слове, Ким... можно вас так называть? В «Жемчужине»... извините, в «Таинственном жемчуге» вы были просто великолепны, я даже собирался второй раз пойти...
– А какая сцена вам больше всего понравилась?
Мазур мгновенно произвел в уме кое-какие логические выводы. Жемчуг, да еще таинственный – значит, экзотические острова, приключения в тропиках и все такое прочее. Голливуд – значит, не обойтись без объятий и поцелуев в диафрагму...
– Я парень сентиментальный и романтичный, – сказал он, не моргнув глазом. – И мне больше всего понравились лирические сцены – вы, ваш возлюбленный, берег, пальмы, закат...
Над головой у него откровенно захохотал лысоватый. Восходящая звезда звонко рассмеялась. Мазур уже сообразил, что попал пальцем в небо.
– Понимаете ли, Джонни... – сказала она насмешливо. – «Таинственный жемчуг» – шпионский фильм про Вторую мировую. И действие там происходит в Италии, в горах: снег, лед, все одеты соответственно, чуть ли не в меха укутаны. Какие там пальмы...
За спиной послышалось явственное хмыканье Лаврика.
– Подловили, чего уж там, – сказал Мазур. – Тогда при чем тут жемчуг, да еще таинственный?
– Это попросту был такой пароль...
– Подловили, – повторил Мазур. – Каюсь, на экране я вас не видел. Но все равно, заранее могу сказать, что в жизни вы гораздо прекраснее. Это не комплимент, а мое твердое убеждение. Простите, что вопреки этикету не прошу у вас автографа, но у нас тут нет ни клочка бумаги...
– Ким! – позвал сверху лысоватый. – На пирсе репортеры, пора работать.
Она посмотрела вверх, сделала гримаску, обернулась к Мазуру:
– Отвезите меня на берег, хорошо? Не карабкаться же назад. Спрыгнуть было легко, а вот лезть наверх тем же путем нет никакой охоты...
Обернувшись к рубке, Мазур кивнул Викингу, тот завел мотор и осторожно отвел «Черепаху» от борта «Русалки». Ему удалось причалить в самом конце пирса, на крохотном свободном пятачке, где обычно стояла лодка Кривого Дафи, возившего к Безымянному попавших в его лапы туристов с невеликим достатком. Судя по ее отсутствию, у Кривого сегодня был удачный день.
– Я вас, правда, приглашу на новоселье, – сказала Кимберли, лучезарно улыбаясь Мазуру, у коего были подозрения, что на нем попросту отрабатывают предназначенный для репортеров поток обаяния. – Мы тут сняли совершенно великолепный старинный особнячок, его отсюда видно. Во-он, на холме...
Чуточку опешив, Мазур покачал головой:
– Смелые вы люди, серьезно... Вы хоть знаете...
– Что там лет сто никто не живет из-за привидений? – вздохнула Кимберли, и на ее прелестное личико на миг набежала тень. – Знаю, конечно. Признаться по совести, я всегда боялась призраков, у нас в Луизиане... Я родом из Луизианы...
Могла бы и не уточнять, Мазур давненько определил у нее классический выговор уроженки южных штатов – но своими познаниями делиться, разумеется, не стал.
– В общем, у нас в Луизиане к таким вещам всегда относились серьезно. Но сеть обстоятельств... Приходите в гости.
– Охотно, – сказал Мазур. – Тем более что мы с вами соседи. Живем, можно сказать, по соседству, возле холма...
– Здорово! Ну, до встречи!
Спрыгнув на пирс, она мгновенно изменилась – пошла навстречу засверкавшей блицами кучке журналистов совершенно другой походкой, с другим выражением лица, похожая сейчас то ли на заводную куклу, то ли на инопланетянку.
– Забавное создание, – сказал Лаврик.
– Наверняка шпионка, – с суровым выражением лица вклинился Мозговитый. – С какой стати ей вокруг нас вертеться?
– Вообще-то она и в самом деле в том фильме снималась... – задумчиво протянул Лаврик. – Я его видел по дороге, пока к вам добирался.
– Это еще ничего не доказывает, – гнул свое Мозговитый, распространяя вокруг промозглый холодок бдительности. – Зачем она возле нас вертится? Поселилась по соседству, позвала кое-кого в гости... – он неприязненно покосился на Мазура. – Мало нам этой журналистки с ее дедулей-белоэмигрантом...
