– Впрочем, вы ни над чем уже не властны, юноша, – вдруг сказал колдун Сухаревой башни. – Ваши карты будут биты при любом раскладе. Дозвольте уж мне, старику…

– Что мы получим взамен? – спросила Нотграсс.

Король вспыхнул и затрясся от гнева. Фея сообразила, что сунулась с вопросом не в лучший момент.

Не разделяя слов с делом, Брюс протянул руку и прикоснулся к друзе сам, как будто поздоровался, – и мгновенно исчез. Леонид почувствовал себя вдвойне глупо: мало того что не сумел понять, о какой сети вел речь пожилой маг, так еще и оказался изолирован, отрезан от возможности лично потребовать ответа. Ему ничего не оставалось, кроме как занять пустое кресло наставника и смотреть на мир через стенки лабораторной посуды.

– Взамен вы будете рады выполнить королевский приказ! – рыкнул Стефан так, что у троих пикси волосы ветром отбросило назад.

В колбе он увидел лицо Мари. Оно показалось сверху: Брюс неспешно вставал, оставляя друзу в саквояже у своих ног. Девушка не могла уловить время короткого разговора учителя и ученика, для нее замещение тела Леонида произошло немедленно, как только он коснулся изумруда.

Нотграсс еле удержалась от того, чтобы поправить прическу. Она взглянула на короля – в его темные холодные глаза – и задрожала от ужаса. Страх пикси только распалил Стефана.

– Должен вас поздравить, мамзель, – в лаборатории послышался голос ее хозяина, обращенный к своему французскому секретарю.

– Вы ведь рады выполнить королевский приказ, не так ли? Для предателей у нас есть места, в которых вам вряд ли понравится, – угрожающе процедил он.

– Месье? – чуть склонила голову девушка.

Нотграсс попятилась в угол.

– Вы преотлично сумели провести моего ученика. Он, кажется, рядом с вами становится сам не свой. А вы, любезная, умело этим воспользовались.

– Конечно, ваше величество! – пролепетала она.

– Что вы такое говорите?

Фея и прежде чувствовала, что в короле таится некая темная сила, но она впервые столкнулась с ней лицом к лицу. Прежде она полагала, что Стефана гложет печаль из-за каких-то ошибок, допущенных в юности. Однако в нем бушевала такая ярость... Вне всякого сомнения, он выполнит угрозу. Флиттл и Фислвит прижались к ней. Пикси ждали новых угроз и криков, но вместо этого король сунул Нотграсс ребенка. Авроре была всего неделя от роду, но размером она была почти с самих пикси. Феи засуетились, удерживая малышку.

– Я располагаю изрядным временем. Собственно, не имею никакого иного существования, кроме как в раздумьях и созерцании. Моего времени достает, чтобы замечать то, чего не видно моему ученику. А кроме всего прочего, ученик мой невеликого колдовского таланта. Он не в силах ощутить преследователей, кои идут по пятам и в сей момент не позволят уже спуститься по лестнице и выйти из собора.

– Если так, вы слышали и наш разговор, месье? – спросила Мари спокойным голосом, но от Брюса не укрылось, как она сжала пальцами ткань юбок, словно собиралась подобрать их и бежать.

– Вернетесь на следующий день после ее шестнадцатилетия. Все понятно? Повторите! Что надо сделать?

– От первого до последнего слова, сударыня. Должен признаться, связь между нами сквозь сумеречный мир столь тесна, что я прочувствовал бы и ваше лобзание, буде оно случится. По счастью, этому не бывать, ибо то сродни поцелую Иуды…

– Спрятать Аврору, – пролепетала Флиттл.

Девушка вспыхнула. Подобная дерзость наставника была неприятна и Леониду, но поделать он все равно ничего не мог.

– До каких пор?

– Охотно допускаю, что и вы, сударыня, не имеете представления об истинном размере грядущего злодеяния.

– До ее шестнадцатилетия! – гордо отрапортовала Фислвит, радуясь, что хоть что-то запомнила.

– Это не злодеяние, месье! – возразила, овладев собой, Мари.

– Нет! – закричал король. – До следующего дня! Повторите!

– Вы вольны полагать, как пожелаете, а я стану называть сие по моему разумению. Ежели обвести вокруг пальца верного вам человека и не есть злодейство, то разбойничий налет средь бела дня – безо всякого сомненья. В пору моей жизни с лихими людьми обходились коротко.

Если бы Нотграсс так не боялась, она бы закатила глаза. Уж она-то схватывала все с первого раза!

– Позвольте мне вам все объяснить, месье Брюс…

– Мы спрячем малышку до следующего дня после ее шестнадцатилетия! – проговорила она. – Мы все запомнили! Вперед!

В груди у запертого в башне Леонида что-то поджалось и заныло, пусть даже само наличие тела ныне казалось понятием несуразным и спорным. До сего момента он надеялся, что Брюс ошибается. Мало ли что пригрезилось старому магу средь этих колб и тиглей? Но коли уж дело дошло до оправданий со стороны Мари… Неужели ей и впрямь есть, в чем оправдываться? Неужели Брюс прав?!

Три феи-пикси подхватили малышку и устремились прочь из тронного зала. В дверях Нотграсс обернулась. Король даже не проводил их взглядом. Он погрузился в беседу с капитаном королевской гвардии. «Интересно, – подумала Нотграсс, – ему хоть немного жаль, что он не увидит дочь целых шестнадцать лет? Он будет по ней скучать? Или ему важнее одолеть Малефисенту?»

Нотграсс вздохнула. Какая разница, о чем там думает король. Он отдал приказ, а их дело – повиноваться.

– Что ж, объяснить позволю, но призовите и тех, кто стережет нас у выхода. Очень не люблю соглядатаев, знаете ли!



Фокус в колбе переместился: Яков Вилимович развернулся. Где-то за его спиной остались химеры с запертыми в них пленниками. То, что открылось зрению Брюса – и человеческому, и сумеречному, – Леониду прежде видеть не доводилось. На галерее появились две фигуры – из того же входа северной колокольни, откуда пришли Леонид и Мари. То немногое, что мог бы сказать об этих фигурах ученик Брюса, – это были, без сомнения, Иные, всего вероятнее, мужчины и, похоже, Светлые.

* * *



Большего мнения составить было нельзя – пришлецы казались почти что духами, наполовину материализовавшимися в ходе спиритического сеанса. Они словно потеряли лица, сохранив лишь силуэты, и только по колебаниям ауры наблюдатель мог догадаться о принадлежности к Светлым магам. Леонид уловил, как начали загораться попеременно различные склянки и кристаллы в брюсовой лаборатории – наставник будто подбирал особое стекло, чтобы рассмотреть через него загадочное сияние. Двое прибывших даже не были до конца погружены в Сумрак, они, как морские животные дельфины, то уходили на первый слой, то появлялись в мире людей, и происходило это с такой же частотой, как бьется сердце у беспокойного человека.

Пикси собирались впопыхах. Нотграсс чувствовала себя ужасно. Ей не хотелось покидать великолепный замок с уютными постелями и вкусной едой. Королевская роскошь была ей по вкусу, не то что жалкое существование где-то в лесной чащобе, где придется готовить и убирать, а хуже всего – не пользоваться магией!

