Крис был высокий, неторопливый, из тех немногословных и спокойных людей, которые умеют заставить себя слушать даже, когда с ними и не соглашаются.

В них сидели люди, в основном молодежь, откуда-то доносилась музыка, кое-где танцевали, где-то сидели в полутьме при свечах, где-то гуляли разудалую свадьбу. По улице шли люди – обычные, почти ничем не отличающиеся от столичных жителей.

Он протолкался вперед, в то время как Клара пыталась оттащить кого‑то от Кона, а полицейский уже пробирался сквозь кольцо людей, тесно обступивших Кона.

— Ну, будет, не кипятись, Джо, — сказал Крис Джо Синклеру, и тот как‑то сразу обмяк; правда, падение на сырую землю уже несколько охладило его пыл.

Крис заявил, что он справится и один, и, отстранив всех остальных, вплотную подошел к Кону; стоило Кону махнуть дубинкой, и Крис получил бы здоровенный удар, но Кон только молча смотрел на Криса, а фигура полицейского уже маячила поблизости. Появление представителя власти произвело должное впечатление и на Кона и на его противников. Крис и полицейский водворили Кона обратно в повозку, успешно отразив натиск тех, кто все еще рвался в бой. Клара последовала за мужем.

Постепенно все разошлись по своим местам, и волнение улеглось.

— У — у, проклятый смутьян! — выкрикнула миссис Фуллер вдогонку Кону, ожидая одобрения.

Но на этот раз никто ее не поддержал. Кое‑кто досадовал, что не удалось как следует «всыпать» этому наглецу, однако большая часть собравшихся радовалась благополучному исходу дела. Во всех нас жила жажда сенсации, но пищи для нее и так было более чем достаточно. Мы думали, что такие схватки — дело далекого прошлого, что теперь это, может, где‑то и бывает, только не у нас, и вдруг мы испытали все это сами. Мы со страхом вспоминали о том приступе бешеной ярости, который вдруг овладел нами. Происшедшее дало нам пищу для споров на много дней вперед, но в тот момент нам хотелось только одного — спокойно продолжать наш митинг.

Кандидат от правительственной партии вновь встал в позу оратора и кашлянул, требуя внимания.

Центральная закончилась, и Вера свернула на параллельную, где когда-то находился первый в городе фитнес-клуб, конечно же, детище Германа. Вера там часто бывала.

Так и кончилась попытка Кона стать фермером. Несколько дней спустя, к вечеру, Кон и Клара зашли к нам сказать, что они решили уехать.

Клуба уже не было, в здании был офис агрофирмы – ну да, все правильно, все как и должно быть.

— Я, видно, пришелся тут не ко двору, — сказал он, — да и мне самому тяжело.

В окнах домов загорался свет, мелькали блики от телевизоров, и Вера почувствовала острое одиночество и щемящую тоску: «Мама, господи! За что ты мне устроила такое испытание?»

Казалось, он негодует и в то же время оправдывается. Он понимал, что здесь для него все кончено, но не собирался сдаваться и был уверен, что где‑то в другом месте все сложится по — иному.

Обратно Вера почти бежала, сердце стучало как сумасшедшее, билось у горла, и ей казалось, что оно сейчас выскочит. Как это теперь называется – закрыть гештальт? Ну да, разобраться со своим прошлым, прожить его еще раз, прожить, прокрутить и закрыть, попрощаться. Навеки, навсегда. И не делать вид, что ты все забыла, что ты свободна и что тебе все равно.

Что бы ни произошло между ним и Кларой, они былМ единодушны, когда дело касалось серьезных вопросов.

Вернувшись в отель, Вера открыла мини-бар и выпила залпом бутылочку коньяка. Слегка отпустило. Закрыв глаза, она лежала на кровати, пытаясь отогнать воспоминания.

— Пусть говорят, что хотят, — сказала Клара. — Но все они, вместе взятые, не стоят и мизинца Кона, — в ее глазах блеснул упрямый огонек, хотя они и были полны слез…

Энск, ничтожный никчемный и ненавистный городишко, все еще крепко держал ее за горло. Сколько лет прошло! Сложных, невыносимо трудных, о которых хотелось забыть, потому что казалось, она не выдержит, сломается и – уедет из Москвы, из этого огромного и прекрасного города, который долго испытывал ее на прочность, долго проверял, тянул время, чтобы уж наверняка. Справится – не справится, выдюжит или нет, сломается или выстоит? Ломал ее, крутил, выворачивал руки. А как ты хотела, девочка? Он насмехался над ней. Да что там – в голос смеялся! Иди, милая. Ступай своей дорогой! Здесь, знаешь ли, и без тебя достаточно такого добра – за полушку в базарный день. Но сдаваться Вера не собиралась, и Москву она полюбила, не представляла без нее жизни.

А теперь, после стольких лет, я был чертовски рад вновь встретиться с Коном. Мы уже дважды опорожнили наши стаканы, и Геба налила нам по третьему и последнему. Мы переворошили все события прежних лет, но не проронили ни слова о том, о чем я вам только что рассказал. Мы вспоминали о старых приятелях. Алек Лауренсен — о, он преуспел! — прикупил участок Петтингелла. Питеру Уотсону тоже повезло, но не на поселении: он продал свой участок и отправился на Новую Гвинею искать золото и там разбогател. Артур Муни, бедняга! Коричневая кобылка, которую он купил у Стива Райта, понесла, он упал и сильно разбился. Да, так, значит, на маленьком кладбище вырыли первую могилу — я слыхал, что старая миссис Джиллен скончалась? Неужели действительно в Мэни Гамтриз теперь два бара и гостиница? Настоящий город, ни дать ни взять!

Москва бьет с носка. И Веру она била, еще как! Била почти одиннадцать лет. А потом отпустила. Пожалела или просто устала? Устала испытывать, унижать? И у Веры начало получаться.

Мы забыли о стаканах, стоявших перед нами, Кон, облокотившись о стойку, глубоко задумался. Вдруг он как‑то странно скользнул по мне взглядом и спросил:

— Ну, так чыо же сторону в политике ты теперь держишь?

Спустя одиннадцать лет. Почти одиннадцать, десять с половиной.

— Вот теперь я узнаю тебя, старина Кон!

У меня был для Кона приятный сюрприз, который, я был уверен, очень его обрадует. Я перешел на сторону оппозиции. Немало я повидал и кое — чему научился за эти годы. Новые поселенцы на моих глазах закладывали и перезакладывали свои участки, влезали в долги, вконец разорялись. Я сам пережил кризис тридцатых годов. Я видел, как безработица, словно ржавчина, разъедает страну, а мир содрогается в преддверии второй мировой войны.

Измученная и почти обескровленная, закаленная, как та самая сталь, давно никому не верящая, с недобрым, придирчивым и недоверчивым взглядом, жесткая, суровая. Такой она стала. Немудрено, правда? Ничего не осталось от тихой, доверчивой девочки Веры. Совсем ничего.

