– Да успокойся ты. – Я постарался бодро улыбнуться. – Золот мне все рассказал. И про вашу героическую оборону, и про последнюю бомбардировку, которая завалила бы проход в пещерах, заживо вас замуровав. Ты исчерпал все возможности обороны, а кроме того… Кроме того, ты не был готов жертвовать ребенком. И я понимаю тебя как никто другой.
Сын виновато склонил голову:
– Просто Золот принял сдачу на королевскую гарантию о сохранении жизни всему гарнизону – в том числе и нам…
Я лишь скрипнул зубами.
– Они обманули. Но что поделать, лехи хозяева собственным словам, так что… Где жена и сын?
Торог почернел лицом:
– У них.
– Понятно, значит, заложники… Этого следовало ждать. Но ты должен понимать, что это единственная гарантия твоей лояльности после моей смерти.
Лицо Торога исказилось от гнева.
– Спокойно, спокойно… Ничего уже не изменишь. Они обговорили с тобой, как вы будете видеться?
Сын угрюмо кивнул:
– Да. Они выделят им виллу в Варшане, и когда я буду в столице…
– Вот ведь… свиньи. На короткий поводок…
– Господа! – Из-за спины Торога показался Золот. – Думаю, все договоренности достигнуты, и мы можем обменяться представителями семейства Корг. Если вам есть что сказать своим людям, ваше величество…
– Есть!
Развернув коня к конвою, я обратился к старым соратникам, которые не раз сражались со мной бок о бок:
– Братья! Вы были достойными воинами, и я всегда мог доверить вам свою жизнь. Теперь столь же надежно оберегайте моего сына… Как говорится, благодарю вас за служ…
Исказившиеся лица Эрода и воинов заставили меня оборвать речь – а в следующий миг из-за спины грянули выстрелы. Но прежде, чем я в ярости развернулся к предателям, вырвав саблю из ножен, затылок взорвался дикой болью.
Лето 760 г. от основания Белой Кии
Тремя неделями ранее – долина у замка Львиные Врата
Принц Аджей Корг
– Что?! Ируг! Скачите вперед, отбейте короля! Барабанщики – тревога!!!
Сотня самых лучших наездников на самых резвых скакунах, что я заранее подготовил как раз на подобный случай, с ходу сорвалась в галоп. А в том, что нас предали, сомнений быть не может – иначе почему они начали стрелять? Теперь все решит скорость…
Однако лехи не торопятся уходить с места короткой схватки – и вскоре мне становится понятно почему. Из горного прохода широким потоком вырывается плотная колонна крылатых гусар, что также без всякой разминки переходят на галоп.
Ну же, Ируг, ну же… вы должны успеть…
Лехи, по всей видимости захватившие и короля, и Торога – отсюда не разглядеть, – начали пока еще медленно пятиться. И хотя расстояние между ними и всадниками Ируга сокращается значительно быстрее, чем с крылатыми гусарами, шансы отбить их тают с каждой секундой.
Вот же… А почему крепость молчит?
Во Вратах за главного остался Ларг – временный комендант крепости. И сейчас ведь самое время ударить по гусарии из пушек, рассеять их ряды!
Молчит… Ну конечно, боится зацепить наших – вот почему лехи так медленно ползут к своим…
Из середины строя вражеской конницы вдруг вырвался точно такой же летучий отряд, наподобие всадников Ируга. Твою ж баталию! Теперь мои точно не успеют перехватить.
А если все же успеют?!
«Я сделаю все, чтобы отбить вас…»
– Барабанщик! Сигнал кирасирам – атака! Разбиться на две колонны и ударить по гусарам с флангов!
Я очень сильно рискую – ведь втянувшиеся в долину гусары так или иначе попали бы под артиллерийский огонь крепости, а уж если они доскачут до полевых укреплений… здесь их просто выкосят залпы огнестрелов и картечь. А потеряв цвет тяжелой кавалерии, лехи лишатся своего последнего козыря. Вот только… Вот только я не могу не попробовать отбить тестя и названого брата, просто не могу!
Ируг доскакал до лехов, захвативших короля, одновременно с легкими всадниками противника. Уверен, что наши накинулись на врага с удесятеренной силой, но… до гусар уже слишком близко…
А вдруг успеют? Вдруг отобьют?!
Не в силах контролировать себя, с чудовищной силой сжимаю поводья, словно пытаясь выдавить из них сок. Еще чуть-чуть, и, кажется, так и будет – столь велико напряжение!
Нет!
Гусары доскакали до бойцов Ируга прежде, чем они развернулись бы вспять. А значит, отбить короля не удалось.
– Посыльный!
– Я!
Мельком взглянув на резвого молодого парня с еще детским пушком на щеках и задорным румянцем, приказываю:
– Срочно скачи в крепость и передай коменданту приказ командующего – открыть огонь по врагу!!!
– Есть!
– Исполняй!
Посыльного как ветром сдуло.
Между тем две колонны кирасир, по семь с половиной сотен всадников в каждой (мои бойцы влились в гвардию) уже доскакали до врага. Над полем раздался мощный многоголосый залп самопалов – а после дикий, яростный клич:
– Рогора!