– Полагаю, напрасным будет просить господ показаться в истинном обличье? – произнес Яков Вилимович.

Однако, что делать, Стефан распорядился яснее некуда: магия под запретом! Иначе их укрытие мигом раскроют, и кто знает, к чему это приведет. Нотграсс вздохнула, поняв, что в ближайшие шестнадцать лет просвета не предвидится.

– Для месье лучше, если мы останемся в таком виде. – Голос, исходящий от одной из фигур, был похож на отзвук эха.

Собрав все вещи, которые ей позволили захватить с собой, пикси полетела искать Флиттл и Фислвит. Поиски не заняли много времени. Нотграсс поручила напарницам позаботиться о транспорте. Они поджидали ее в повозке, запряженной лошадью. Аврора, закутанная в теплое одеяло, мирно спала у них на руках.

– Слепок ауры будет бесполезен, – проговорила другая фигура точно таким же образом.

Нотграсс со вздохом уселась на облучок и дернула за вожжи. Лошадь тронулась в путь. Они выехали через арочные ворота, проскакали по подъемному мосту. Лошадь ускорила бег. Нотграсс в последний раз обернулась на замок. С виду ничего не изменилось, но на самом деле в королевской семье больше ничего не будет так, как прежде.

Отличить друг от друга их было крайне затруднительно. Леонид мысленно обозначил первого Левым, а второго – Правым.

Странная компания продолжила путь. Замок скрылся из виду. Повозка катила все дальше. Вскоре им предстояло свернуть с дороги и скрыться в лесной чаще, но пока Нотграсс уютно покачивалась в такт движению.

– Тем не менее сия девица свою наружность не скрывает. – Казалось, Яков Вилимович рассуждал вслух, беседуя не столько с присутствующими, сколько с самим собой. – Если бы вы, крамольники, собирались избавиться от меня и моего ученика, то вам не надо было бы таиться. Пожалуй, вот единственное, чего я покамест не разумею.

Вдруг лошадь испуганно заржала и встала на дыбы. Трех пикси отбросило назад. Аврора заплакала. Нотграсс натянула поводья, но было поздно.

Лошадь пустилась галопом, копыта грохотали по твердой утоптанной земле. Аврора плакала все громче. Флиттл и Фислвит беспомощно цеплялись за повозку. Что ж, Нотграсс в который раз взяла дело в свои руки.

Леонид сам не заметил, как вновь оказался на ногах. О чем говорит старик?! Как это – избавиться?! Что значит – избавиться?! Мыслимо ли – подозревать юную барышню в таком коварстве, в причастности к чьим-то преступным замыслам?! А ведь Брюс рассуждает об этом как о факте уже установленном и доказанном! Да ведь если бы кто-то и хотел убить Леонида, а заодно и его наставника, куда проще было бы сделать это в тот момент, когда беспомощный дозорный приходил в себя после разрыва портала! Мари довольно было бы минимального воздействия, одного лишь выстрела из «маленького дамского пистолетика», с коим дозорный сравнил ее невеликий магический талант, а может, и из настоящего «Велодога», если и ему нашлось место в ее ридикюле. Однако ж он до сих пор жив… Ох, как он теперь жалел, что воспользовался друзой! Не о том, не о том говорит Брюс! И пусть ученик не был глубоко верующим, но подобные обвинения в таком месте он мог бы назвать только одним словом, приходящим сейчас на ум: грех.

– Успокойте малышку! – крикнула она, когда Аврора испустила вопль, от которого лошадь помчалась еще быстрее.

Феи бросились к младенцу. Нотграсс дернула за поводья. Еще раз, еще!

– Может быть, мы сумеем убедить вас, месье Брюс? – послышался голос Мари.

– Стой! – закричала она, натягивая поводья изо всех сил.

– Убедить меня примкнуть к мятежникам?

Лошадь замедлила бег, перешла с галопа на рысь, затем побежала трусцой и наконец остановилась.

Лицо Мари вновь появилось в колбе: старый маг смотрел прямо на нее. Любопытно, что расплывчатые изображения безликих продолжали колыхаться за стеклянными стенками других сосудов: Яков Вилимович не спускал с них внутреннего духовного зрения, которым не обладал его подопечный.

Нотграсс вздохнула с облегчением, но потом сообразила, что больше такого допустить нельзя.

– Даже ежели это крамола Светлых против Светлых, что есть еще большая мерзость, я пособничать не стану! – гневно продолжил Брюс. – Я лишен почти всех моих сил и не могу устоять супротив вас троих. Но я и не страшусь небытия, ибо давно уже там пребываю. А мой ученик с радостью его со мной разделит, нежели запятнает себя изменой!

– Выслушайте нас, месье Брюс! – шагнула к нему Мари. – Речь не об измене, но о справедливости! Освободить невинно осужденного на ужасную муку, разве это против совести?!

Бессильный что-либо предпринять Леонид от досады сжал кулаки. Вот оно! Не преступление, не убийство – но избавление от чудовищного наказания! Разве сам он не о том же подумал, не того же желал, когда услышал от Мари об узниках, заточенных в камень Трибуналом Инквизиции? И пусть сам он выбрал путь переговоров – что ж с того? Знать, эти смельчаки отчаялись добиться справедливости иными способами, раз теперь не просят и не требуют, а действуют.

И все же было в этом что-то неправильное – молодой дозорный пока не мог объяснить самому себе, что же его смущает.

– Невинно осужденный, как вы говорите, сударыня, допустил осквернение храма Божьего и превращение оного в непотребное место. Мне жаль, что я не могу сделать для вас зримым то, что открыто мне как тени. Я видел то, что помнят сии стены!

– Месье не должен присоединяться к нашему замыслу, – эхом разнеслась реплика одного из безликих. – Месье достаточно не препятствовать.

– Вот как! К чему тогда сие вздорное пустословие? Впрочем, любезные мои, я попробую все изъяснить сам. Поправьте меня, ежели найдете просчет в моих рассуждениях. Мне, по чести, следовало бы уразуметь и раньше. Я почуял неладное, когда увидел, сколько колдовских нарядов вот на сей юной особе. Не меньше, чем листьев на капусте, простите, сударыня…

Леонид на этих словах пристыженно опустился в кресло – сам он ничего подобного не почуял.

А Брюс продолжал:

– Для каких особливых целей плести столько чар вокруг совсем юной колдуньи самого низкого ранга? Полагаю, лишь для одного – чтобы опытный колдун, пока распутывает, проглядел наиважнейшее. Все чары призваны отвести внимание от мыслей особы. Похоже, Пресветлый слишком доверял вам, сударыня…

– Я готова к расчету, – сказала Мари. – Когда наступит срок.