Мне было приятно сказать Кону, что теперь мы мыслим одинаково. Я заговорил о том, что у оппозиции есть шансы побить правительственную партию на предстоящих выборах, — я был преисполнен самых радужных надежд на этот счет. Кон слушал внимательно, затаив где‑то в самой глубине глаз лукавый огонек. Когда я кончил говорить, он спросил:

— Ну, а что же это даст?

Мама по-прежнему жила в Энске и приезжала к дочери в гости. В первых съемных и совсем убитых квартирах мама рыдала: «Как же так, дочк! Такая убогость! Еще хуже, чем в нашем городке, Вер! И для чего ты уехала?»

Он задал вопрос спокойно и очень серьезно, будто ста раясь понять то, что ему было неясно. Огоньки п его глазах погасли. Не было и следа былого оптимизма. Видно, он ни на что не надеялся.

Я был сбит с толку. А я‑то считал, что самое главное — помочь оппозиции взять власть в свои руки!

Они и вправду были убогими, ее первые жилища, за Кольцевой, на самых дальних окраинах, с вечно грязными от выхлопов окнами, мой – не мой, бесполезно. Виды из окон тоже не радовали, куда там – громадные мрачные серые трубы ТЭЦ, не трубы – вулканы, извергающие густой плотный пар.

Мы снова оказались на противоположных полюсах. Словно сожалея, что, только встретившись, мы опять столкнулись лбами, Кон отвел свой взгляд и взялся за стакан. А затем произошло нечто забавное или грустное — как на чей взгляд. Рука Кона остановилась на полдороге, и он пробормотал:

— Два сапога пара. Все это одна болтовня и трепотня!

Были и заводские трубы, тоже смердящие. Была и квартирка с видом на крематорий. Тот еще кайф. И грязные темные дворы, и такие же подъезды, и пахнувшие мочой, варварски изрисованные лестничные пролеты и лифты.

Он, очевидно, не помнил о маленьком инциденте, происшедшем между нами столько лет назад, и просто взвешивал то, что я сказал о правительстве и оппозиции. Но я‑то, я помнил все, и удивлению моему не было границ.

Вскоре мы распрощались. Я проводил Кона до угла и еще долго смотрел ему вслед, пока его голова и плечи не исчезли в толпе, а затем повернул к дому. На душе у меня было тяжело. Не того я ждал от нашей встречи. Кон, видимо, отказался от борьбы. Ну что ж, с годами взгляды меняются. Казалось бы, когда кулаки наливаются зрелой силой, тут‑то и действовать, но внезапно руки вдруг опускаются. Видно, хочется легкой жизни.

Как Вера мечтала о нормальном жилье! Ехала по городу и представляла – вот здесь или вот здесь. И тут неплохо. А если с видом на Нескучный? Квартира с видом на Нескучный, зеленый летом, желто-красный осенью, белый зимой. Москва-река, по которой плывут баржи и семенят прогулочные пароходики.

Что же, можно возмущаться по этому поводу, можно, наоборот, считать это проявлением здравого смысла. Конечно, в молодости Кон часто поступал необдуманно, но зато он был отважен и великодушен.

Я сел в трамвай и поехал домой, не переставая размышлять о перемене в Коне. За последние годы я не раз мысленно беседовал с ним, советовался, а теперь, когда я встретил живого Кона, оказалось, что советоватъся‑то и не с кем. В разговоре со мной Кон упомянул о том, что он работает в газете. Но что это была за работа — был ли он репортером, заведовал ли типографией, занимался ли рекламой? Сидя в трамвае, шаг за шагом я старался подробно припомнить внешний облик Кона.

Вряд ли сбудется, вряд ли. Даже коренные москвичи об этом и не мечтают: элитный район, дорогое жилье. Сидят в своих норах в спальных районах и счастливы, что есть эти норы. Да, тесноватые, с маленькими кухнями и низкими потолками, и добираться до них сложновато, особенно в час пик. Зато своя нора, собственная, отдельная. На что ты замахнулась, Вера? Охолони и приди в себя! И если потянешь и купишь квартирку в спальном – радуйся и считай, что тебе повезло!

Костюм на нем был хотя и не такой щегольской, как мне показалось на первый взгляд, но вполне приличный, из добротного материала; хорошие ботинки, рубашка свежая, наглаженная и тоже не из дешевых. Кон умел носить вещи, это была его особенность. Руки его и теперь не отличались белизной, но мозоли и ссадины давно сошли. Черты его лица смягчились, стали более одухотворенными и тонкими, не осталось и следа былой судорожной напряженности, настороженности. Это было лицо человека, разрешившего для себя все внутренние противоречия. «Но во имя чего? — подумал я с горечью. — Ради обеспеченного положения и возможности держаться от всего в сторонке?»

Прощаясь, мы договорились встретиться в конце недели. Но мысль об этой встрече меня теперь уже совсем не радовала.

Мама отмывала ее съемное жилье, отскребала плитку и ванну, без конца терла окна, стирала ветхие шторы, но ничего не менялось – бедность трудно прикрыть. А уж дешевыми пледами точно.

На следующий день я получил по почте небольшой пакет, и мысли мои приняли совсем иной оборот: Кон снова задал мне задачу. Пакет состоял из нескольких брошюр, обернутых в бумагу со штампом видной левой газеты — очевидно, той самой, где работал Кон. Одна из брошюр представляла собой небольшую работу Маркса о международном социализме. Мне не раз приходилось о ней слышать, особенно в последние годы. Другая брошюра была написана Лениным. Я пробежал ее и убедился, что это была острая критика парламента как орудия власть имущих. На обложке брошюры рукой Кона было написано: «Думаю, тебе будет интересно с этим познакомиться. Кон».

Значит, Кон тоже сменил свою политическую ориентацию! Это было большой неожиданностью для меня. Помнил ли он, как Тилли Фуллер назвала его большевиком и как он тогда обиделся?

Обратно в Энск Галина Ивановна ее не звала. Понимала, что этого точно не будет.

Судя по надписи на книжке Ленина, Кон по — прежнему не терял надежды на то, что ему удастся переубедить меня.

– Но ведь и это не жизнь, а, Вер? Нет, ну ты глянь! Это по-людски?

КСАВЬЕ ГЕРБЕРТ

Вера огрызалась:

КАЙЕК-ПЕВЕЦ (Перевод И. Архангельской)

По тропке, заваленной побитым ветром тростником, пальмовыми листьями и обломанными ветками деревьев, Кайек — певец и его жена Ниниул вышли к реке. После страшного урагана, из тех, что налетают с юго — востока и разгоняют влажный западный муссон, утро наступило туманное и тихое. Туман дополз до верхушек прибрежных эвкалиптов, а бурливая желтая река совсем скрылась под его пеленой. На рассвете было холодно и ясно, но сейчас опять потеплело.

– А у нас в Энске было по-людски? То же дерьмо. Тот же двор, тот же подъезд, та же шпана под окном. Те же звуки разбитых бутылок, ночные крики, пьяные песни. Ой, мам, не надо! И потом, мне ли к этому привыкать? Я, мам, выросла на такой же скудной, сдобренной дерьмом грядке.