– Резонно, – кивнул Лаврик.
– И не говорите потом, что я не предупреждал. Мало ли что...
– Ну конечно же, – скучным официальным голосом отозвался Лаврик. Все будет учтено и запротоколировано... – он отвел Мазура в сторонку, понизил голос: – Вот что. Конечно, решения у нас принимаешь ты, но вот что я бы тебе посоветовал... Оставь на ночь на судне пару ребят. Мало ли что. Пройдутся какой-нибудь железякой по компрессору или испортят движок...
– Полагаешь?
– Береженого Бог бережет. За нас взялись, теперь это совершенно ясно. Хотя и непонятно пока, кто. В общем, завтра в море выходить не стоит. Устройте себе выходной. Сходи в гости к этой звездульке... Или к некоей журналисточке. Я бы на твоем месте выбрал второе, звздочка, конечно, симпатичнее, но Наташенька нас гораздо более должна интересовать с точки зрения дела. Посмотришь, что там за дедуля, обломок Российской империи. А я тем временем кое с кем встречусь, потолкуем о странностях и об их недопущении впредь... Лады?
Он кивнул, перепрыгнул на берег и направился вдоль пирса беззаботной походочкой скучающего туриста.
– Паша, Леший, – сказал Мазур. – Остаетесь на ночь на коробке. И смотрите как следует... Акваланги и прочее, раз такое дело, не стоит таскать лишний раз взад-вперед, пусть лежат в трюме. Остальные, как легко догадаться, за мной...
Он все же не удержался, покосился в ту сторону – восходящая звезда увлеченно позировала в сплошном мелькании блицев, ничего не видя вокруг, принимая вычурные позы.
Глава пятая
Уют домашнего очага
Осколок Российской империи оказался довольно-таки бодрым старичком. Мазур затруднялся определить его возраст, во всяком случае, за семьдесят, а точнее установить не получалось. Сидя напротив в аккуратной гостиной и с хорошо скрываемым отвращением прихлебывая виски по глоточку, как на разлагающемся Западе, увы, принято, вместо того, чтобы пить по-человечески, Мазур проделывал в уме кое-какие нехитрые вычисления. Предположим, старикан и в самом деле украшал своей персоной ряды белогвардейцев... Сколько ему в таком случае может оказаться лет? Восемьдесят с гаком... Допустим, он года с девятьсот второго или третьего, тогда вполне мог застать, кадетом был, скажем... несовершеннолетним, но рослым, крепким кадетом... Этакий сын полка... Похоже на правду... Может этому быть восемьдесят с гаком? Отчего же нет?
Слава Богу, разговор велся на английском – правда, Мазура пару раз так и подмывало, чтобы окончательно расставить точки, перейти на русский и посмотреть, как старик отреагирует. В конце концов, почему бы сыну хорватского эмигранта не знать русского? Выучился где-нибудь у братьев-славян, таких же перекати-поле... Хорвату русский выучить гораздо проще, чем, скажем австралийцу... Нет, рискованно.
– Значит, вы были офицером, мистер Пушкин? – вежливо осведомился он.
– Бог ты мой, это было так давно... Самому уже не верится. Морским офицером, Джонни, заметьте, – старик горделиво выпрямился. – Лейтенантом императорского флота. Я как раз был произведен в офицеры, когда грянула революция и пришли большевики...
«А ведь не сходится, старый хрен! – торжествующе возопил про себя Мазур. – Как писали классики, никак не может тебе быть столько лет! Хоть ты лопни!»
Он сам был из потомственной морской семьи, и прекрасно знал иные тонкости. Если старик в семнадцатом был выпущен лейтенантом, лет ему должно было быть не менее двадцати – а на практике и поболее. Исключения маловероятны. Значит, родился он... Точно, не складывается!
– А сколько же вам лет? – спросил он с видом крайнего простодушия. – Потому что я бы вам дал не более семидесяти...
– Увы, увы... – грустно усмехнулся господин Пушкин. – Восемьдесят два, Джонни, как ни прискорбно...
«Точно, брешет, – подумал Мазур. – Восемьдесят два – значит, с девятьсот четвертого... И ты, старинушка, будешь мне тут вкручивать, что тебя могли выпустить лейтенантом в тринадцать годочков? Ищи дураков в другом месте...»