– Что же… По всем вероятиям, никакого чудища в подземельях либо не обретается, либо оно представляет собою нечто сродни хорошо известному в мои времена гомункулу. А сие есть ваших рук дело, любезные! Чудище призвано было такоже отвлечь внимание Дозоров и Инквизиции от ваших истинных помыслов освободить преступника. Пресветлый Парижа оказался в положении великого Цезаря, что доверился Бруту. Он не мог полагать очевидного – Темных изничтожают слуги Света. По всем вероятиям, ваш замысел созрел, когда стало известно о возвращении друзы Сен-Жермена из России. Ее нужно было всенепременно доставить сюда. Выкрасть из хранилища Пресветлого – невозможно, из дворца, где всюду Инквизиторы, – неосуществимо. Оставалось выманить изумруды, словно мышь из норы. Только вот здесь я, пожалуй, теряюсь, господа. Что-то вышло не по-вашему… То ли обережные чары оказались слишком крепки, то ли еще что, но пришлось вовлечь в предприятие вашу лазутчицу и моего ученика. Друза едва не упорхнула из-под вашего носа, но, по счастию, наша сударыня весьма ловко разбила сумеречный коридор во дворец. Камушком для подобного случая вы снабдили ее заранее…

Леонид снова едва не вскочил с места. Мари, выходит, сама разорвала портал и затем преднамеренно вела его в Нотр-Дам! Александрову показалось на миг, что он задыхается.

– Что же вы скажете, судари? Правдивы мои измышления?

– Достойны рукоплесканий, как представления в синема, – сказал Левый.

– Ваша проницательность не знает преград, – эхоподобно отозвался Правый.

Затем что-то произошло. Леонид из Сухаревой башни не мог понять, что же именно. Однако нечто изменилось в самой лаборатории. Покраснели сизые угли в жаровне. Полыхнул небесно-голубым никогда не дающий тепла огонь в камине. Даже какой-то заспиртованный гад в стеклянной банке, булькая, зашевелился.

– Вы сию минуту развязали военную кампанию, судари. – Голос Якова Вилимовича потерял все свои мягкие ноты.

– Пардон, месье, – раздался эхо-голос Правого.

– Мы вынуждены. Мера предосторожности… – печально произнес Левый.

– Вас могла посетить мысль расколоть друзу… – добавил Правый.

– Жизнь моего ученика не стоит каменного истукана, – сказал Брюс.

– Мудро… – ответил Левый. – И все же…

Яков Вилимович поднял руки, словно уперся ими в невидимую стену. Ученик наблюдал это его глазами. Лишь тогда Леонид догадался, что происходит, и в который раз себя обругал.

Напор чистой Силы, именовавшийся в Париже «ла прессьон».

Это сильно напоминало французскую борьбу на цирковой арене. С той лишь разницей, что хитроумные борцовские приемы здесь нельзя было применить, все решала только сосредоточенная мощь.

В лаборатории вокруг брюсова ученика начался сущий бедлам. Разгорелась жаровня под тиглем, закипела жидкость, пошел пар. Отчаянно замерцали драгоценные камни, вделанные в различные приборы. Пламя камина разошлось не на шутку, будто Леонид подбросил туда поленьев да еще сдобрил керосином. Растущие в колбах кристаллы начали потрескивать и выдавать разряды, как если бы в них прятались электроды.

В зеркале, что висело на дальней стене в серебряной раме и не показывало ничего, даже отражения комнаты, демонстрируя только серое пространство, вдруг заклубился туман. В тумане полыхнули огненные линии, будто невидимая рука рисовала там, вместо грифеля используя молнии. Леонид увидел со стороны фигурки на башне, между которыми словно поставили красное стекло. Безо всяких подсказок Александров сообразил, что зеркало передает изображение того самого «ла прессьон», и назначение его – отражать магические явления вокруг хозяина лаборатории.

Сразу две пылающие красным стены пытались сдавить старого алхимика, как две воротины – зазевавшегося прохожего. Схлопываясь, они отодвигали его фигурку все дальше от друзы, вытесняя на ту часть галереи, что шла вокруг колокольни.

В середине комнаты ярко зеленели, светясь, изумруды.

Но Яков Вилимович, очевидно, несколько покривил душой, когда говорил, что растерял все свои силы. Да, Леониду объяснили это прискорбное обстоятельство еще во время самого первого ритуала обмена. Его наставник оставался Великим, однако, чтобы вернуть былую мощь, требовалось значительное время, а пребывание в теле ученика неизменно было ограничено. Это равносильно тому, как опускать ведро в колодезь лишь на мгновение – оно попросту не успеет наполниться. Брюс нес в мир живых свои знания, опыт и умения, потому и был незаменим как советчик. А как боец он немногим превосходил Леонида, да и то благодаря все тому же опыту. Кроме всего прочего, Яков Вилимович, несмотря на годы, проведенные на службе у царя Петра Великого, в магические поединки вступал лишь во время учебы. Как и его нынешний подопечный…

Однако Брюс владел кое-какими секретами. Петр Афанасьевич и Борис Игнатьевич объяснили магу низшего разряда Александрову, что колдовские способности зависят от двух обстоятельств. Первое – это природный талант. Здесь ничего не попишешь, ты либо Иной, либо нет. Только у Темных есть некое преимущество делать обычных людей себе подобными, но лишь за счет утраты человеческого и превращения в живого мертвеца либо зверя в людском обличье. Второе – обуздание страстей. Нужно переживать сильнейшие чувства, но при том объезжать их как норовистых лошадей. В этом лишь случае растет сила волшебника. Брюс сумел обуздать не только бездонную горечь после смерти жены, но даже свою жажду жить. Он пожертвовал собой, однако именно это и давало ему силу при возвращении из мира теней.

Сию немалую силу он вложил в то, чтобы отодвинуть «ла прессьон».

Леонид увидел в зеркале, как мерцающие красные створки немного отдалились от одинокой фигурки. Но в следующий миг сразу трех противников связали светящиеся нити, и красные воротины снова начали сходиться обратно. Дозорные-отступники создали круг Силы, и даже Мари вошла в него.

А в колбе безликие начали удаляться. Нет, они оставались стоять на месте. Просто самого Брюса отодвигало на другую часть галереи, как под шквальным ветром.

Лаборатория кипела, словно кухня графского дворца перед званым ужином. Александров даже начал опасаться, не взорвется ли какой-нибудь сосуд – кто знает, чем это обернулось бы для Брюса? Сами собой листались страницы манускриптов, будто Яков Вилимович лихорадочно искал способы противодействия.

Но старый маг явно проигрывал. Неужели против него тоже выступил Великий? Или все дело было в слабой теневой природе восставшего? Или французы владели неизвестными секретами?

Леонид без особой надежды оглядел лабораторию – вдруг отыщется способ, каким он сможет если не выручить, так по крайней мере поддержать наставника?

– Приступайте, – раздался голос Правого.

Левый все еще боролся с Брюсом.

Но круг Силы вдруг распался. Якову Вилимовичу это не помогло: магическое давление все так же теснило его. А Правый шагнул к саквояжу на полу и поднял его вместе с друзой. Леонид наблюдал все это через колбу. Рядом клокотала багровая жидкость в тигле, наверное, то была ярость владельца лаборатории.