По лицу Кайека, стекая на курчавую иссиня — черную бороду, струился пот; он бежал и вниз, от подмышек, по его тощему обнаженному телу. На Кайеке была только набедренная повязка — грязная тряпка, оторванная от мешка из-под муки, которую он прикрутил к плетеному волосяному поясу. На правом плече он нес три копья и вумеру[5], на левом висела плетенная из лыка длинная сумка, в которой лежал его разрисованный дижериду[6] и ударные палочки. Маленькая толстая Ниниул еле поспевала за ним. Она тащила все остальные пожитки — на ее курчавой голове покачивался свэг[7], за спиной была привязана большая корзина из тростника, топорик и клубни ямса лежали в мешке, перекинутом через левое плечо, а в правой руке она несла котелок и огниво. На Ниниул был голубой саронг, который она смастерила из старого шелкового платья.

– Тогда зачем? – не сдавалась Галина Ивановна. – Зачем это было делать? Что там в говне, что здесь, в столице?

Ниниул втянула ноздрями запах, исходивший от Кайека. Нет, запах нисколько не раздражал ее. Она даже гордилась тем, что от Кайека так пахнет. Она гордилась этим не

¹

– Не, мам. Не так. Там все безвыходно. Без вариантов. А здесь куча возможностей. И я, – Вера бросала на мать яростный взгляд, – я добьюсь, мам, я тебе обещаю! И будем мы жить с тобой ну, например, с видом на Калининский или Старый Арбат! Хотя нет, там шумновато… А если с видом на Нескучный? Мне кажется, что это самое лучшее место.

меньше, чем его умением сочинять песни, и считала, ЧТО именно потому, что Кайек великий певец, от него исходит такой резкий запах. Раздувая широкие мясистые ноздри, Ниниул вспоминала о том, что всегда во время корробори[8]. К Кайеку подходят другие певцы, не такие знаменитые, как эн, и просят, чтобы он натер их своим потом. Ниниул погрузилась в приятные воспоминания о последнем празднестве, На котором они были, — празднестве племени марравудда, на побережье. Кайек имел такой успех! Он пел там свою последнюю песню «Скачки на Пайн — Крик». Теперь во время корробори, кроме старых песен, людям нравилось, когда певец насмехался над обычаями белых. Но недолго Ниниул предавалась приятным воспоминаниям. Она увидела поникшие плечи мужа, его неровную поступь, и ее снова охватил — страх: придет ли к нему в этот раз вдохновение? К полнолунию они должны прибыть в племя маррасель в Пейпербакс на большое празднество посвящения. Луна становилась полнее с каждым днем, все ближе и ближе подходили они к месту празднества, а Кайек до сих пор еще не сочинил новой песни, которой от него ждут.

– Дурочка, – вздыхала Галина Ивановна, – сама-то веришь?

Кайек был самым знаменитым певцом в этих краях. Песни его славились от красных гор Кимберли до соленых заливов побережья. Куда бы ни пришли Кайек и Ниниул — а она всегда ходила вместе с ним, — везде их радостно встречали, и, хотя песни Кайека летели впереди него, он никогда не приходил на празднество без новой песни. Не то чтобы Кайек так легко сочинял их. Совсем нет! Бывало, что вдохновение на долгие месяцы покидало его. В такое время Кайек мучительно страдал от того, что он не может ничего сочинить. Стыдясь своего бессилия, он бежал подальше от людских глаз, и Ниниул бежала следом за ним, и они бродили в глухих чащобах, словно одинокие колдуны, которых зовут мумбы.

Вера молчала.

Вот и сейчас, пробираясь через поваленные деревья и тростник к реке, Кайек страшно мучился — ни единого слова не приходило ему в голову. Все дальше и дальше шли Кайек и Ниниул, они спешили, но спешить было некуда. Заслышав их приближение, с шумом и треском уносились уоллаби[9]. Любопытные попугаи слетали с деревьев, чтобы поглядеть на людей, и, пронзительно крича, снова скрывались

¹

– Ага, вижу, как же! С видом на Нескучный! Вот про Скучный я еще поверю! – шутила Галина Ивановна и тут же грустно добавляла: – Ой, дочк… Другого у нас и не будет! Для таких, как мы, Вер, всегда будут Скучные. Или такого у вас не имеется?

³

в тумане. А Кайек и Ниниул все шли и шли. Вдруг впереди громко залаяла собака. Они остановились.

– Такого нет, мам. Есть только Нескучный.

Кайек вглядывался в туман, но, услышав, как Ниниул щелкнула языком, он обернулся. Она объяснила ему знаками: белый человек — и губами показала налево. Кайек взглянул в ту сторону и увидел пеньки от свежесрубленных деревцев. Черный человек никогда бы не тронул молодые деревца. Ниниул еще раньше заметила, что где‑то здесь неподалеку находится белый человек: вначале она увидела свежие отпечатки подков, и как раз перед тем, как залаяла собака, Ниниул показалось, что она слышит позвякивание уздечки. А Кайек давно уже ничего не слышал и не видел вокруг. Он повернул голову налево и снова стал вглядываться в туман.

И тут появилась маленькая рыжая собачонка. Увидев Кайека и Ниниул, она взвизгнула и, поджав хвост, с пронзительным тявканьем понеслась обратно. Белый человек закричал на собаку, но она продолжала лаять. Они прикинули расстояние. С минуту они стояли, не двигаясь. Ниниул старалась разглядеть в тумане, куда бы им свернуть, чтобы обойти это место и избежать встречи с белым человеком. Но Кайек снова обернулся к ней и прошептал:

Но если честно, и сама не верила, что такое когда-нибудь может быть возможно.

. — Пойдем, там табак!

Ниниул молча кивнула. У них давно уже кончился табак. В припадках отчаяния Кайек не раз говорил, что, будь у него хоть щепотка табаку, он бы сочинил новую песню.



Они осторожно двинулись вперед. Пройдя несколько шагов, они увидели в тумане палатку, крытый корой сарайчик, навес над очагом, тоже из коры, подводу и инструмент. Кайек и Ниниул часто работали со старателями и знали, для чего нужны эти инструменты. В лагере был один белый человек, туземцы, видно, здесь не работали. Белый человек сидел в сарае на ящике и, держа между коленями старательский лоток, месил тесто. Он пристально смотрел в ту сторону, откуда приближались Кайек и Ниниул. Притихшая собачонка настороженно жалась к его ногам.

Кайек отдал копья и сумку Ниниул, а вумеру оставил у себя. Ниниул скользнула за дерево. Кайек медленно двинулся вперед. Белый человек заметил его и пристально глядел на него голубыми выпуклыми глазами, которые отнюдь не выражали радушия.

А вот фигушки вам! Есть у нее квартира с видом на Нескучный! Еще как есть! Неправа была мама – и для них нашлось место напротив Нескучного!