В центре долины все смешалось. Даже поднявшись на помост, что заранее подготовил себе Когорд, я смог разобрать не слишком много: тяжелые кавалеристы с обеих сторон смешались в жестокой, беспощадной рубке. Но если на то пошло, гусар у лехов не так уж и много, да пока они покинут проход…
В этот момент со стен крепости наконец-то ударили орудия, послав бомбические ядра в гущу конницы врага. Доскакал-таки посыльный! А Ларг, по всей видимости, все же пришел в себя… Так, теперь дела пойдут повеселее. Но для победы нам нужно не просто сдержать атаку гусарии – нам нужно ее уничтожить.
– Барабанщик, труби сигнал – общая атака. Вперед идут баталии, стрельцы и «драконы». Посыльных от командиров ко мне.
Посыльные выслушали мой план и ускакали к полковникам. По сути, все безобразно просто: сейчас лехи обхватывают наших кирасир, пользуясь численным превосходством. Так вот «драконы» пусть утихомирят их парой залпов в бок и спину, а пикинеры под прикрытием стрельцов обойдут массу сражающихся всадников и начнут медленно, двумя дугами-полукольцами стягиваться к входу в долину, полуокружая конницу врага. Последние не смогут ничего предпринять: разгона для прорыва фаланг баталий им уже не взять, а значит, гусар и прочую латную кавалерию шляхты будут медленно, но верно теснить, периодически «бодря» залпами стрельцов. А в середину их построений продолжат лететь ядра наших пушек… Конница так просто не отступит, а из-за массы уже прорвавшихся всадников – коих уже сейчас начнут теснить к выходу из долины – пехота и артиллерия врага не сможет принять в схватке деятельного участия. Так что пусть даже не разгром, но большие, невосполнимые потери лехам обеспечены. Да, за предательство они заплатят сторицей… И на этот раз победу одержу уже я – Аджей Корг, король Рогоры!
Мое самодовольство улетучилось примерно через час, когда все мое войско, кроме легкой конницы и артиллерии, завязло в битве. Неожиданно замолчали орудия на стене Львиных Врат, а в нашем тылу раздался предательски знакомый вой боевых рожков лехов. Внутренне холодея, я развернулся назад и опешил: справа, из-за горного отрога, показалась пехотная колонна врага. И над боевыми порядками держащих равнение бойцов вновь реет столь ненавистный мне стяг: золотой гусар на белом полотне. Все-таки уцелел ты, герцог…
Лето 760 г. от основания Белой Кии
Варшана, столица Республики
Когорд Корг, изменник
Позже я узнал подробности моего похищения – и грандиозной задумки лехов, которую они сумели блестяще воплотить в жизнь – даже зависть берет!
Итак, граф Золот ехал с оставшимися воинами не просто так, и зря я списал его со счетов. Он отвлек меня, одновременно обратив внимание сопровождающих на мою речь, что дало лехам возможность тайно вытащить взведенные колесцовые самопалы и разрядить их в моих воинов… Твари… А Золот хорошенько приложился по моему затылку кастетом, надетым на единственную руку.
Да уж, никогда нельзя недооценивать противника.
Графа, правда, чуть ли не задавил Торог, волком бросившись на врага, но конвойные вовремя успели сбросить сына с предателя. После чего лехи просто застыли в долине, давая возможность гусарам вырваться из узких тисков гор, нависающих над проходом. И хотя они серьезно рисковали – Ларг мог открыть огонь по выходящим в долину всадникам, – проклятый выкормыш Бергарского все верно рассчитал. Ибо привязанный ко мне Ларг поначалу был просто ошарашен поступком лехов, а после не рискнул стрелять из орудий, в страхе зацепить нас с Торогом.
Далее все было просто: введя в долину конницу, лехи спровоцировали Аджея на встречную атаку. Собственно, брошенным в догоню стражам практически удалось нас отбить – чтобы освободить короля и принца, воины без страха бросались под сабли, будто обретя неуязвимость… и гибли. В пиковый момент схватки бой шел непосредственно над моей бессознательной тушкой, заваленной телами уже павших поединщиков…
Но лехам повезло – нас с сыном сумели вырвать из схватки и увезти, пока кирасиры не врубились в ряды гусар. Сеча там была… лютая. И опять враг все верно рассчитал, вытянув на себя тяжелую конницу, а после и пехоту. Правда, Аджей вполне мог похоронить цвет дворянства Республики на поле у Львиных Врат – но Бергарский, реальный автор устроенной ловушки, имел в рукаве несколько весомых козырей.
И ведь гад, ничего нового-то он не придумал! Оттого вдвойне обиднее, что противник нанес удар моим же оружием! Да, он сумел расположить к себе многих горцев, и часть кланов решили поддержать моего врага непосредственно в битве. Они же показали неизвестные мне и даже Валдару (говорят, сумел с боем прорваться из захваченной крепости) проходы в горах, коими и провели лучшую пехоту лехов в тыл Львиных Врат. Причем на стены крепости опытнейшие скалолазы горцев забрались на своих руках – они атаковали западную, противоположную от развернувшегося сражения. Охраны там практически не было, да и не ожидали там врага несколько дозорных, отвлеченных развернувшейся в долине битвой. Горцы сумели бесшумно снять часовых, а после помогли забраться лехам, спустив канаты. Накопившись в тени цитадели, враг разом ударил на восточную стену, где и расположилась вся крепостная артиллерия.
Ларг пал в битве – еще одна невосполнимая потеря.