Мари извлекла из своего ридикюля некий предмет. Леониду было трудно разглядеть его через колбу, да и не очень-то он был настроен разглядывать – в первую очередь Леня был поражен тем, как легко и решительно девушка приняла это противостояние на галерее, как легко и решительно вступила в схватку, зная, кто стоит по ту сторону сумеречной преграды. Ведь не могла же она напрочь забыть о русском дозорном, которому еще вчера столь благосклонно улыбалась? А коли так – в действительности допускала его гибель и готова была принести его в жертву вместе с магом-наставником? А как же «сам погибай, но товарища выручай»? Или товарищем ей Леня был лишь до той поры, пока не отыграл свою неказистую роль? Если о таких оттенках Света она вела речь несколькими минутами ранее, то Александров отказывался понимать и принимать сию палитру.

Правый тем временем поставил саквояж под козлоголовой химерой. Он явно был опытным магом – не делал никаких пассов, ничего лишнего; казалось, он просто застыл на месте. Однако над друзой возникло нечто вроде маленького северного сияния. Затем сияние сфокусировалось в тонкий луч, идущий от самого высокого кристалла. Этот луч заплясал по поверхности химеры, будто сумеречный «солнечный зайчик».

Неожиданно все вспыхнуло ярко-зеленым. Вспыхнуло и погасло.

В лаборатории Сухаревой башни почти все затихло. Перестали кипеть жидкости в тиглях. Прекратили перелистываться страницы манускриптов. Успокоились твари в спиртовых растворах.

А на галерее Нотр-Дам все еще находились четверо. Однако теперь среди них не было девушки. Под химерой, рядом с саквояжем, скорчившись, лежал обнаженный человек. Безликий наклонился над ним. Откуда-то из воздуха появился плащ, который немедленно набросили на лежащего. Тот зашевелился. Безликий приложил руки к его голове, потом надел на шею цепочку – наверняка некий лечебный амулет.

А его товарищ, давивший старого мага «прессом», начал опускать руки.

– Все кончено, – сказал он, явно обращаясь к Брюсу. – Свершилось.

– Не… для… всех… – Слова давались Якову Вилимовичу с трудом, он терял силы.

– Кончено, – повторил противник. – Ваши изумруды больше не нужны.

– Вы заключили ее в камень… – процедил Брюс. – Почти дитя…

Красная жидкость на столе недалеко от ошеломленного Леонида снова закипела.

– Ее выбор, – ответил безликий. – Жертва в обмен на жертву.

Бывший узник каменного истукана заворочался под плащом, пытаясь встать.

Первый из сообщников протянул ему руку.

Бриан не торопился подавать ее в ответ. Он выдавил какие-то слова, их нельзя было разобрать с края террасы, куда оттеснили Брюса. Но смысл их вполне угадывался:

– Кто вы такие?

– Освободители, месье. И провозвестники нового мира, – ответил безликий.

– Что вам угодно? – с трудом произнес Бриан.

– То же, что и вам, – вдруг раздался надтреснутый голос Брюса. – Рушить.

Леонид в башне даже не ожидал, что старый маг, теснимый «прессом», все же вмешается.

Колдовское давление усилилось: то ли противник разозлился, то ли наставник Леонида потерял необходимую сосредоточенность. Но Брюса прижало к парапету потоком чистой Силы Сумрака. Еще немного – и опрокинет вниз!

Тогда, повинуясь наитию, Леонид вдруг сделал то единственное, что следовало сделать. Он подбежал к камину и сунул руку в синее пламя. Нет, он не почувствовал жара – один лишь холод. Но этим холодом его пробрало так, как не пробирало никакими русскими морозами. В глазах на один краткий миг померкло вовсе, затем слегка прояснилось, однако теперь всю обстановку брюсовой лаборатории Леонид видел будто бы сквозь рой мелкой суетливой мошкары. Виски сдавило, к горлу подкатила тошнота, а дыхание сделалось как у старого астматика. Александров с трудом поборол в себе искушение немедля вынуть руку из огня, так плохо ему было. «Нет у меня здесь ни горла, ни груди, ни висков! – убеждал он себя. – Не может ничего болеть! И воздух не требуется! Это все фантомы моего сознания!» Однако попробуй докажи несчастной руке, что ее никто не калечит, когда ощущения такие, словно все предплечье уже обуглилось или промерзло до кости! Ослабев от боли, дрожа всем телом, Леня рухнул на колени. Каминный зев рывком приблизился и тут же отдалился – это измученного дозорного качнуло взад-вперед. Держаться! Во что бы то ни стало – держаться! Ему казалось, что через каминную трубу башня связана с самыми дальними и глубокими закоулками Сумрака, готовыми забрать Брюса навсегда. Чувствуя себя Муцием Сцеволой, стиснув зубы, чтобы не закричать в голос, ученик держал руку в синем холодном пламени, теряя душевные силы, но отдаляя финал для учителя.

– Идемте с нами, месье, – тем временем сказал на галерее безликий освобожденному де Маэ.

Леонид с трудом отвернул голову от огня и посмотрел в колбу сквозь мельтешение черных точек перед глазами. И вновь его сильно качнуло, будто огонь только и ждал, когда Иной потеряет бдительность и можно будет заполучить его целиком.

Безликий помогал Бриану подняться на ноги. Тот стоял нетвердо и выглядел жалко: всклокоченная борода, плащ, наброшенный на голое тело, босые ноги. Ни дать ни взять еретик, каких в былые времена приводили к собору перед казнью.

Назвавший себя освободителем извлек из кармана предмет, похожий на сферу размером с бильярдный шар. К нему подошел сообщник, что все еще насылал на Брюса поток чистой Силы.

Леониду вдруг стало по-настоящему страшно. Эти Светлые заключили в камень Мари. Они вытащили полубезумного злодея, совершившего преступление против Договора. Они напали на помощников самого Градлона и не побоялись вступить в бой с ним самим. Теперь они наверняка избавятся от единственного очевидца. А Леонид ничего не может с этим поделать. Только наблюдать, не вытаскивая руку из огня. Сейчас эти безликие ударят с удвоенной силой. Неужели потом он будет коротать с Брюсом время до скончания времен в этой лаборатории посреди безлюдной туманной Москвы?

Положа руку на сердце, Александров в пылу противостояния на галерее химер попросту забыл, что нельзя сбросить мага с башни так, чтобы тот разбился. Если только он сам не желает умереть или не обессилен полностью. Тот же самый вовремя созданный «пресс» не допустит фатального столкновения с мостовой.

Но вместо этого второй безликий прекратил борьбу. Зеркало показало, как над Светлыми вместе с их трофеем возникла защитная полусфера, а поток магии, направленный на Брюса, иссяк. Это было равносильно стволу револьвера, поднятому вверх. Или убранному в ножны клинку – хотя рука все еще лежала на эфесе.

– Полагаете, любезные, вашу тайну не раскроют? – спросил Брюс.

– Полагаем, любезный, этому будут мешать силы Света, – ответил Правый.

– …А Инквизиция станет им помогать, – добавил Левый.

– Ради Договора, – подытожил Правый.

– Друза остается вам, уважаемый, – сказал Левый. – Сюда вот-вот явится Дозор. Пусть думают, что девушка погибла в Сумраке. А правду узнает только Градлон. Вот компенсация…

Он бросил рядом с друзой небольшой бумажный сверток.