– Знаете, я тоже когда-то мечтал стать морским офицером, – сказал он доверительно. – Не получилось... Великолепная форма, сабля на боку...
– Девушки млеют, – фыркнула сидевшая в сторонке Наталья.
– Не без этого, – серьезно согласился Мазур. – Уж никак не без этого. А что в этом плохого, собственно? Господин Пушкин, вы меня поймете...
– Ну конечно, конечно! – оживился старикан. – Помню, как мы гуляли по Петербургу – сапоги начищены, как зеркало, погоны сияют золотом, сабля на боку...
«Сапоги у морского офицера? – покривился про себя Мазур. – Очень оригинально... При парадной форме? Вне строя?»
– Сейчас я вам покажу... – старик поднялся и скрылся за дверью в соседнюю комнату.
– Он тебя не утомил? – тихонько спросила Наталья, сидевшая в глубоком кресле в крайне грациозной позе. Судя по ее взгляду, определенно намекала, что они могли бы провести время гораздо интереснее. Ножка на ножку, юбка символическая, блузочка в тропическом исполнении...
Старательно задержав на ней жаждущий взгляд, Мазур пожал плечами:
– А что поделать, если мой визит с самого начала стал жутко официальным...
– Ничего, я его сейчас спроважу, – пообещала она с лукавой и многообещающей улыбкой.
Вошел господин Пушкин, бережно и чуть ли не благоговейно держа перед собой на вытянутых руках саблю в ножнах. Остановившись навытяжку, протянул ее Мазуру:
– Вот, полюбуйтесь, Джонни. Единственное, что удалось спасти во всех перипетиях и странствиях...
Поднявшись из кресла, сделав соответствующее торжественному моменту лицо, Мазур осторожно взял у него саблю, стал разглядывать с неприкрытым восхищением. Мысли его, правда, были абсолютно противоположны выражению лица...
Хорошая сабля, сразу видно, настоящая. Отлично сохранилась. Одна беда – моряк при государе императоре никак не мог бы такую саблю носить. Пехотинец – запросто. Классическая офицерская пехотная сабля... с вензелем императора Александра Третьего, что характерно, неопровержимо свидетельствовало: именно в его царствование владелец сабли получил первый офицерский чин. Так-то...
А впрочем, это ни о чем еще не говорило. Даже сейчас можно подыскать убедительное объяснение: ну, скажем, господин Пушкин и в самом деле происходил из Российской империи, в самом деле воевал у белых, а потом эмигрировал и немало постранствовал по свету. Все до одной реликвии славного прошлого он в этих скитаниях растерял, но душа жаждала материальных следов лихой юности – вот он и повесил на стену что смог достать. Благо профаны вроде кладоискателя Джонни в жизни не заметят несоответствия... Одно ясно: Мазура они считают кем угодно, только не русским разведчиком, иначе не стали бы подсовывать такую туфту...
Он бережно вернул саблю хозяину. Наталья вкрадчиво просила:
– Дедушка, милый, ты не забыл, что тебе пора...
– Ну как же, как же! Спасибо, что напомнила...
Показалось Мазуру или обе реплики в самом деле прозвучали с некоторой фальшью, словно в исполнении не самых лучших актеров на свете? Но ему оставалось плыть по течению – в надежде, что замаячит какая-то определенность, вынырнет нечто новое...
Наталья грациозной козочкой прянула к окну, посмотрела вниз, на тихую улицу. Обернулась, улыбаясь облегченно, пронеслась через комнату и повисла у Мазура на шее. Интересно, подумал он, глянув через ее плечо на доступный взгляду кусочек улицы, на месте ли пресловутые кубинцы? Будем надеяться, что Лаврик знает, как лучше всего поступить...
Наталья, не теряя времени, потянула его за рукав в сторону другой двери, и Мазур, конечно же, подчинился. Коротенький коридор, невысокая лестница на первый этаж – и они оказались в уютной девичьей спаленке, куда Мазур вошел без всякого смущения, поскольку в подобных местах бывал не раз, да и с хозяйкой светелки они, если рассудить, были не чужие, после известных забав на палубе «Черепахи».
– Выпьешь чего-нибудь?
– Ну конечно, – сказал Мазур. – Что за кладоискатель без стакана в руке, особенно когда он – в женской спальне?