Ну а Аджей, видя катастрофически складывающуюся ситуацию, сделать смог немногое: спешил легкую кавалерию и занял укрепления, а после попытался вывести из боя основные силы армии. Это было не так просто, учитывая, как завязли в рубке кирасиры и что баталия и стрельцы не могут отступать быстро, если, конечно, не ломать строя.
Строй они не сломали – иначе тяжелая конница врага мигом бы взяла реванш, – и потому лехи даже не стали их преследовать. Поначалу. Некоторое время спустя они вытащили орудия и начали расстреливать отступающих в спину. А когда те все же сломали строй – вот тут-то все еще многочисленная конница врага и ударила, разом прорвав расстроенные порядки баталий.
Аджей лично возглавил спешенных стражей и сотни новобранцев, что пришли ко мне из южных воеводств, и какое-то время успешно сдерживал атаку горцев и шляхетского ополчения. Но Бергарский бросил в бой опытных рубак, вооружив их значительным количеством огнестрелов и самопалов. Он даже протащил сквозь горы легкие орудия – и один, затем другой, а после и третий редуты пали. Ведь герцог мог позволить себе бить всей массой в одну точку нашей обороны, а попытки Аджея контратаковать что в пешем, что в конном строю разбились о слаженные залпы огнестрелов.
К ночи, когда накал схватки снизился, зять сумел прорваться, выведя из ловушки лишь четверть армии – да и то лишь потому, что нечеловеческим напряжением сил сумел удержать два редута.
А ведь по сути-то все, это конец. Рогора проиграла войну.
Глава 2
Лето 760 г. от основания Белой Кии
Варшана, столица Республики
Когорд Корг, изменник
Кап… кап… кап… кап… кап…
Неожиданно заскрипели проржавевшие двери каземата, петли которых не знали смазки лет десять, не менее. Неожиданно – потому что ко мне приходят дважды в день, выдать жидкую баланду с куском плесневелого хлеба да сменить парашу, и хотя счет времени я давно потерял, тюремщик не так давно посещал мои «покои».
В камере стало совсем темно – неясное, мерцающее пламя факела было единственным источником света на весь коридор, и сейчас входящий в камеру человек его перегородил. Впрочем, я уже давно привык к этой темноте и неплохо в ней вижу, а потому практически сразу разглядел, что мой новый посетитель – однорукий калека.
Золот.
– Пришли злорадствовать?
– А вы бы стали на моем месте?
Невесело усмехнувшись, я ответил графу:
– Но я ведь не на вашем месте.
На этот раз усмехнулся уже лех:
– Я хотел с вами поговорить, но не уверен, что после столь долгого заточения вы сможете спокойно реагировать на мои слова.
– Ну… Вы ведь будете первым моим собеседником за несколько дней. Хотя бы послушаю человеческую речь.
– А не будете пытаться меня задушить?
В ответ на невеселую шутку я поднял руки, чуть звякнув цепями:
– Мне будет не очень удобно претворить это в жизнь. Впрочем, если вы подойдете чуть ближе… тогда я мог бы вспомнить, как кое-кто ударил меня кастетом по голове. Со спины.
Похоже, мои последние слова прозвучали чересчур угрожающе – голос леха стал значительно более сухим:
– Завтра вас казнят.
– И? Решили попрощаться? Или, быть может, даже извиниться?
– Считаете, есть за что?
– Как сказать… Это ведь вы установили связь с нашими дворянами и толкнули их на предательство?
– Я. И сделал это, еще находясь в плену. Было несложно, вы сами настроили владетелей против себя.
– А идея помочь врагам Вагадара?
– Она лежала на поверхности. Если горцы приняли чью-то сторону, объединились под лидерством единого вождя и у них откуда ни возьмись появилось огнестрельное оружие, напрашивается единственный вывод – кто-то купил расположение этого самого вождя поставками огнестрелов и самопалов. Но очевидно же, что далеко не все были рады подобному повороту и что среди свободолюбивых горцев есть много недовольных. А раз так, достаточно вооружить их и направить против нашего с ними общего противника – поддержавшего вас вождя.
– Торхи?
– Они возненавидели вас еще во время прошлой кампании. Кроме того, они давно переродились из воинов и завоевателей в разбойников и торговцев. Достаточно было сделать им более выгодное предложение – и степняки пошли за нами.
– И тем не менее вы уверены, что извиняться вам не за что?
– Мы воевали, Когорд, вы были нашим врагом, моим врагом, если угодно. И сами в прошлую кампанию применяли не слишком честные ходы, далекие от рыцарской войны. Так за что же я, ваш враг, должен просить прощения?
Кровь начала медленно приливать к голове – чувствую, как жар поднимается со спины к затылку…
– Говоря о рыцарской войне, вы, наверное, забыли о том, что творят наемники в захваченных селениях? Просить же прощения… Ну хотя бы за то, что гарантировали моему сыну и его семье жизнь, а затем угрожали мне их зверской казнью?
Лех на мгновение смешался. Но только на мгновение.
– Как говорят ванзейцы, на войне как на войне.
– То есть можно смело нарушать слово, данное противнику?
На этот раз лех ответил мгновенно:
– Я лишь выполнял приказ.
– Ах, ну да, ну да… Приказ. Короля, ведь верно? А скажите, граф Золот, каково служить монарху, который не имеет понятия о чести? И который легко разбрасывается своими словами, гарантиями, обещаниями – когда это выгодно, а после предает?!