– Карта катакомб, месье, – пояснил Правый. – Вы найдете экспедицию. Нам не нужны напрасные жертвы, хотя их и ведет слуга Тьмы.

– Вы прочтете заклинание, месье, на обороте. Оно убьет чудовище, – подхватил Левый.

– Полагаем, будет уместным заявить, что вы развоплотили нападавших, которые, в свою очередь, убили вашего секретаря, – сказал Правый.

– От Градлона и Инквизиции правду можете не скрывать, – закончил Левый и слегка приподнял шляпу.

Правый вознес шар на вытянутой руке. Они выглядели странно: босой человек в плаще, накинутом на плечи, и две полуразмытые фигуры по бокам, да еще в обрамлении каменных монстров. Спасенный вдруг сделал жест – словно потянулся к друзе. Глаза его стали осмысленными, в них появился блеск.

Но в тот же миг троица исчезла.

Леонид увидел, как зашаталось изображение в колбе, в то время как друза на плитах террасы стала приближаться. Потом он осознал: Брюс идет к ней очень нетвердой походкой – магический поединок изрядно потрепал старика. Яков Вилимович подошел к саквояжу. На карту, уголок которой шевелил ветер, он не обратил никакого внимания. А Леонид увидел, как узловатая рука с дорогим перстнем прикоснулась к самому высокому изумруду. Тому самому, что возвышался над остальными, словно башня Эйфеля над нынешним Парижем. Или собор Парижской Богоматери – над старым городом времен Эсмеральды.

Затем ветер ударил в лицо самому Леониду. На сей раз Яков Вилимович не пожелал разговаривать и наставлять ученика. Он всего лишь поменялся с ним местами.

Первым делом Леонид придирчиво осмотрел свою левую руку – цела! Не отсохла, не обуглилась, не превратилась ни в лед, ни в камень!

Вторым – отчего-то побыстрее захлопнул саквояж с изумрудами. Третьим – подхватил карту. И лишь затем, к своему величайшему стыду, подумал о Мари.

Он коснулся шершавого известняка козлоголовой химеры. Попробовал взглянуть через Сумрак. Аура истукана не изменилась. В толще мертвого вещества угадывался свет живого духа – но вот и все, что мог понять русский сантинель, несмотря на то что после каждого обмена с Брюсом его чувствительность к Сумраку ненадолго возрастала. Впрочем, чувствительности хватило, чтобы ощутить, как по винтовой лестнице поднимаются сразу несколько Светлых. Можно было не опасаться – среди них не будет ни одного безликого.

Леонид стоял, приложив руку к статуе, пока на галерее не показались его знакомые – Жан и Бернар. Всего на мгновение ему почудилось: а не могло ли случиться так, что именно они и скрывались под личинами тех, кто освободил Бриана? Но нет, это выходило слишком абсурдно…

С двумя патрульными были и еще несколько лиц, которых он видел в конторе Ночного Дозора. А сзади вышли и двое широкоплечих незнакомцев в серых инквизиторских балахонах. Наверняка среди них и тот, кто защищал слабосильного Иного и ассистентку Брюса во время вылазки к экипажу Градлона. Хотя Леонид вряд ли узнал бы его в лицо.

– Где мадемуазель Турнье? – первым делом осведомился Жан.

– В Сумраке, – чужим голосом отозвался Леонид.

Не нужно было просматривать ауру сантинель, чтобы увидеть все оттенки его чувств. Даже бывалый Бернар как будто получил боксерский удар в солнечное сплетение.

– Отведите меня к Пресветлому коннетаблю. – Леонид поймал себя на том, что говорит, как Брюс. – Нужно спуститься в катакомбы.

Эпилог

В коридоре было тесно, гулко и холодно. Почти как на первом слое. Свет лампы выхватил табличку с названием авеню. Катакомбы оказались странным подземным отражением города. Здесь даже имелись свои улицы, как наверху.

Впереди бежал путеводный серебристый клубок. Когда Леонид первый раз увидел такое чудо, даже не поверил своим глазам. Управлял клубком Инквизитор, который шел перед русским дозорным.

Новая экспедиция освещала себе путь факелами, керосиновыми лампами да парой диковинных электрических фонарей фирмы «Эвер Реди», одолженных у американских дозорных. Магию экономили. Кто мог знать, что случится под землей?

За Леонидом шли Жан и Бернар. За ними следовали трое дневных сантинель. Их сюда отправил Претемный коннетабль, и посланцы спустились под землю без особой охоты. Прочесть их ауру Александров не мог – рангом те существенно превышали его собственный, однако чувства хорошо отражались на физиономиях.

Замыкали процессию еще два Инквизитора.

Карта почему-то предписывала начинать путешествие прямо от оссуария. Леонид уже многого навидался и в Сумраке, и в мире по эту сторону. Тем не менее даже после всего недавно пережитого сход в подземелье, наполненное костями миллионов людей, послужил немалым испытанием для его нервов.

Но коридоры с костями скоро закончились. Дальше потянулись бесконечные пробитые в известняке узкие тоннели, порой с такими низкими сводами, что приходилось пригибаться.

Серый клубок упорно катился вперед. Инквизитор вырастил его на ладони перед тем, как отправиться в путь, затем пустил, будто дрессированного мышонка, по карте. Клубок пробежался по маршруту, увеличиваясь в размерах, затем спрыгнул на пол.

А до того карту заговорщиков едва ли не под лупой изучили Пресветлый коннетабль вместе с Морисом Французским.

– Не в моих правилах судить о решениях Инквизиции, – произнес Градлон задумчиво. – Однако предводитель-вампир – не самая здравая мысль…

На карту были нанесены не одни только известные ходы катакомб вместе с тайными, доступными лишь Иным. Были также скрупулезно отмечены и подписаны на латыни потоки Силы, обретающие собственный оттенок, если посмотреть на бумагу через Сумрак.

Преобладала Темная энергия – что неудивительно. Кости продолжали хранить отголоски чувства, как химические элементы. Но лучше всего они сохраняли то, что связано со смертью. Ведь редко кто расстается с земным существованием в ясном покое, с сознанием исполненного долга или хотя бы надеждой на лучший мир по ту сторону. Да и визиты в подземелья оставляли тут никак не радость, а лишь угнетение.

Этим, а также многим другим объяснялось, почему главой экспедиции назначили вампира. Но, похоже, Морис Французский давно сам не спускался в катакомбы.

– Есть резон в твоих словах, мой старый друг… – неожиданно согласился он, выслушав реплику Пресветлого.

Обилие остатков энергии мертвых попросту сбивало с толку существо, которое само было живым покойником. Грубин, видимо, некоторое время держался, а потом угодил в ловушку вместе со всеми.

В кабинете не было почти никого, кроме них двоих: только Леонид и, как всегда, еще одна безымянная фигура в сером. Вершители судеб Парижа могли себе позволить разговаривать так, как обыкновенно этого не делали при посторонних. Но в слова «мой старый друг» Морис вложил очень много смыслов.