Наталья отошла к небольшому бару, мимоходом слегка отдернув занавеску на окне, хотя логичнее было бы поступить как раз наоборот. Стукнула дверка бара...
Мазуру помогла профессиональная реакция.
Он успел увернуться от летящей в голову бутылки, посланной с силой и метко, но и она с жутким звоном разлетелась вдребезги, ударившись о стену. Следом полетели два бокала – но их он отбил уже без всякого труда – локтем, ребром ладони. Бокалы точно так же звонко рассыпались, теперь полкомнаты оказалось усыпано стеклянным крошевом.
«Какого черта?» – возопил он мысленно, уже соображая, что, похоже, началось, пусть и неизвестно что...
Наталья, золотце обаятельное, отскочив в угол, обеими руками рванула на себе блузку, вмиг превратив себя в полуголое растрепанное создание, и кинулась на Мазура, выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Ни черта в ней не осталось от скромной красоточки – мисс Фурия, мать ее...
Мазур без особого труда уклонился, спасши физиономию от удара десяти коготков, легоньким толчком локтя мастерски подбил атакующую фурию, изменив ее направление движения и скорость. Она прямо-таки впечаталась в угол, и испустила пронзительный визг. Мазур прекрасно знал, что особой боли ей не причинил – но она все равно орала, словно кожу сдирали живьем.
Догадываясь в общих чертах, во что он во исполнение Лавриковых инструкций влип, Мазур молниеносным взглядом окинул место действия, выбирая из двух возможных путей отступления один. Предпочел не дверь, а окно: оно, в отличие от двери, вело не в недра дома, а прямо на улицу, стекол там не было, только жалюзи и занавеска.
Опоздал, увы. В чем его вины не было, конечно. За окном замаячила огромная фигура, заслонившая дневной свет. Знакомая, что характерно, фигура...
А дверь с грохотом распахнулась, и вошел инспектор Пэриш – меланхоличный даже сейчас, с пистолетом в руке. Во рту у него по-прежнему торчала незажженная трубка.
– Так-так-так, – сказал он с некоторой грустью, словно скорбел о несовершенстве погрязшего в грехах рода человеческого. Остановился на пороге и, целя Мазуру куда-то в район живота, небрежно приказал: – Старина, будьте так добры, отойдите в дальний угол и руки держите на виду, а то, знаете, возможны печальные инциденты...
Ничего не поделаешь, сила и солому ломит. Мазур отступил в помянутый угол, где был далек как от окна, так и от двери. Так и стоя на пороге, инспектор, печально качая головой, озирал комнату, выглядевшую теперь крайне предосудительно: все вокруг усыпано битым стеклом, в воздухе стоит острый запах разлившегося виски. «Сколько добра зря пропало», – машинально подумал Мазур, а в углу скорчилась на полу, громко всхлипывая, растрепанная девушка в разорванной одежонке. Классическая картина предотвращенного в последний момент гнусного преступления, если кто не понял.
В общем-то, особой тревоги Мазур не испытывал. Бывали переплеты и похуже. Стандартная ситуация, шаблонная, убого исполненная… Переживать пока не стоит. Все это ради чего-то да затеяно – не просто так, из желания поглумиться. Сейчас начнут давить, пугать, чего-то требовать. Даже интересно – чего? Скверно, если это чья-то разведка, на задании можно заранее поставить крест. Хотя, кто знает, не будем спешить...
– Ай-яй-яй... – вздохнул инспектор Пэриш. – А казались таким приличным молодым человеком... Не хочу делать скоропалительных выводов, но у меня уже появились свои соображения по поводу всего здесь увиденного, и трудновато будет вам меня разубедить...
– А попытаться-то можно? – спросил не потерявший присутствия духа Мазур.
– Ну что же, попробуйте, – великодушно разрешил инспектор, пожимая плечами. – Когда придет ваше время и я разрешу вам говорить. А пока что извольте помолчать, мне хотелось бы выслушать девушку, с учетом общей обстановки крайне напоминающую потерпевшую...
За его спиной возник злорадно ухмылявшийся сержант де ла Вега, со здоровенным револьвером в лапе. «Перебор, право, – подумал про себя Мазур. – Непременно револьвер, огромный, никелированный... Дешевка какая! Вестернов насмотрелся...»