И вновь лех на мгновение замялся.
– Я уже не граф, ваше… Когорд. Я уже герцог.
– О, ваши заслуги отметили? Поздравляю. Но разве это ответ? Вы уходите… Стоп. Так это и есть ваш ответ? Ваше участие в войне вознаграждено высшим сановным званием? А значит, цель оправдала затраченные средства? Хм. Ваши отношения с королем, уж не обижайтесь за прямоту, больше подходят определению хозяин – шавка, чем сюзерен – вассал.
В этот раз Золот ответил уже чуть более резко:
– Довольно!
– Ну почему же? – стараюсь добавить в голос максимум ядовитой иронии. – Вы даете обещания от лица короля и скрепляете договор королевским именем, а после нарушаете их, как будто гарантий никогда и не было… Вот в этом, кстати, и кроется причина моего восстания.
Герцог раздраженно покачал головой:
– Да неужели? Будете выдавать себя за идейного борца за обездоленных или все-таки хотя бы наедине со мной будете искренни? Вы же просто почувствовали, что можете взять власть и прославить свое имя – и сделали это, разве не так?!
– Мне незачем лукавить ни перед вами, ни перед кем-либо еще. Присутствовала ли жажда власти в моих мотивах, желание прославиться? Конечно – зачем врать?.. Хм, а ведь недавно у меня был подобный разговор. Со старым графом Скардом – наверное, помните такого? Он бился в руках палачей, словно трусливая баба, любой ценой пытаясь заслужить мою милость… Так о чем я? Ах да, о жажде власти и славы. Только вот надо понимать, что они не были определяющими в моем выборе.
– Вижу, вы решили выговориться и вам действительно не хватает общения. Ну что же, сейчас я схожу за нормальным креслом, и тогда мы сможем продолжить разговор.
Отсутствовал Золот минут пять – периодически в конце коридора раздавались его злобные ругательства. Наконец герцог вновь появился в дверях, брезгливо держа за ножку грубый табурет тюремщика.
– Как вам трон? Удобно ли сидеть?
Лех, так и не сумевший поставить «кресло» ровно, махнул рукой и уселся прямо так – забавно свесившись на правую сторону. На мою «любезность» лишь досадливо сморщился:
– Юродствуйте сколько хотите. Но когда разговор закончится, я выйду из этой камеры, а вы останетесь в ней – и как там говорят в Рогоре: хорошо смеется тот, кто смеется последним?
– Справедливо. Ну что же, о причинах восстания. Дело-то вот в чем: в составе Республики Рогора была обречена не просто на прозябание, а на медленную и мучительную смерть. И не потому, что она подчинялась вашему королю, а потому, что вслед за лехами стала перенимать ваш образ жизни.
Похоже, мне наконец-то удалось удивить Золота.
– И чем же он так плох?
– Да всем. Вы знаете золотое правило существования государства, изреченное одним мудрым восточным правителем?
– Нет.
– Для выживания государства необходима сильная армия, что защитит ее от внешнего врага. Для создания сильной армии нужно много хлеба, который соберут землепашцы. А чтобы землепашцы собрали много хлеба, нужен справедливый закон.
– Хм…
– Могу растолковать.
– Ну про армию и хлеб понятно.
– Непонятно про закон? Так все просто: чтобы пахари собирали большие урожаи, нужно дать им такую возможность, а не забивать налогами, барщиной, заставляя платить за аренду неподъемные деньги. Только свободный кмет, что работает для себя и во благо своей семьи, отдаст всего себя без остатка труду – видя его результат, осязая его. Но чем богаче пашец, чем больше его урожай, тем больше он платит казне. Да, иногда требуется много денег – и разом; порой прижать кметов просто необходимо. Но если делать это постоянно, взять за правило обирать бедного пашца до нитки, обрекая его ближних на голодную смерть или вечное прозябание… Вы можете обложить его сколь угодно большим налогом, забрать хоть все! Но если забирать уже нечего, сможете ли вы на нем обогатиться? А дав заработать ему состояние и взяв с него лишь разумную долю – разве не получите вы гораздо больше?
– То есть, говоря о законе, восточный мудрец имел в виду справедливый и разумный налог?
– Не только. К примеру, он говорил о справедливом суде. У вас ведь в Республике как: каждый шляхтич хозяин своим людям, каждый судит их как посчитает нужным. Кому-то везет и ему дается рачительный, справедливый хозяин… Но разве многие из дворян сейчас вникают в крестьянские дела? Разве не отдали они свои поместья на откуп безжалостным арендаторам, что закабалили несчастных кметов, не позволяя им и рта открыть в свою защиту? И разве пашец, что ранит или убьет арендатора или, не к ночи будь помянут, шляхтича – разве его не ждет жестокая расправа вне зависимости от того, за что он поднял руку на благородного господина? Защищал близких, вступился за честь жены или дочери, восстал против непосильных поборов – разве хоть кто-то прислушается к его словам, постарается разобраться в ситуации? Конечно нет. Зато господам дано право казнить и миловать. И соверши он расправу по своему усмотрению, пусть даже и над невиновным, пусть даже и ради прихоти – кто его осудит?
– Ваши суждения более пристали романтичному и прекраснодушному юнцу, а не опытному убийце, чей выбор обернулся смертью десятков тысяч людей.