– …А если взглянуть через Сумрак, – продолжил Инквизитор, – то мы увидим прелюбопытные вещи со временем.

Это было ново для Александрова: тот привык, что на картах отображается лишь нечто пространственное. Но понять, что имел в виду Великий Инквизитор Франции, недоучившийся студент не смог. К тому же Морис неожиданно перешел на латынь. Пресветлый кивал.

Леонид, разбирая лишь отдельные слова, вдруг осознал, что говорит Инквизитор на латыни без французского акцента. В отличие от людей среди старых Иных были те, кто еще застал язык древних римлян в его разговорном виде.

Что же именно подразумевал тогда Морис, Леонид понял лишь в катакомбах, когда все завершилось.

А закончилось оно в высшей степени неожиданно и скоротечно.

Леонид, по совести сказать, довольно быстро потерял направление. Он просто шагал за Инквизитором, ведомым серебристым клубком, из коридора в коридор, от одной подземной улицы до другой. Иногда попадались мрачные низкие залы – местные площади.

В какой-то момент его начал пробирать холод. Впрочем, это могло быть от того, что они уже достаточно углубились под землю.

Инквизитор впереди вдруг остановился. Поднял руку. То был условный знак: входить в Сумрак.

Там коридор мало изменился. Разве что стены сделались более грубыми, и все вокруг стало чем-то напоминать пещеру, а не рукотворное сооружение. Но что было поразительнее – коридор разветвлялся. В стене обнаружился проход, отсутствующий в мире людей.

Проход был узким – еле протиснуться. А еще он чем-то напомнил Леониду разверстую пасть. Серебристый шарик, засветившись каким-то уже мертвенным блеском, тем не менее юркнул туда. Инквизитор-поводырь последовал за ним, и всем остальным ничего не оставалось, кроме как присоединиться.

Тоннель, несмотря на зловещий вход, оказался самым обыкновенным. То есть таким, как и предыдущий в Сумраке. Он также привел на «площадь», откуда расходились еще несколько ответвлений, а одно, казалось, давно завалило. Клубок резво побежал в ближайший коридор, группа устремилась за ним – а завал неожиданно преобразился. Камни разлетелись в стороны – и один попал в грудь Жану, отбросив того к стене.

Из-под камней выпрыгнул… леший. Вот именно так подумал о нем Леонид в первое мгновение. Чудище, безусловно, было тем самым монстром мха, похожим на громадную обезьяну из рассказа Эдгара По, читанного в гимназические времена.

Даже теперь, когда Леонид прекрасно знал, кто перед ними, было жутко. Он уже успел повидать, сколь устрашающими бывают Темные в своем потустороннем обличье. Но все же Темные оставались Иными. В известном смысле даже людьми.

Эта же тварь не имела с людьми ничего общего, кроме того, что ее строение включало две руки, две ноги, туловище и голову.

Даже рык не был похож на чей бы то ни было из земных созданий. Скорее, это было очень громкое шипение. Тварь не нуждалась в дыхании. Возможно, преобразованный синий мох, ставший ее тканями и сформировавший подобие органов, выделял какие-то газы – и те распространяли особый звук.

Первыми опомнились Инквизиторы и сразу же перешли к атаке. В монстра полетело несколько заклятий, похожих в Сумраке на призрачные сети.

Они опутали его с ног до головы и заискрились, как электрические провода. Чудовище взвыло – если этот звук можно было так назвать. Леонид, который должен был сыграть партию в этом оркестре, замешкался, глядя, как бьется в эфемерных сетях загадочное нечто.

А нечто между тем выбралось. Оно как будто проросло сквозь каждую ячейку, в конце концов оставив тенета позади. Тогда в тварь полетели одновременно небольшие шары из огня – творения Светлых, и ледяные кинжалы – дело рук Темных.

Часть большой головы монстра задымилась. На пол упала отсеченная левая лапа – точно такая, какой ее изобразил прозектор Инквизиции. Лапа потемнела и распалась горсткой праха, в мгновение ока от нее не осталось и следа.

Однако тварь оказалась весьма живучей. Миг, прыжок – и крепкий Инквизитор вдруг подлетел, ударившись о низкий потолок и вернувшись на пол уже без чувств. Темный, оказавшийся рядом, был отброшен через все головы, вертясь в воздухе точно акробат.

В чудовище ударил еще один огненный шар, воспламенив правый бок. Пламя, впрочем, немедленно погасло: синий мох тлеет, но не горит. Запустил снаряд Жан, который очутился ближе всех к монстру. Его магический выпад, казалось, лишь раззадорил жуткое создание. Чудовище в один прыжок настигло дозорного, и тот оказался в его лапах. Да-да, отрубленная конечность мгновенно выросла снова!

– Леон!

Крик Бернара вывел Александрова из оцепенения – бывалый сантинель почти сразу после знакомства переделал имя Леонида на французский лад.

Жан тем временем пытался жечь монстра мха, раскалив собственные ладони. Искра попала и на его куртку, та уже начала дымиться.

Леонид подскочил к чудовищу сбоку, на ходу вытаскивая складной ножик и вынимая лезвие. Безо всяких слов он полоснул себя по ладони.

Сумрак вокруг, казалось, задвигался сам собой. Леонид словно попал в самый центр силовой воронки, и та начала сжиматься.

Монстр немедленно бросил Жана. Тот мешком свалился на пол, однако нашел в себе силы отползти прочь. Синий мох, даже если бы обрел разум, в присутствии большого выброса Силы неминуемо уподобился бы голодной обезьяне рядом с корзиной сочных персиков. Или пьянице, рядом с которым из воздуха появился штоф.

Леонид сжал кулак, чувствуя, как его собственная кровь почти обжигает руку. Остальные участники экспедиции, все, кто мог стоять на ногах, и даже пострадавший Жан, образовали Круг Силы и отдавали энергию ему. Леонид мимоходом подумал, что сейчас он представляет собой нечто вроде электрической лампы. Вот только с каким током нужно сравнивать магическую Силу – с постоянным или переменным?

Но эту мысль унесло, как бумажку с формулами на ураганном ветру. Монстр мха оказался перед ним и уже простер лапу над головой.

Леонид поднял руку и по памяти прочел заклинание. Оно было написано на обороте карты, оставленной заговорщиками. А правильному произношению обучил его Градлон. Глава Ночного Дозора заодно проделал все необходимые подготовительные манипуляции.

Размахнувшись, Леонид брызнул своей кровью, предварительно заговоренной Пресветлым, на чудовище мха. Того как будто разрезало напополам очередью из пулемета Гатлинга. Обе части повалились на каменный пол, все еще соединенные в одном месте тонкой перемычкой. Монстр дергался в агонии, передними лапами-руками пытаясь подтянуть нижнюю половину, чтобы срастись. Однако Леонид сделал еще один шаг вперед и брызнул на него кровью снова, сначала на одну, потом на другую половину.

Теперь уже наступил конец. Кровь разъедала синий мох, точно кислота.

По сути, тварь являлась рукотворным вампиром, хотя не брезговала самими вурдалаками. Но заговоренная кровь Леонида ее отравила.