Кайек остановился у очага. Он немного знал этого старателя. Он видел его на заброшенном прииске в Кингар — ри, и соплеменники Кайека говорили ему, что это мрачный и злой человек. Звали его Энди Гэнт. Он был плотный, коренастый мужчина лет под пятьдесят, с большим красным лицом, заросшим щетиной, с рыжей седеющей шевелюрой и неопрятными рыжеватыми усами.

В тот день у Энди Гэнта было особенно скверное настроение. От сырости у него разболелась печень, и его опять начал мучить тропический лишай. Потому‑то он и сидел утром в лагере, вместо того чтобы рыть песок на берегу и промывать его в желобе. Проклятая это работа — копать слежавшийся сырой песок и вымывать из него жалкие крупицы золота, а тут еще больная печень и страшный зуд по всему телу. Всю зиму он гнет спину на этом захудалом прииске и ни черта не нашел, даже за провизию нечем заплатить, хотя по всем признакам где‑то здесь должна быть жила. Почти все время Энди работал здесь один; двое туземцев, которых он привел с собой, сбежали от него. Только попадись ему теперь черный, он просто пальнет в него.



Кайек плюнул в огонь, чтобы показать свое дружеское расположение, улыбнулся, блеснув зубами, и сказал:

— Добра день, босс!

Вера понимала, что ей сказочно повезло. Ей на голову не свалилось никакого наследства от неожиданно обнаруженных родственников, никаких богатых любовников, кинувших с барского плеча успешный бизнес. Вера была не из везунчиков. Хотя как посмотреть…

После этого он погладил свою бороду и, опершись на вумеру, поднял правую ногу и положил ее на левую, чуть повыше колена.

В ответ Энди только повел рассеченной верхней губой, обнажив большие желтые зубы, и снова склонился над лотком.

Безусловно, ей повезло. Повезло встретить Ингу Романовну, которая научила ее жить. Ну и с Таней ей повезло, еще как повезло, Вера понимала и ценила это.

Кайек кашлянул, еще раз плюнул в огонь и сказал:

— Э — э, босс, моя работать для твоя…

Энди помрачнел еще больше. Он яростно месил тесто.

И пусть в ущерб личной жизни, в ущерб свободе, здоровью и еще много чему, пусть не стала Вера миллионершей, да и, честно говоря, никогда к этому не стремилась. И пусть всего добилась тяжелым трудом, ценой хронической бессонницы, которую подчас не брали даже таблетки, пусть пережила разочарование, иногда предательство, ей удалось встать на ноги, заработать на достойную жизнь и обеспечить достойную старость маме. И еще – уважать себя, гордиться собой и сделать так, чтобы ее уважали другие.

Наступило молчание. Кайек жадно глядел на плитку прессованного табака на столе позади Энди. Ножки у стола были сделаны из стволов молодых деревцев. Потом Кайек сказал:

— Я‑то работать хорошо, босс. Вставал до света, работал черт — те как!

Пять первых лет Вера помнила плохо: в те годы было так суетно и так бестолково, что в голове все смешалось. Чем она только не занималась – от уборщицы в школе до ночной нянечки в детском саду, от торговки мороженым до кассира в супермаркете. Перечислять можно бесконечно. Моталась по съемным квартирам. Дом, работа, общественный транспорт. Лишала себя всего: пол-яблока в день, пустые щи на неделю, каши, картошка, кусок недорогой колбасы. Мороженое как бонус, бутылка фанты как приз, дешевая шоколадка как премия. Потому что хоть что-то надо было послать маме. Работать Галина Ивановна уже не могла – сколько можно. Да и здоровье было не то, возраст. Еще надо было платить за квартиру и коммуналку, покупать что-то из одежды и обуви – из-за реагентов и дешевизны обувь летела на раз.

Энди больше не мог сдерживаться. Он вскочил на ноги и, злобно тараща глаза, заорал:

— Вон отсюда, черная дрянь, пока я в тебя пулю не всадил!

Собачонка только этого и ждала. Она залилась оглуши* тельным лаем и заметалась перед хозяином.

В целях экономии никаких парикмахерских – длинные, собранные в хвост волосы. Ничего Вера не видела в те годы, совсем ничего. Жила как на автомате: встать, почистить зубы, выпить чашку дешевого кофе, натянуть китайскую куртку и китайские кроссовки – и вперед, к новым вершинам! Вот только вершин совсем не было… А была одна суета.

— Как сказал?! — воскликнул Кайек, опуская на землю правую ногу.

Вымазанной в тесте рукой Энди нашарил кайло.

— Я тебе покажу «как сказал», сукин ты сын! — орал он. — Я тебе покажу «как сказал»!

Иногда ужасалась. Пять лет она живет в Москве, в городе огромных возможностей. И что видела за эти годы? В театре была два раза, когда приезжала мама. Конечно, не в Большом, не в «Ленкоме» и не в «Современнике» – это им не по деньгам. Но и то хорошо. Два раза была в Третьяковке, только пришла туда такая усталая, что думала об одном – добраться до дома и рухнуть в кровать. Пару раз с мамой были в «Макдоналдсе», ни одной, ни другой не понравилось, потом мучились от изжоги. Один раз в кафе выпила кофе с пирожным, и это было вкусно, хотя и недешево.

И Энди швырнул в Кайека кайло.

— Э — э, спасайся! — взвизгнул Кайек и помчался назад к Ниниул, а собачонка гналась за ним и хватала его за пят. ки. Ниниул отогнала палкой собаку, и, подобрав свои пожитки, они понеслись назад по тропинке.

Вот, кажется, и все ее развлечения. А, три раза ходили в кино! Правда, сидели на дешевых местах. Кино дурацкое, американское, слишком шумное, боевик. Хотелось уйти, но постеснялись и досидели.

Они остановились возле пеньков молодых деревьев.

— Марэжиди найэжил! — проворчал Кайек и сплюнул через плечо, чтобы выказать свое презрение. Потом он показал губами налево, и они двинулись в этом направлении, осторожно обходя стороной лагерь. Им все мерещились Энди и его злющая собачонка.

По Москве они очень даже часто гуляли. И в парках бывали, и на Красной площади, и на Старом Арбате, и в любимом Нескучном… Мама в Москве уставала, а Вера нет, пусть слишком пестро и суетно, а все равно здорово – жизнь.

Отойдя шагов на пятьдесят от лагеря, на берегу реки они наткнулись на вырванный с корнями эвкалипт. Видно, этой ночью его повалил ураган. Кайек остановился, чтобы поискать съедобных личинок в его корнях, и увидел золото, поблескивающее в глыбе кварца. Кайек знал, как выглядит золото, но, подобно всем туземцам, он и представления не имел о том, что это очень дорогой металл. Он отдал свои копья Ниниул, вытащил глыбу кварца и выковырял из нее золото. Это был самородок унции на две. Кайек отчистил его от породы, поплевал на него, потер о бок, взвесил на ладони, потом повернулся к Ниниул и сказал с усмешкой:

— Каджин — га — табак!