– Я добивался независимости своей страны во имя ее будущего. И раз такова цена…
Шляхтич усмехнулся:
– Цель оправдывает средства?
– Да, оправдывает… Вопрос только в том, какая цель и что за средства… Но я не закончил. Вот скажите, герцог, Творец создал человека – или человека-хозяина и человекоподобного раба?
– Человека.
– Так почему сейчас одни младенцы рождаются в благородной и власть имущей семье, а другие – в дикой и бесправной нищете кметов? Но разве в Его замысле было так, чтобы одни подчинили себе свободу, волю и жизнь других, распоряжаясь ими, словно скотом? Продавая, меняя или проигрывая в карты? И разве они не одинаковы при рождении – младенец благородный и младенец-кмет?
– А вы не видите в этом Его волю – что одни от рождения имеют достаток, а другие нет?
– Я вижу Его волю в том, что люди рождаются равными друг другу. А все то, что, мы друг с другом творим, ложится на нашу совесть. И что бы мы ни делали – в конце пути всех нас ждет справедливый суд. Его суд.
– Так пусть бы Он…
– Что? Сам правил? Воздал нам за все злые дела в этой жизни? Но так оно и происходит; каждый получает то, что в конечном счете заслужил. Правда, перед расплатой заблудшим и ошибающимся дается бесконечное множество шансов измениться и изменить свою жизнь, сделать правильный выбор… Мы ведь каждый день делаем выбор, выбор между добром и злом, пусть даже и в мелочах… А Он до последнего милует нас в надежде, что человек в какой-то миг одумается. И Он правит – но в собственном Царстве, из коего когда-то были изгнаны люди. И в которое попадают лишь те избранные, что сумели прожить честно эту жизнь, сохранив в себе Его образ.
На некоторое время в каземате воцарилось молчание. Первым прервал его Золот:
– Неплохая проповедь. Разве что немного странно слышать ее из ваших уст.
– Как я уже сказал, у меня была цель.
– И вот где вы оказались, – лех повел рукой вокруг себя, – в конце своего пути.
– Пусть так.
– Вот вы говорите о несправедливости жизни лехов… Но разве в других государствах правят как-то иначе? Может быть, в Ругии, Ванзее, Лангазском союзе, Италайе? Разве там нет господ и кметов, всецело им принадлежащих?
– О Ругии не говорите, там все честнее.
– Это как?
– Люди свободны, их судят специально назначенные базилевсом люди, и налоги они платят умеренные, в государственную казну. А местные дворяне имеют с них ровно столько, сколько необходимо для покупки вооружения и крепкого коня. О личной зависимости и праве суда там никто и не слышал. Кстати, вы помните, как появилось рыцарское сословие?
– Будьте любезны, освежите память.
– Охотно. Когда-то на востоке изобрели седло, что стало находкой в военном деле. Упираясь в луку, всадник получил возможность наносить мощный таранный удар копьем, рубить саблей с оттягом… И первыми седло освоили на востоке, в Халифате. Создав мощнейшую конницу, Халифат покорил все восточные и южные земли, вторгся в срединные, покорив Гиштанию. И только король-молот Ванзеи догадался противопоставить им столь же сильную конницу, так же хорошо вооруженную и снаряженную. Вот только… Вот только для ее создания деньги в казне отсутствовали, а седло, хороший конь, кольчужная рубаха с шлемом стоили слишком дорого. И тогда он впервые разделил земли свободных пашцев между лучшими воинами, обязав предоставить с определенного количества дворов средства для снаряжения профессионального воина. Так вот, руги сохранили этот принцип на своей земле, их дворяне лишь служат, получая деньги только на вооружение. И заметьте – они исправно защищают своих людей с оружием в руках.
– Наши шляхтичи…
– Да хватит вам! Ваши шляхтичи идут на королевскую службу, лишь разорившись, да неохотно собираются под коронное знамя по объявлении «посполитого рушения». А витязи ругов действительно служат – своему базилевсу и своей земле, без устали защищая ее во всех войнах. Вот в чем истинный смысл дворянства – служение Родине и государю, защита безоружных и тех, кто не способен себя защитить. А в Ванзее, Италайе, у фрязей, а теперь и в Республике дворянство переродилось в пауков, что высасывают всю кровь из бедных жертв-кметов. Пашцы словно мухи опутаны паутиной законов, лишивших людей простого человеческого достоинства и хоть какого-то права… Правда в том, что истинный дворянин – это защитник людей, самый достойный, честный и смелый из них, посвятивший свою жизнь служению. И в то же время он лишь первый среди равных.
Золот глубокомысленно промолчал.
– А знаете, что еще прямо-таки требовал тот самый восточный мудрец от своих подданных, каков был девиз его правления?
– Я весь внимание.
– В моем царстве каждая женщина должна быть женой и матерью, а мужчина – мужем и отцом; на улицах не должно быть непраздных женщин.
– Ну, не думаю, что есть какие-то противоречия в Республике…
– Да хватит вам! Серьезно? А разве в Республике не набирает популярность новая мода, что пришла к вам из Италайи и Ванзеи?! Разве у вас уже не появились мужеложцы?
– Их немного, и их поведение порицается.