Скоро от чудовища осталось всего несколько небольших частей, которые, правда, еще шевелились на полу. Тогда в дело вступили сантинель. Светлые выжгли остатки мха со своей стороны, Темные заморозили то, что оказалось ближе к ним. Один из дневных дозорных даже растоптал превратившиеся в льдинки волокна. Невозмутимый и безмолвный Инквизитор, который в пути по катакомбам шел позади всех, извлек из-за пазухи маленькую, похожую на табакерку шкатулку, кажется, серебряную. Из складок балахона он вытащил пинцет и, орудуя им, точно в физиологической лаборатории, поместил в «табакерку» несколько последних кусочков мха.

Все покинули Сумрак, и первым – Леонид.

Бернар склонился над Жаном, применяя лечебную магию. Темные приводили в сознание пострадавшего товарища. Инквизиторы занялись своим – первым, кто принял на себя удар чудовища.

– Месье, – начал один из Серых, – оставим двоих с ранеными и пройдем до конца, а потом вернемся. Угрозы больше нет.

– Правда ли? – с недоверием произнес ближайший Темный.

– Правда, – подтвердил Леонид. – Существо было одно. Оно больше не возродится.

Он подумал, что на самом деле монстр даже не был существом как таковым. Леонид вспомнил, что читал в библиотеке их научного отдела о древних големах – сумеречных фантомах, созданных из Силы, помещенной в некую мертвую материю: глину, камень или даже просто землю. Монстр, сказать по совести, и был таким големом, только в качестве оболочки его создатели использовали… хм, живой, но безмозглый материал.

Однако идти больше никуда не пришлось.

Пока судили, кому остаться с ранеными, в одном из тоннелей забрезжил свет.

Экспедиция замерла.

Леонид увидел, как взял на изготовку свою трость Бернар, словно это было ружье. Поднял руку Инквизитор-поводырь, сложив пальцы в замысловатую комбинацию. Замерцали неприятным бледным свечением взведенные заклинания дневных дозорных.

Из коридора вышагнула фигура в сером балахоне, держа факел на вытянутой руке.

Леониду на миг показалось, что это некое зеркальное отражение их собственного отряда. Сейчас он увидит и себя со стороны, и Жана с Бернаром, и всех остальных.

Этого не случилось. Вслед за Инквизитором показалась другая фигура, тоже в характерном сером одеянии. Но капюшон был откинут. Леонид узнал голову Витезслава Грубина, похожего на старую хищную птицу.

Бернар пробормотал замысловатое французское ругательство.

Из коридора вышла целая процессия. Не было заметно, чтобы ее участники побывали в каком-либо бою. Они даже не выглядели уставшими. Зато были ничуть не менее удивлены, столкнувшись с теми, кого послали им на подмогу.

– Господа, – сделал шаг вперед Грубин, – чем обязаны?

* * *

…Часы ударили полночь в кабинете Градлона.

Огонь камина шевельнулся в такт. Камин чем-то напоминал своего собрата из брюсовой лаборатории, но давал тепло. Отблески пламени танцевали на стеклянных колпаках, охраняющих от пыли заморские диковины, на бокалах в руках Пресветлого и Леонида. Танцевали они и на зеленых гранях друзы, и эта пляска вызывала у Александрова в памяти образы Эсмеральды, а за ней и всего произошедшего в соборе.

– Я с великим удовольствием поговорил бы сейчас с вашим наставником, месье Александрофф, – раздумчиво проговорил коннетабль. – Но увы…

– Он больше не отзывается, – сказал Леонид. – Не знаю, как объяснить…

– И не следует, – покачал головой Градлон. – На сегодня уже достаточно объяснений.

Всего несколько минут назад стены кабинета покинула делегация в серых балахонах.

– Но многое все же остается непонятным, – продолжил Градлон. – Светлые, освободившие мятежника, явно сильны. Таких немного в Париже, да и во всей Франции. У меня, впрочем, есть подозрения. Не хотел бы, чтобы они оправдались.

– Это сантинель, месье, – сказал Леонид. – Если они сумели втянуть в заговор Мари… мадемуазель Турнье…

При упоминании имени девушки лицо Градлона сделалось каменным. Почти как у изваяний Нотр-Дам.

– Не только ночные, – наконец произнес глава Дозора. – Я очень внимательно изучил все повреждения авто. А еще заклинания во время боя. Их природу не скроешь. Те, кто напал, владели Темной магией. В заговоре участвуют обе стороны.

– Значит, и Темным о нем известно… – констатировал Леонид и подумал, что высказал очевидное. И что его мнение вряд ли имеет вес для мага, возможно, заставшего времена строительства собора Парижской Богоматери.

– Сейчас не это важно. Все станут подозревать всех. Мы должны следить за Светлыми, кто бы мог подумать! Темные будут следить за Темными. Инквизиция станет наблюдать за всеми нами вдвойне усердно. Но официально никакого заговора не существует. И даже осужденный Бриан де Маэ находится в своем узилище…

Он поморщился, словно дала о себе знать старая рана.

– Можно ли освободить мадемуазель Турнье?

– Инквизиция смогла бы. Но никогда на это не пойдет. По крайней мере пока не будет пойман Бриан. Нам придется ждать. Самое главное, обвинений против сил Света выдвинуто не будет. Более того, у Ночного Дозора Парижа снова есть особые заслуги. Благодаря месье Брюсу и вам экспедиция в катакомбы вызволена, а чудовище уничтожено.

– Моей заслуги никакой нет. – Леонид посмотрел на друзу.

– Ваша скромность похвальна. – Градлон приподнял бокал, словно произнося тост, и вдруг переменил тему: – Вы разбираетесь в астрономии, месье Александрофф?

– Слабо, – честно признался Леонид.

– Я читаю научные журналы, – сообщил Градлон. – Но не только их. Наш отдел экспертизы просеивает все сведения, которые могут пригодиться. В том числе сенсационные домыслы из бульварных листков. Иногда это позволяет взять верный след. Порой встречается и нечто любопытное, такое, что нельзя сразу же пустить в ход. Однажды мне попалась одна преинтересная гипотеза. У нашей с вами планеты якобы может быть двойник. Только этот двойник вращается вокруг Солнца с противоположной стороны. Именно потому ту планету нельзя будет никогда увидеть. Разве что однажды люди построят снаряд для межпланетных сообщений, как в романе месье Верна. С чудовищем получилось точно так же, вы не находите? Оно само по себе и было временной ловушкой, в которую угодил отряд Грубина. Я его, увы, хорошо знаю, субъект не из приятных и сам-то по себе, да еще и Высший вампир. Вам известно, как ими становятся?

Леонид ответил отрицательно. И он предчувствовал крайне неприятное разъяснение.

– Для этого вампир должен обескровить несколько десятков человек. Подряд, за короткое время. Конечно, такое нельзя проделать без разрешения. Иначе это верная смерть от когтей своего же клана, ибо последствия падут на него. Грубин стал Высшим совершенно… легитимно. Много, очень много лицензий.

Он замолчал.

Леонид все остальное мог бы рассказать уже и сам.