Они пошли назад, прямо к лагерю. Собачонка просто взбесилась, почуяв их приближение. Энди теперь пек на очаге лепешку. Он вскочил, озираясь по сторонам. Когда показался Кайек, Энди длинно выругался, схватил кайло и бросился на Кайека.

На третьем курсе Вера бросила свой заочный. Жалко? Да. Но учиться сил не было, все отнимала работа – и настроение, и, главное, силы.

— Не нада, не нада! — закричал Кайек и протянул на ладони самородок.

Энди занес кайло, чтобы швырнуть его в Кайека и… увидел золото. А собачонка уже налетела на Кайека.

Но ни разу – ни разу, – несмотря на все сложности, у нее не возникла мысль уехать. Да и куда, собственно? Отступать некуда, разве что Энск. Значит, выхода нет.

— Золото! Золото! — завопил Кайек и, швырнув самородок под ноги Энди, стал отбиваться от собачонки.

Энди схватил самородок, потом посмотрел на Кайека, сражавшегося с собачонкой, и кинулся отгонять ее.



— Где, где ты нашел? — прохрипел Энди.

Кайек показал губами назад:

К Инге она нанялась случайно, по объявлению, увидела, что требуется продавец в отдел элитных шуб.

Тот радостно взвизгнул и спрыгнул на землю.

— Недалеко, там.

— Где? Покажи мне, — задыхался Энди. — Покажи! — он не говорил, а визжал. — Скорее, где? Покажи мне!

– Быстрее! – крикнул он и рванул к парковке.

Вера зашла в туалет торгового центра и посмотрела на себя в зеркало. Чучело гороховое. Какие элитные шубы? Кто ее наймет? За прилавком магазина элитных шуб должна стоять молодая длинноногая и ухоженная красотка, а не эта бледная и уставшая моль. Хотя длинные ноги имелись, и стройная фигура тоже. И лицо было вполне ничего, особенно если привести его в надлежащий вид. И волосы хороши, да кто их видит? Вечно убраны и затянуты в хвост.

Кайек знал признаки этой лихорадки. Он повернулся и быстро побежал к поваленному эвкалипту.

Вуди усмехнулся и побежал за Вилкинсом. Но вдруг он заметил знакомый узор на тротуаре и поднял голову. В витрине антикварного магазина стояла лампа его старой знакомой Бо Пип!

Энди просто вцепился в корни дерева. Через мгновение он извлек самородок в унцию весом, потом другой, величиной с гусиное яйцо. И тут Энди повернулся к Кайеку. Лицо у него судорожно подергивалось.

Сообразив, что друг отстал, Вилкинс остановился.

— Беги в лагерь, — закричал он. — Возьми там лопату. И топор. Скорее! Скорее!

Ну нет, просто смешно. Не пойдет она в павильон номер шестьдесят восемь в магазин с витиеватым названием. Не пойдет, потому что результат известен заранее.

– Вуди?

Кайек шагнул в сторону лагеря, потом обернулся и сказал:

Тот прилип к витрине.

— Я очень хочет табак, босс.

– Во...

Вера умылась холодной водой, облизнула сухие губы, гордо вскинула голову и вышла из туалета.

— Табак там, в лагере.

Он посмотрел на знак стоянки, потом на лампу и решительно направился к двери.

— Трубку не имею, босс.

– Вуди? – заволновался Вилкинс. – Разве... разве мы не идём к Бонни?

— Трубка тоже там, — заорал Энди. — Возьми ее. Возьми все, что тебе надо. Только скорее!

Домой. На сегодня она свободна. А дома пельмени из пачки, чашка растворимого кофе и сериал по телевизору. А завтра выходной! И не один, а целых три, майские праздники!

Вуди прижался носом к стеклу. В магазине было темно, и он ничего не увидел.

Кайек побежал к лагерю. Ниниул положила на землю все пожитки и побежала за ним следом. Лопату и топор понесла она. Кайек остался в лагере, чтобы накрошить табаку и набить трубку Энди; подойдя к очагу, чтобы зажечь трубку, он нашел там кварту холодного чая и выпил ее залпом. После этого Кайек не спеша направился к эвкалипту, с наслаждением попыхивая трубкой.

– Я знаю, знаю, но там может быть мой друг.

Теперь уже возле Энди на камне лежало унций десять золота, а он, словно помешанный, рубил и рубил корни эвкалипта. Когда наконец он остановился передохнуть и повернулся к Кайеку, глаза у него были совсем безумные. Он опустил топор, шагнул к Кайеку и положил на его узкое черное плечо огромную волосатую руку.

Она направилась к выходу и вдруг увидела яркую, гламурную, серебристо-черную вывеску магазина мехов.

– А как же Бонни? – пролепетал Вилкинс.

— Спасибо, брат, спасибо! — любовно прохрипел Энди прямо в лицо Кайеку. — Вот это‑то я и искал всю мою проклятую жизнь. И нашел только благодаря тебе. Да, благодаря тебе, а я тебя чуть не выгнал. — Он так тряхнул Кайека за плечо, что тот закачался. — Я про это не забуду, — продолжал Энди; он чуть не плакал. — Клянусь тебе, не забуду! Я позабочусь о тебе, брат, ты не беспокойся. Я буду платить тебе столько, сколько черные никогда не получали. Я буду платить тебе больше, чем платят белым. Ох, мать честная, как я тебя люблю! Я куплю тебе все, что ты захочешь. Благослови тебя бог! — И Энди снова набросился на корни эвкалипта, Кайек постоял немного, глядя, как он роется в корнях. Потом сказал:

– Мы... мы вернёмся до того, как она проснётся. Идём, – сказал Вуди.

«Как черти несли, – потом смеялась она. – Ей-богу, не просто так! Хотела найти другой выход, а пошла, как оказалось, в нужную сторону».

— Э — э, босс, моя жена — мы двое очень хотим еда.

Он сунул Вилкинса под мышку и пролез в щель для почты.

Энди перестал копать.



Она толкнула дверь в магазинчик элитных шуб – выпрут так выпрут, не привыкать. Как говорится, наглость – второе счастье. И совсем Вера не робкая! Просто замученная и разочарованная.

— Там полно еды, в лагере, — быстро заговорил он. — Бери что хочешь. Забирай хоть все! А когда пойдешь обратно, захвати еще одну лопату и лоток. Там на золе лепешка. Ешь ее! Ешь, что тебе только захочется, брат. Все, что у меня есть, — это твое!

ГЛАВА 6

Кайек зашагал к лагерю, сделав знак Ниниул. Она опять собрала вещи и пошла за ним.

За прилавком стояла красивая и, как показалось Вере, молодая женщина. Она подняла на нее глаза и улыбнулась.