– Ну конечно! А знаете, что порицалось раньше? Блуд до брака да измена супругам. Но сейчас в Варшане вряд ли можно найти добродетельную жену, сохранившую свою невинность до свадьбы – и знавшую объятия одного лишь мужа после клятвы на обрядовом камне. И это я говорю о шляхетках, чье распутство не только порицается, но и мигом становится достоянием сплетен – это хоть немного, но тормозит ваших жен… Но ведь «Варшана никогда не спит»… И разве ночные карнавалы не оборачивались безумными оргиями, где мужчина в маске по обоюдному согласию может взять любую понравившуюся женщину, также укрытую маской?
– И все же я не понимаю…
– А я и не закончил. Весь этот блуд, вся эта животная страсть разрушила, а скоро и добьет супружество в срединных землях. Противоестественная связь мужеложцев стала лишь побочным следствием безмерной похоти и появилась, когда пресытившиеся женщинами вельможи захотели новых ощущений… И при всем при том вы привыкли видеть в объектах своих желаний лишь кусок мяса, в который можно вставить член, – но никак не человека, что способен чувствовать, любить, скорбеть…
– Я наслышан о вашем трепетном отношении к супруге.
– Я был честен с ней всю жизнь и после брачной церемонии знал лишь ее любовь.
– Достойно восхваления… Но это все? Все причины вашего восстания? Угнетение кметов и сохранение брака?
– Но разве этого мало? Ведь залогом будущего государства является его внутренняя устойчивость, а ее основой, как ни странно, – крепкая семья. Все тот же мудрец сказал: самое страшное оружие – рожающая женщина. Та самая, кто родит в счастливом браке много детей – детей, которых прокормит и защитит ее муж. Детей, которые вырастут, видя любовь родителей, и будут мечтать создать собственные семьи, такие же счастливые. Детей, что станут в будущем воинами, пашцами, умелыми ремесленниками, чьи руки будут строить и защищать государство.
А крепкие и справедливые законы, что защищают невиновного и по чести осудят виновного, являются залогом счастья людей, дают им веру в светлое будущее. Это же, в свою очередь, дает им силы творить, развиваться, ставить перед собой цели и добиваться их! А в вашей Республиканской действительности, разбившей людей на кучку господ и толпу нищих рабов… разве в вашей среде много творцов и людей, старающихся добиться большего? Я говорю сейчас не о придворных и военных интригах, не о голом честолюбии, нет. Я говорю все о тех же мастерах, создающих новые орудия труда – или войны, куда уж без нее, – крестьянах, выводящих новые растения и породы скота, дворянах, ставших кто великим полководцем, кто великим ученым. У вас таких много? А разве лучший полководец Республики не природный фрязь?
– Как я уже сказал, речь прекраснодушного, но наивного юнца.
– Ошибаетесь. Это речь правителя, обеспокоенного будущим своего народа и своего государства. И если вы думаете, что моя цель – создать подобное государство, что в будущем имело бы шанс не просто отстоять свою независимость, но стать великим… если вы думаете, что моя цель не заслужила тех средств, коими я ее воплощал… Ну что же, по крайней мере, я с вами не согласен.
– А как же заповеди Творца? Например, не убий?
– У каждого своя ноша и ответственность. Он запрещал людям убивать – убивать бездумно, во имя собственного наслаждения, наживы или прихоти. Но не запрещал защищать себя и своих близких, пусть это и приведет к смерти нападавшего. Однако мы говорим о простом человеке, живущем своими интересами и своей семьи. Государь же печется об интересах народа, и жить он обязан во имя его процветания. Его ноша гораздо тяжелее, а последствия выбора всегда масштабней… и страшнее.
– Так этими же словами вы оправдываете поступок короля Якуба!
– Вы забываетесь, Золот. Слово монарха должно быть нерушимо, как булатная сталь. В противном случае ему просто перестанут доверять, что неминуемо приводит к потере уважения… А кого не уважают, с тем и не считаются. И, какие бы поступки я ни совершал, я ни разу не нарушил слово, которое дал будучи королем!
В каземате вновь повисла тягостная тишина, прерываемая лишь капелью.
Кап… кап… кап… кап… кап…
И вновь молчание прервал лех:
– Завтра вас ждет казнь… Но какой она будет, решать вам.
Устало откинувшись на неровную каменную стену, я с сомнением пожал плечами:
– Это как?
– Король хочет предать вас позорной казни через прилюдную порку, колесование и четвертование. Но если вы признаете свои многочисленные злодеяния перед Республикой, а после публично покаетесь перед Якубом – на коленях, – он заменит все неприятные и недостойные вас процедуры одним лишь отсечением головы.
– Ахахахахах!!!
Лех вздрогнул от моего смеха.
– И вы… хах… думаете… хах… что я настолько глуп или слаб, что сможете меня провести, как ребенка?! Серьезно – я должен публично покаяться, предать все, во что верил и чего добился, и меня все равно казнят, разве что быстро? Да вы идиот, Золот, раз решились такое предложить.
Последнее выражение не особенно понравилось новоиспеченному герцогу, и все же он счел необходимым продолжить увещевания:
– Вы забываете о сыне.
– Да что же… Ну нельзя меня настолько недооценивать! Послушай, если ты и сумел меня провести в прошлый раз, так только потому, что я не знал о горных проходах, ведущих нам в тыл, и в принципе не задумался об этой возможности. Но ведь, по сути, вы лишь повторили мое же действие из прошлой кампании, вот и все! А твои слова насчет сына – пустой и жалкий блеф. Нет, конечно, если твой король кретин и он решит сделать мученика не только из меня, но и из Торога – так вперед и с гимном. Тем самым он подпишет приговор как своей власти, так и Республике в принципе.