Сержант встал в двери, надежно ее запечатав массивной тушей, а инспектор подошел к сидящей в уголке, целомудренно прикрывавшейся ладошками Наталье, присел на корточки, что-то тихонько и ласково стал говорить. Она, всхлипывая, зашептала в ответ.
– Увы, действительность полностью соответствует моей первоначальной версии, – вздохнул инспектор, поднявшись и подойдя к Мазуру. – Бедная девочка утверждает, что вы, сэр, выражаясь романтично, хотели ее изнасиловать, набросились, как дикий зверь, она, бедняжка, отбивалась, как могла, и хорошо еще, что случайные прохожие, услышав ее отчаянные крики, вызвали полицию. И хорошо, что полиция успела вовремя, не дав совершиться злодеянию... Между прочим, девушка настроена подать жалобу по всей форме. А это означает, что нам придется пригласить вас в гости на неопределенный срок...
– Тебе у нас понравится, грязный извращенец, – сказал сержант, разглядывая Мазура с садистским предвкушением. – Есть масса способов отбить такому, как ты, все потроха – так качественно, что ни один докторишка потом следов не найдет. А если учесть, что в камере тебе добавят...
– Интересно, а собирается ли кто-то выслушать мою версию событий? – спросил Мазур.
– Я же сказал, когда придет ваше время, – сообщил инспектор. – Потом, в участке, при соответствующем расследовании... Сразу уточню, что это может случиться не скоро. У меня масса других дел – а обстоятельства, при которых вы задержаны, позволяют держать вас в камере как минимум неделю.
– А адвокаты и прочие юридические тонкости? – поинтересовался Мазур.
– О, разумеется! – со светлой улыбкой невинного дитяти закивал инспектор. – Адвокаты, залог и все такое прочее... Тут я опять-таки не вижу для вас особых выгод, дорогой сэр. Адвоката еще нужно найти, а залог в таких случаях немаленький, и вряд ли ваши дружки, даже вывернув все карманы, соберут нужную сумму...
– Короче, скот этакий, попух ты по полной, – обрадовал сержант. – Если очень уж повезет, через пару месяцев выйдешь под бумагу о невыезде, хромая на обе ноги, с отбитыми потрохами, да сокамерники вдобавок постараются отдать тебя Крошке Сюзи… Усек, тварь?
– Можете, конечно, считать, что мы преувеличиваем, – мягко произнес инспектор. – Ваше право. Но, как человек бывалый и повидавший свет, вы, должно быть, прекрасно понимаете, что ваше положение довольно-таки плачевно... Что скажете?
– Возможно, – сказал Мазур.
– Без всяких «возможно», – поправил инспектор. – Плачевно, лучшего определения не подобрать...
– Хорошо, – сказал Мазур, посмотрел на хныкающую Наталью. – Значит, девушка категорически настаивает на своих прежних показаниях?
– Вы настаиваете, мисс? – поклонился инспектор.
– Он меня пытался изнасиловать, скотина! – возопила Наталья с тем же бездарным театральным пафосом.
– Да ну? – сказал Мазур. – А кто это со мной не далее как вчера вечером на «Ла Тортуге»...
И он, не выбирая особенно слов, в парочке фраз напомнил кое-что из того, чем эта самая девица с ним по собственной охоте занималась под романтическим звездным небом.
– Не стоило бы вам усугублять ваше положение изрекаемой вслух похабщиной и лжесвидетельствами, – сказал инспектор, пока Наталья фыркала и шипела, словно разъяренная кошка. – Мисс Наталья Пушкина многим известна как добропорядочная, очень приличная девушка, и ваши грязные инсинуации...
Во всем происходящем давно и явственно проступала та самая фальшь, и Мазур, как ни странно, чуточку заскучал. Похоже, в его жизни уже не случалось ничего нового...
Он еще раз прокрутил все в голове. Сомнений ни малейших – классическая подстава, устроенная ради каких-то своих целей. Что за этим кроется, пока неизвестно. Во всяком случае, не попытка облегчить заезжего иностранца, за которого некому заступиться, на приличную сумму – инспектору прекрасно известны его финансовые дела. Приличной суммы не выжать, как ни старайся. Нет, похоже, не в презренном металле дело...
– Иными словами, вы меня загнали в угол, и я в безвыходном положении? – спросил Мазур.
– Вот именно, – с легким поклоном ответил инспектор. – Рад, что вы это понимаете. Значит, вы достаточно разумный человек...