Там они уселись у костра и принялись уплетать мясо и горячую лепешку с патокой, прихлебывая густой чай. Слышно было, как невдалеке работает счастливый Энди. Потом Кайек и Ниниул по очереди курили трубку. Энди два раза звал их, чтобы показать новые сокровища, которые он выкопал. В первый раз Кайек пошел посмотреть. Во второй раз пошла Ниниул, потому что Кайек — поэт, пристально глядя в огонь, что‑то тихо напевал и не слышал зова Энди. Вдруг Кайек вскочил, шлепнул себя по ляжке и, пританцовывая, запел:

Вуди носился по огромному антикварному магазину и звал Во. Вилкинс не отставал.



– Я по объявлению! – почти выкрикнула Вера. – Вам нужны продавцы?

– Бо? – кричал он. – Бо!



Зачем он, белый человек, золото любить?
Зачем он черный малый большая плетка бить?
Моя не любит золота, твоя копает золото,
Моя зеленый лес уйдет, твоя помрет от золота.



Казалось, ему очень нравилось это имя.

Женщина внимательно и пристально разглядывала Веру. В ее взгляде не было удивления.



– Бо, Бо, Бо, Бо, Бо! – без остановки повторял Вилкинс.

– Нужны, – просто сказала она.

Он повернулся к Ниниул, и у нее загорелись глаза и дрогнули губы. Мгновение Кайек смотрел на нее. Потом начал хлопать в ладоши и притоптывать. Затем вдруг остановился, перевел дыхание и опять поглядел на Ниниул.

Правда, вскоре он устал и повернулся к Вуди.

Вера сделала шаг вперед.

— Яккараи! — радостно закричала Ниниул и подпрыгнула. Из редеющего тумана послышался голос Энди:

– А сейчас мы можем вернуться к Бонни? Я не вижу тут никаких друзей.

Инга сразу разглядела и поняла Веру – опыт. Девка умная, серьезная, здорово покусанная и побитая жизнью. Но не сломленная, не злая – так, обозленная. Но главное – честная. В людях Инга разбиралась.

— Эй, сюда, брат. Скорей сюда! Иди погляди, что тут для нас припрятали ангелы небесные. О боже! — из груди Энди вырвалось рыдание.

– Я тоже, – вздохнул ковбой. – Наверное, её здесь нет. Идём.

Кайек посмотрел в его сторону. Потом повернулся к Ниниул и подал ей знак. Она быстро собрала все их имущество. Кайек подошел к ней, взвалил на плечи ношу и быстро зашагал впереди своей подруги, вдоль берега реки, держа путь в Пейпербакс — на празднество.

Вуди взял Вилкинса за руку и направился к двери. Но вот откуда-то издалека послышался скрип колёс. Игрушки остановились и прислушались. Звук определённо становился громче.

Да и привести ее в порядок дело плевое, данные отличные: худая, высокая, лицо неброское, но хорошее, умное. Глаза настороженные, испуганные, но это пройдет. И, главное, никаких надутых губ, наращенных ресниц, никакого дешевого провинциального пафоса, за которым комплексы, злость и обиды.

– Сюда! – шепнул Вуди.

ГЭВИН КЭЙСИ

Друзья спрятались за какой-то вазой.

ГОВОРЯЩИЙ ЗАБОЙ (Перевод М. Михелевич)

Наконец в проходе между стеллажами появилась марионетка в чёрном костюме и красном галстуке-бабочке. Раньше – много-много лет назад – с такими выступали чревовещатели. Перед собой кукла толкала старую детскую коляску со скрипучими колёсами.

Словом, сделать из Веры надежную помощницу – пара пустяков. И не таких укрощали. Опыт у Инги не просто большой – громадный. И планы громадные, вот поэтому ей и нужна такая, как Вера. Понятно, что это займет время, не все сразу: сначала постоит за прилавком, изучит склад и поставки, потом съездит в Грецию, к Дидумасу, поторчит там с месяцок-другой, а уж потом можно познакомить ее с бухгалтерией, объяснить все про налоговую и таможню, познакомить с кем надо. Инга надеялась, что в Вере она не ошиблась.

– Бо? – спросил Вилкинс громким шёпотом.

Все недоразумения между Биллом Лоутоном и Джимом Спэрроу пошли с тех пор, как Билл узнал слабое место своего напарника. Год проработали они бок о бок дробильщиками на руднике, прежде чем Билл сделал открытие, так круто изменившее их отношения. Но, как говорится, чему быть, того не миновать… Началось это в тот памятный вечер, когда сменный десятник снял их с семисотого горизонта и поставил в большой забой на горизонте в тысячу двести футов.

Вуди поморщился и на всякий случай зажал Вилкинсу рот. Поздно! Жуткая марионетка остановилась и стала медленно поворачивать голову, пока не уставилась прямо на них. Вилкинс приглушённо взвизгнул.

Билл хорошо знал шахту. Ему уже случалось работать на этом горизонте, так что его такая перестановка не смущала. Зная выработки вдоль и поперек, он шел впереди, даже не вглядываясь в освещаемое лампой пространство. Проходя мимо ската, он крикнул напарнику, чтобы тот поостерегся. А когда в четверти мили от ствола послышалось обычное на этом горизонте рокотанье, Билл и ухом не повел. При переходе из туннеля в огромную темную камеру он, не оборачиваясь, заметил:

У Вуди не было выбора. Он вышел из-за вазы и заставил себя улыбнуться.

Все, собственно, так и получилось, и ни по одному из пунктов разочарования Инга не испытала. Пожалуй, кроме одного – Вера непросто сходилась с людьми. Точнее – с нужными людьми. Не умела ласково улыбаться, делать комплименты и отвечать на них, желать удачи. У Веры все сухо, конкретно и только по делу.

— Местечко вполне приличное, Джим. Воздуху тут вдоволь, а я, знаешь, люблю, когда воздуху много.

– Э-э-э... Привет. Извините за беспокойство, но...

Тут он оглянулся: Джима как не бывало.

В коляске сидела кукла в жёлтом платьице с оборками. Её кудрявые рыжие волосы были собраны в два аккуратных хвостика.

– Зачем? – искренне удивлялась она. – Зачем мне говорить этой мерзкой тетке из налоговой, что у нее потрясающий костюм и волшебная стрижка? Она же корова и безвкусная уродина! Зачем мне строить глазки мерзкому хрену-таможеннику, взяточнику и похабнику, когда он и так получает от нас ого-го?

В первую минуту Билл испугался, но затем шорох скатывающейся гальки и мелькнувший вблизи огонек успокоили его.

– Что вы, вы вовсе меня не побеспокоили, – проворковала кукла сладким голоском. – Мы только что вышли на утреннюю прогулку. Меня зовут Габи-Габи. А это мой хороший друг Бенсон.

Джим вынырнул из темноты и поставил лампу на каменную глыбу позади себя так, что свет падал ему на спину, оставляя лицо в тени.

Инга вздыхала, и ликбез начинался по новой. Вера молчала, опустив голову.

Она указала на марионетку.

— Что там у тебя стряслось? — спросил Билл. — Нагнал ты на меня страху.

– О. Э-э-э... А я Вуди, – спохватился ковбой. – Приятно познакомиться.

— Ничего, — отозвался Джим. — Просто место незнакомое.