– О чем вы…
– Да ладно, Золот! Всерьез считаешь, что я не знаю о результатах битвы – в смысле, ваших потерях? Полторы тысячи гусар из четырех, две тысячи шляхтичей из числа панцирной конницы… Сколько там осталось вашей ударной кавалерии? Тысяч шесть от силы – вместе с гусарией? А пехота? Бергарский потерял больше трети более или менее натренированных пешцев, а в боях с моими сыновьями погибли все ландскнехты. Я знаю, что оставшиеся кондотьеры разорвали контракт с королем после штурма Волчьих Врат. Так что у вас осталось? Король не отступил от Львиных Врат, разгромив армию Рогоры, – он бежал, бежал как можно быстрее в Варшану, создать хотя бы видимость того, что у Республики остались силы.
И в этих условиях вам уже не покорить Рогору силой оружия. Даже если Бергарский с теми жалкими огрызками, что вы ему отрядили, разобьет Аджея в бою и уничтожит крепости стражи, сил взять королевство под контроль ему не хватит. А уцелевшие воины и стражи раздуют такое партизанское движение, что мало вам, вонючим бастардам, не покажется!
Лех промолчал, несмотря на прямое оскорбление.
– Так что мой сын вам нужен сейчас, как вода страннику в пустыне. Да его сейчас даже в Варшане нет, наверняка он с гетманом юга… Ведь лишь его именем вы сможете худо-бедно замирить Рогору и создать хотя бы видимость того, что взяли ее под контроль. И повторюсь, если Якуб полный кретин – то только в этом случае он догадается отправить под нож курицу, несущую золотые яйца. Казните Торога – и вместе мы станем мучениками, знаменем, в тысячу раз более славным и известным, чем Эрик Лагран по прозвищу Мясник. И тогда все ваши жертвы и усилия по захвату Рогоры станут напрасны.
– Допустим так. Но у нас остаются ваш внук и его мать, и…
– Золот, серьезно: еще раз нанесешь мне оскорбление подобной глупостью, и оковы меня не удержат!
Свирепо звякнув цепями, я продолжил:
– Вы ничего не посмеете сделать ни сыну, ни жене Торога. Его сын – это наследник и ваш единственный шанс воспитать будущего великого князя лояльным Республике. А супруга… Пока она цела и невредима, он будет хранить ей верность, а значит, останется связанным сразу двумя поводками. Но если с ней хоть что-то случится… Пока Торог будет горевать, остатки рогорского дворянства, не запятнавшего себя предательством – а может, и кто-то из местной оппозиции, – подсунут под него послушную и ласковую красавицу… И все. Поводка нет, Торог любит другую женщину, семья которой получит определенное влияние на него… А там и дети пойдут. И сын погибшей матери может стать не единственным и не самым вероятным наследником! Так что нет, если хоть немножко мозгов в ваших головах осталось…
Золот молча встал и направился к двери. И обернулся, лишь стоя в распахнутом проеме:
– Завтра ваша казнь, Когорд. Так что прощайте.
– Лех… стой.
Герцог в нерешительности замер. Но я замолчал, и Золот в конце концов раздраженно воскликнул:
– Ну что еще?!
– Я готов подумать над твоим предложением… Если вы приведете ко мне невестку и внука. Пусть они меня посетят сегодня – и завтра утром я дам тебе точный ответ.
– Стоит ли их приглашать сюда? – Золот скептически осмотрел камеру.
– Стоит. Мои глаза настолько отвыкли от света, что я боюсь потерять зрение, выйдя под чистое небо. Пусть здесь – ребенок все равно ничего не запомнит, а мать видела картины и похуже. Только парашу надо… Сам понимаешь.
– Я распоряжусь даже насчет нормальной еды. Но, Когорд, если вы в итоге откажетесь повиноваться, я обещаю, что ваши родные будут наблюдать за четвертованием в непосредственной близости!
Внимательно посмотрев в лицо леха, я внушительно произнес:
– Завтра. Утром. Я. Дам. Ответ. Приведи ко мне моих родных, Золот…
Их не было долго. Слишком долго. В какой-то момент расслабляющая легкость, пришедшая на смену тупой, изнуряющей боли, невыносимо терзавшей левое плечо, отступила. Я здорово испугался, что не успею, но в тот момент, когда я уже был готов отказаться от борьбы и провалиться в обещающий избавление сон, дверь вновь заскрипела.
В дверном проеме четко обрисовался тонкий женский силуэт со свертком на руках. Но, судя по учащенному дыханию женщины и ее нерешимости сделать еще один шаг, она здорово боится. Думаю, даже мне на ее месте было бы не по себе.
– Лейра, не бойся, это не место вашего заточения, не посмеют. Просто я попросил их привести тебя – попрощаться… Золот, если у тебя осталась хоть капелька дворянской чести, оставь нас.
Показавшийся за спиной девушки мужской силуэт глухо отозвался:
– У вас полчаса.
Невестка сделал неуверенный шаг, еще один и еще.
– Аккуратнее, вот тут выемка, у правой ноги… Так, да… Вот стул.