Отряд Инквизиторов во главе с Высшим вампиром, у которого слегка кружится голова от остаточной мертвой энергии в катакомбах. Отряд, преследующий чудовище, которое нельзя поймать, потому что оно, как та вторая планета Земля, всегда будет с другой, противоположной стороны. Отряд, блуждающий в замкнутом времени, уверенный, что едва лишь начал свой путь, не подозревающий, что на поверхности его давным-давно хватились. Монстр мха был тем временным замком, что экспедиция должна была открыть и не могла. Словно морковь перед мордой осла, подвешенная к его же оглобле.

Лишь те, кто устроил эту ловушку, дали возможность Леониду разрушить замок и выпустить запертых из городского подвала. Вот только зачем?

– Пока вы были внизу, месье Александрофф, – произнес Градлон, кладя руку на старинный потрепанный манускрипт, лежащий перед ним на столе, точно мертвая птица под скальпелем препаратора, – я дал задание архивариусам. Они перерыли все что можно. У них для того есть свои особенные чары, каких не знаю даже я. Цеховые секреты в некотором роде. Создание големов из сумеречного мха – такого в анналах, конечно, не было. По крайней мере отыскать ничего подобного не удалось. Но вот трюк с хождением по кругу в замкнутом коридоре времени на первом слое… Нечто вроде этого знал Сен-Жермен. К сожалению, я не был знаком с ним лично. Граф был как наш монстр мха, вечно ускользал от прямой встречи.

– Вы полагаете, кто-то из его учеников?.. – Леонид не закончил вопроса.

– Сен-Жермен никогда не поддерживал Бриана де Маэ. Хотя оба Светлые, но граф не хотел менять мир… революционно. Он был сторонником постепенности, полагал, что люди меняются медленно, оттого и выбрал свою маску авантюриста-мошенника. Если у него были тайные ученики, которые смогли устроить заговор, да еще привлечь в союзники Темных… Вряд ли они стали бы освобождать Бриана. Вот это главный парадокс, которого я пока не могу разрешить.

Градлон вдруг захлопнул манускрипт. В камине треснуло полено. На друзе вспыхнул блик и погас, будто ставил точку в главе романа – из тех, что печатаются с продолжением в парижских газетах.

– Как бы там ни было, эту партию мы проиграли. Причем все – и Свет, и Тьма, и Инквизиция, – подытожил старый маг, водя подушечкой большого пальца по пульсирующей на левом виске жилке. – Что ж, будем готовы к новой. Время всегда делает свой ход первым.

Лента 2. Человек с киноаппаратом

Пролог

Железная дверь камеры отворилась.

Темница была уютной настолько, насколько таковым вообще может быть узилище. На одной из толстых стен древнего шато висело несколько ковров и гобеленов. Здесь же стояла кушетка с тонким матрасом и постеленным чистым бельем. Рядом – низкий прикроватный столик и даже книжная этажерка. На противоположной стене имелся небольшой камин. Березовые поленья не переводились в корзине, а ароматный дым уходил куда-то далеко вверх по узкому дымоходу. Чуть в стороне от камина из стены выходил медный кран, а из крана, если отвернуть вентиль, текла вода в раковину. Узник не привык к подобным изыскам, и пленителям пришлось обучать его открывать и закрывать вентиль. Что касается отхожего места в углу, то странная белая ваза, что шумно проливала воду, поначалу и вовсе испугала пленника – тот уже порядком забыл, когда так сильно боялся в последний раз.

А еще на третьей стене камеры находилось странное окно. Между прочим, довольно большое, пропускающее в комнату много света. Только вместо цельной картины в окне отображалось происходящее в разных местах города, словно это был удивительный витраж из видов множества парижских улиц.

Узник давно уже не видел Парижа и в первый день пристально разглядывал каждый из элементов городской мозаики. Иногда там появлялось нечто совсем потрясающее. Огромные здания, загадочная высокая башня, целиком сделанная из железа. Экипажи без лошадей, извергающие пар… Какие-то невероятные ворота на площади. А еще люди в странных шляпах, похожих на перевернутые черные ведерки с полями. Можно было даже открыть форточку, но звуки, что врывались в темницу, представляли собой какофонию обрывков уличного шума из тех же самых мест, разбросанных по городу. Узник был совершенно уверен, что, вздумай он громко звать на помощь, его крик распался бы на множество осколков, и до каждой улицы, показанной в окне, долетело бы всего несколько нот.

Он знал, кто способен на подобные трюки. Когда-то наиболее способные боялись его как огня. Теперь же одна из таких стояла в дверях. И держала при этом поднос с кофе и корзинку с хрустящими булками, явно только что купленными у пекаря.

Узник привык, что ведьмы одеваются вызывающе, но этот наряд был провоцирующим сверх меры, особенно тончайшая белая блузка и узкая длинная юбка. Выпуклым женским прелестям было тесно в этом наряде, и если на утягивающие корсеты и глубокие декольте он в свое время насмотрелся, то отсутствие пышной юбки с кринолинами делало ведьму в глазах узника практически голой. Затворник высказал бы колдунье свое неодобрение, но рядом с ней с небольшим несессером в руках стоял Светлый. Он явно был главным в этой паре.

– Как вы себя чувствуете, месье де Маэ? – спросил вошедший.

– Лучше, месье Аноним, благодарю вас, – наклонил голову узник.

Все же он был слишком слаб и чаще лежал на кушетке, чем двигался. В темнице было слишком мало волшебства. На него надели несколько лекарских браслетов, которые каждый день меняли. Но силы восстанавливались очень медленно.

– Я принес вам новый амулет. – Светлый показал камею на цепочке. – Кроме того, Селин должна сделать вам инъекцию. Это поможет оздоровиться быстрее. Человеческая медицина многого достигла за время вашего заточения.

Бриану была неприятна мысль, что ведьма будет прикасаться к нему. Тем более он привык, что лекари должны быть мужчинами, хотя эта особа, как заверили его, имела университетское образование.

– Еще мы принесли свежие газеты. – Светлый передал Биану листки «Фигаро».

– Мне трудно понять… – Бриан сел на кушетке. – Словно меня не было в городе не сто, а тысячу лет. Язык вроде бы тот же. Но то, как изменились нравы… Не знаю, сумею ли к этому привыкнуть.

– Именно ради исправления теперешних нравов мы и предприняли ваше освобождение, – напомнил Светлый.

Бриан тем временем вытащил руку из роскошного халата, предоставленного ему хозяевами шато. Закатал рукав рубашки. Ведьма поставила поднос с булками и кофе на прикроватный столик, Светлый передал ей несессер.

Узник недовольно посмотрел на блестящий шприц. Он не боялся получить укол шпаги или штыка. Но когда ведьма делала инъекцию, ему всякий раз невольно мерещилась восковая кукла, в которую немилосердные сестры Темной втыкали совсем другие иглы.

Однако Бриан должен был признать, что каждый раз после того, как игла покидала его плоть, в голове наступало прояснение. Что это за снадобье такое, что нужно непременно сразу вводить в кровь? В его время, напротив, кровь старались отворить или же прикладывали пиявок, чтобы те высосали дурную.