– Ладно, – вздыхала она и неуверенно добавляла: – Я попробую.

Увидев кошмарную ухмылку Бенсона, он вздрогнул.

Билл, не дожидаясь ответа, двинулся было дальше, но тут, уловив в голосе напарника какую‑то странную дрожь, остановился. Он приподнял лампу, и теперь свет бил Джиму прямо в лицо. Тот даже не зажмурился. В его неподвижных, широко раскрытых глазах застыли напряжение и тревога; бледное лицо было перекошено от страха.

– Мне тоже очень приятно, Вуди. А это кто?

— Вот те на! — воскликнул Билл. — Ты, брат, сейчас прямо на привидение смахиваешь. Да что с тобой?

«Раненая девка, – думала Инга. – Хорошая, но подстреленная. Тревожная, пугливая – ну да, жизнь научила. И все-таки настоящая, без шелухи. И судьба такая – невероятная любовь с бандюганом, потеря ребенка, городок этот тухлый, да и все остальное. Видно, на все нужно время».

И Габи-Габи приветливо улыбнулась Вилкинсу.

— Ничего, — повторил Джим. — Просто забой этот… какой‑то чересчур разговорчивый, а?

– Это Вилкинс, – сказал Вуди.

Билл от души рассмеялся, и отголоски его смеха, прокатившись под сводами, слились с отдаленным глухим рокотом, напоминавшим о том неприметном движении, которое непрестанно совершается в недрах земли. Для отуманенного страхом сознания Джима этот смех был отзвуком угрозы, которая чудилась ему во всем. Он был совершенно бессилен перед чувством страха, сковывавшим его. Билла это, признаться, даже позабавило. И в самом деле, разве не забавно, когда бывалый горняк, не первый год работающий под землей, воспринимает всерьез вздорные угрозы укрощенной земли! Билл, например, давным — давно перестал обращать на такие пустяки внимание.

– Я мусор, – добавил Вилкинс.

Хотя времени прошло достаточно, Вера все еще не пришла в себя. Остались и боль, и обида. А у кого они исчезают бесследно? Сама Инга тоже пережила – врагу не пожелаешь. А ничего, выкарабкалась, стряхнула то, что на нее обрушилось, и зажила дальше. Казалось, что после пережитого уже никогда не придет в себя, никогда никому не поверит, никогда не пойдет на подобное. А ведь пошла! И как счастлива! А разве могла подумать? Потыкала судьба носом в дерьмо, потрепала за косы, вынула все кишки, всю душу, вытряхнула, как мусорный пакет, внутренности, а потом дала шанс. Сильная, умная – воспользуешься. Возьмешь – и будешь жить как человек.

И впервые в жизни Билл ощутил сладость от сознания своего превосходства над товарищем, за которым прежде не замечал слабостей — разве что те, какие у мужчин обычно в чести.

– Его сделал наш ребёнок, – объяснил Вуди.

— Да брось ты, — сказал он. — Этот забой лет двадцать уже «разговаривает» и еще лет двадцать проговорит. Ну и шут с ним! Разговор— разговором, а на поверку это самое безопасное место по всей округе. Тебе бы, друг, следовало это знать.

Слабая дура – тогда мне тебя не жалко. Слабые не выживают, помни о Спарте. Инга свой шанс взяла, не упустила. Потому что сильная и точно не дура. Все сделала так, что сама с трудом верила: «Все это – у меня? Со мной? Это я – владелица магазинов элитных мехов? В меня влюблен Дидумас Ламбракис, владелец меховой фабрики в Касторье?» Эта фабрика досталась ему и его младшему брату Василиду по наследству от прадеда. Василида назвали как раз в честь того самого прадедушки. О любви с Дидумасом Инга и не мечтала – ну, во-первых, он был моложе ее на добрых (или не добрых) семь лет, а это немало. Во-вторых, Дидумас – местный плейбой, накачанный черноглазый красавчик, девки за ним табунами ходят, умница и весельчак, при этом удачливый бизнесмен – яхта и двухэтажный дом с колоннами. А Инга, пусть красивая и ухоженная, женщина далеко за тридцать, прошедшая и Крым, и Рым, дважды побывавшая замужем, и оба раза, надо сказать, неудачно. Отчаявшаяся и отчаянная, бойкая, но ранимая.

– Ребёнок? – переспросила Габи-Габи. От удивления её глаза сделались совсем круглыми. – У игрушек, которые живут здесь, нет детей. Вы что, потерялись?

Знать‑то Джим знал, и все же не от облегчения, а от досады прихлынула сейчас кровь к его щекам. Не проронив ни слова в ответ, он поднял лампу, и вскоре оба напарника принялись за дело, внося толику своего труда в общий труд, что ведется в земных глубинах.

Но это была любовь. Дидумас влюбился серьезно, и, как Инга ни отбивалась, помня, что отношения могут помешать бизнесу, спустя два года сдалась. Не без боя, но все же сдалась.

Между тем из бескрайней черной мглы забоя все вырывался протестующий голос земли. Рокот теперь звучал каким‑то глухим стоном. Иной раз даже небольшой камешек, сорвавшись с толщи породы и с зловещим шуршаньем упав на отбитую руду, поднимал оглушительный грохот, стремительно скатываясь вниз, на самое дно шахты. Всякий раз при этом мышцы Джима напрягались до боли, на лбу вы ступала испарина, и только справившись усилием воли со своими расходившимися нервами, он мог вновь приняться за работу.

Спина Вуди отражалась в стекле вазы. Заметив на ней кольцо, Габи-Габи задумчиво приподняла одну бровку, но ничего не сказала.

Не будь Билла, Джим уволился бы в первую же неделю. Именно так, неожиданно, он ушел с последнего своего места, прежде чем кто‑либо догадался о причине. А место было хорошее, условия выгодные. Но и там порода тоже день и ночь «разговаривала», грозила, перемещалась вопреки своей обманчивой неподвижности. Она неумолчно скрипела, скрежетала, стонала, так что под конец это удивительное явление природы стало представляться Джиму неким. приговором судьбы. Какие‑то почти внятные голоса предвещали неминуемую катастрофу. Долгое время порода со всех сторон наступала на Джима, душила, пугала, прежде чем он наконец не поклялся, что больше в эту шахту — ни ногой. У него уже вошло в привычку подолгу, не отрываясь, всматриваться в неподвижную толщу породы; точно завороженный, глядел он до тех пор, пока — мерещилось ему — она не начинала оползать, распадаться бесформенным и, кружащимися темными пластами, которые в каком‑то бешеном вихре неслись прямо на него.