Супруга сына облегченно опустилась на табурет.
– Спит?
– Да…
Крохотный урчащий во сне комок, обильно закутанный в теплый плед, уютно устроился у матери на руках. Эх, хорошо ему…
– Можно?
Лейра аккуратно, стараясь не разбудить резким движением, подала сына. И лишь ощутив на руках его теплое, совсем невесомое тельце, я вновь почувствовал себя лучше.
– Какой маленький! Ути-пути, на руках у дедушки…
Сердце на мгновение захлестнула смертная, беспробудная тоска, заставив его болезненно сжаться. Чуть покачав малыша на руках, я склонился над ним, силясь вдохнуть в себя чистый запах молочного ребеночка, такой тепло-сладкий… мм… Так пах мой маленький Торог…
А ведь все-таки я спас семью сына, решившись на обмен. В противном случае лехи постарались бы спровоцировать нас на атаку их казнью.
– Как молоко?
– Хватает.
– Подкармливать еще не начинала?
– Ему всего полгодика.
– Ну, ты мама, тебе виднее. Мы начали давать Торогу жидкую овощную кашицу месяцев в восемь, а Энтару мать по первости пыталась кормить перемолотыми фруктами – в тот год был добрый урожай яблонь и груш… Так не ела! Представляешь?! Было же так вкусно, даже я облизывался, а эта маленькая привереда не ела! Зато овощное пюре пошло сразу…
Лейра мягко улыбнулась моим словам:
– Как вы?
– Да лучше всех! Незаметно?!
Она смутилась, и я постарался смягчить чуть резковатый ответ:
– Не бери в голову. Я успел повидаться с внуком, а на большее мне и рассчитывать… Хотя стоп! Кажется, Золот в кои-то веки сдержал слово!
По коридору разнесся чудный запах запеченной с пряными травами птицы. В камеру вошли двое вышколенных слуг, поставивших на пол чурбачок и водрузив на него серебряный поднос с мясом и мытыми фруктами в отдельной тарелке. Здесь же, рядом с уткой, прислонившись к еще горячей корочке, лежит тонко нарезанный хлеб – свежайший, хрустящий! И кувшин со сладко пахнущим вином.
Рот мгновенно наполнился обильной слюной, а в глазах, по всему видать, загорелся такой голодный блеск, что Лейра деликатно взяла у меня малыша.
С сожалением отпустив внука с рук, я чмокнул его в пухленькую щечку, раздражив щетиной – Олек тут же заворочался и попытался закрыться маленькой, такой же пухленькой ручкой. Забавный…
– Где вы живете?
– В покоях королевы, в самом дальнем крыле.
Я с удивлением присвистнул:
– Ничего себе! Да они или провоцируют тебя, или не знают, на что способна дочь степного вождя! И скорее второе, вряд ли бы лехи решились рисковать жизнью ее величества.
Лейра понимающе и, как мне показалось, чуть кровожадно усмехнулась.
– Не спорю, мысли приходят всякие. – Она заботливо поправила пледик, укрывающий сына. – Но я не могу рисковать Олеком. Торог… Торог потребовал от меня, чтобы я сохранила жизнь сыну любой ценой. Любой – вплоть до бесчестья.
– Даже так… Впрочем, вряд ли теперь до этого дойдет. Сейчас ты для лехов словно золотая птица в драгоценной клетке. Вместе с сыном вы стали тем коротким поводком, за который можно дергать Торога сколь угодно часто, заставив выполнять практически любые команды.
– Вы думаете…
Я внимательно посмотрел в бездонные, абсолютно черные в полумраке подземелья глаза невестки.
– Я ничего не думаю – помимо того, что ты должна выполнить наказ Торога, как верная и порядочная жена. Сложилось так, как сложилось, мы проиграли. Но то, что и он, и вы живы – поверь, это не худший для всех нас расклад. Так пусть уж лучше золотая клетка и краткие мгновения встреч, чем вот такие вот, – я обвел рукой каземат, – палаты… Да и в сырую землю торопиться не стоит.
Лейра грустно потупилась:
– Вас завтра…
Я лишь заговорщески подмигнул ей:
– Посмотрим.
И подумал: «Не успеют!»
Невестка не стала развивать тягостную тему, и ненадолго мы оба замолчали. Подумав, я решил извиниться перед женой сына:
– Я был не самым лучшим дедушкой…
Но в этот момент Олек выгнулся дугой и, широко распахнув глаза, громко заплакал, оборвав мою речь.
– Тише, тише…
– Можно? Я уже сейчас отпущу вас… Дай еще разок взглянуть.
Взяв теплый и чуть влажный сзади комочек (ну конечно, сходил по-маленькому, а в мокром-то спать как-то не слишком!), я поднял внука так, чтобы его крохотная головка со взъерошенным на макушке темным пушком оказалась напротив моего лица.
– А глаза-то, как у Торога, голубые…
Малыш перестал плакать и, широко распахнув заспанные глаза, внимательно и удивленно на меня воззрился. На несколько ударов сердца он замер, и мне показалось, что между нами установилась какая-то… связь, контакт, узнавание – словно внук изучает меня и пытается запомнить. Но длилось это недолго – Олек вновь закрыл глаза и так отчаянно и горько заревел, что я тут же, несколько поспешно, отдал малыша маме.
– Испугался.
Невестка неловко улыбнулась и встала.