Дидумас сделал ей предложение. Господи, предложение! Могла ли она об этом подумать? Нет, не мечтать – такие мысли в голову не приходили, – просто подумать. И был торжественный семейный вечер, на котором присутствовала огромная семья Ламбракис, мама и папа, старенькая, ничего не соображающая бабуля, три сестрицы Дидумаса, брат Василид и еще тети с дядями, их многочисленные дети, кузены Дидумаса, – в общем, как Инга все это пережила, сложно представить. Пережила. Понимала, что Ламбракисы не в восторге от выбора старшего сына. Какой уж восторг – немолодая русская женщина, миловидная, даже красивая, милая в общении, но… Вы ж понимаете. Плюс возраст, вряд ли сумеет родить. А греки – нация чадолюбивая, да и старший сын – главный наследник. Но возражать не посмели, с Дидумасом это бы не прошло.

Ковбой усмехнулся.

После всего этого семисотый горизонт, где порода была устойчива и безмолвна и вокруг слышались только людские голоса да возня суетливых и дружелюбных мышей, показался ему сущим раем.

– Потерялись? Нет, но мы ищем потерянную игрушку. Она – статуэтка. Раньше жила на этой лампе в витрине. Её зовут Бо Пип.

Но вот он очутился на горизонте в тысячу двести футов, в огромном забое, где всегда роились неясные напоминания о неодолимых силах, о готовых обрушиться сводах и кознях дьявола, подстерегающего здесь свою жертву.

От постоянно надетой улыбки болели скулы. Как же она устала! Не было сил снять платье и белье.

– Бо Пип? – оживилась Габи-Габи. – Ой. Да! Я знаю Бо.

Когда Билл наконец понял, что странное состояние напарника — дело не шуточное, то со свойственным ему тяжеловесным юмором, не лишенным оттенка покровительственности, попытался рассеять его страхи. Зарывшись каблуками в мелкую гальку на дне забоя, он старался образумить стоявшего напротив него мертвенно — бледного человека, сознанию которого здравый смысл уже давно был недоступен, когда дело касалось его навязчивой идеи.

– Правда? – обрадовался Вуди.

Раздевал ее Дидумас. Бережно стянул одежду, уложил в кровать, принес лимонаду и, нежно поцеловав, выключил свет.

– Запрыгивайте, – сказала кукла и подвинулась, освободив для них место в коляске. – Мы отвезём вас к ней.

— Господи боже, — мирным, дружелюбным тоном говорил Билл, не придавая ни малейшего значения тому, что земля вокруг, казалось, перешептывалась с самим дьяволом. — Страшна вовсе не та порода, которая вечно «разговаривает». Вот когда вдруг загрохочет, тогда, конечно, беги, Не оглядывайся. А если шуршит так, как здесь — из года в год, — это ерунда. Обрушиться, ясное дело, может, но точно так же, как и в любом другом месте. Тебе‑то пора знать, что от этого дурацкого шума опасность обвала ничуть не больше. Бьюсь об заклад, что это не первая твоя шахта, где порода любит поворчать.

И вот тут Инга заплакала. Она плакала, а Дидумас недоумевал – что случилось с его возлюбленной? Кто ее обидел? Или ей не понравилось торжество? А он так старался… Он что-то пропустил, не заметил, его девочке кто-то сказал что-то недоброе?

Бенсон схватил Вилкинса и Вуди.

Джим, стоявший на несколько футов ниже его, только огрызнулся в ответ.

– Нет, никто? Тебе все понравилось? Тогда почему ты так плачешь, милая? Ты меня разлюбила?

– О, это вовсе не обязательно, – запротестовал Вуди, но Бенсон уже сунул их в коляску. – Ну ладно... Спасибо...

Он никогда не признавался Биллу в своих страхах. И никогда не признается. Просто будет ждать того, что неминуемо. Он, пожалуй, готов встретить свой конец — хотя бы ради удовольствия увидеть, как Билл Лоутон первым отправится к праотцам с идиотской гримасой на тупой, уродливой физиономии.

– Дурачок. Мой любимый и глупый мальчик. Я тебя разлюбила? Какой ты смешной! Мне не понравилось твое семейство? Меня кто-то обидел? Милый ты мой! Мой прекрасный! Мой наивный и светлый мальчик! Мой самый лучший и самый добрый! Ты мой чудесный… Ты никогда не поймешь, почему я так плачу. И самое главное – тебе и не надо. Не надо понимать. Почему? Какой ты смешной! Конечно, это слезы радости, ты правильно понял. У вас тоже плачут от счастья? Ну, разумеется, все похоже. Нет, нет, я уже не плачу. Честно, не плачу – ну вот, посмотри! Да, буду спать. Кольцо? Твой подарок прекрасен! Как и ты сам. Да, засыпаю. Все, все. Иди, отдыхай. Со мной все отлично. Да, честное слово. Я в полном порядке, ну перенервничала, устала! Иди, милый, иди, отдыхай!

– Бенсон, пожалуйста, будь поласковей с нашими новыми друзьями, – велела Габи-Габи.

— Пошел ты к черту! — сказал Джим. — Я и без тебя все знаю, так что не учи меня, понятно? Не учи! Ты вроде этого забоя: чересчур разговорчивый. Впрочем, чихать я хотел на вас обоих.

– Классный сервис! – пропищал Вилкинс с невинной улыбкой.

После этого им уже не о чем было говорить друг с другом. Правда, Билл, считая себя несправедливо обиженным, иногда высказывал обиду вслух, довольно ехидно подкалывая напарника. Он взял себе за правило пристально, с насмешливым любопытством разглядывать Джима, словно какое‑то диковинное насекомое.

Разве можно ему объяснить? Ему ничего не нужно знать. Ничего про ее прошлую жизнь. Про ее мужей, про ее унижения. Про то, как ее, его прекрасную Ингу, выгнали в ночь с одним чемоданом.

Пока Бенсон толкал коляску, Габи-Габи не сводила глаз с Вуди. Ему даже стало неловко.

— Знаешь, Джим, — сказал он однажды, — мне пришла в голову одна мысль. С какой стати породе болтать в одиночку? Ты бы, парень, попробовал ей отвечать. Пошли ее разок — другой ко всем чертям, а там, глядишь, тебя и переведут куда‑нибудь, где она не сможет больше к тебе приставать.

– Спасибо за помощь, – пробормотал он. – Я не видел Бо много лет...

А когда громыханье породы бывало особенно сильным, он восклицал:

Потом смеялась – в чемодане оказалось три пижамы, две старые майки, пляжные тапочки, кусок мыла (не зубная щетка, а именно кусок мыла!), мужнина бейсболка с логотипом футбольной команды, почему-то пара перчаток, собачий ошейник и что-то еще.

– Могу я узнать, когда тебя сделали? – неожиданно спросила Габи-Габи.

— Нет, ты только послушай! Это она уже просто измывается над тобой. Я бы на твоем месте задал этой потаскухе хорошую трепку.

– Меня? О, точно не знаю. В конце пятидесятых? – предположил Вуди. Ему не терпелось снова вернуться к разговору о Бо.

В каком же она была состоянии! Ни денег, ни драгоценностей (на тот час он еще их не забрал), ни флакона духов. Ни даже сменного белья, ничего! Три пижамы. Все, что она прихватила из семилетнего брака с очень небедным человеком. Человеком, которого она очень любила.