Шалопуто закричал, предупреждая Хвата, но его заглушил рев двигателя. Газза распахнул дверь рубки и вломился бы туда с ножом наперевес, если бы Кэнди не прыгнула на него, ухватив рукой за шею и ударив кулаком по руке, что держала нож. Однако он его не выронил. Ей удалось оттащить его от двери, и в этот момент по чистой случайности лодка покинула гавань, оказавшись на мощных волнах открытого моря. На секунду она взлетела в воздух, поднимаясь на первую большую волну, и бросила Кэнди, все еще державшую шею Газзы, на палубу. Он упал вместе с ней. А точнее, прямо на нее.

На этот раз он выронил нож. К тому времени, когда закончилась свалка, смущение, проклятия и попытки встать на ноги, Шалопуто забрал оружие, а Эдди, в тот момент гораздо более серьезный и даже опасный, чем зеленый коротышка-комедиант, когда-то встреченный Кэнди, направлял похищенный мачете в живот Газзы.

— Я вам выпущу кишки, сэр, — произнес он, обнаружив свое актерство в последнем слове, — если вы изволите вновь попытаться причинить нам вред. Я не шучу. Я сделаю это без труда. Теперь, мисс Квокенбуш, вы можете от него избавиться. Если, конечно, у вас нет причин его оставить, которых лично я не представляю.

Кэнди быстро посмотрела в глаза Газзе.

— Нет, — сказала она, отвернувшись и испытывая смущение, хотя не очень понимая его причину. — Он… вроде ничего. Он не будет глупить, если мы всё объясним.

— Оставь свои объяснения. Я хочу, чтобы лодка вернулась назад, — сказал Газза.

Фиолетовые пятна на его лице превратились в светло-голубые, а из глаз с золотистыми крапинками исчезла злость.

— Прыгай за борт и плыви обратно.

— Я не умею плавать.

— У нас нет на это времени, — нетерпеливо произнес Эдди. — У нас полно дел.

— Если он окажется в воде, — сказал Шалопуто, — то утонет. Не хочу, чтобы это было на моей совести.

— Чихал я на твою совесть. Скоро мир погрузится во тьму, а династии…

Преследовать Бергарский не стал – в арьергарде я поставил стрелков, заняв с кирасирами позицию справа от отступающего отряда. Его пешцы также устали от боя и уже физически не смогли бы нас догнать, а кавалерия… Герцог сделал бы мне большой подарок, послав в атаку гусар, – уж их бы я встретил!

— Мы это уже слышали, Эдди, — проговорил Шалопуто.

Враг одержал убедительную победу, сумев обмануть меня хитрым маневром. А все проклятые торхи, помешавшие Иругу (сотник уцелел в битве, его воинов я все это время держал при себе) провести более тщательную разведку.

— Я знаю их имена! Всех восьми: Тарва Зан, Вязальщица; Лаилало, своими песнями сгоняющая младенцев в могилу. Крылофей, Сказитель Лай, Откормыш, что сеет чуму…

Теперь же под моим началом осталось лишь три сотни стрельцов, четыре пикинеров, под две легкой конницы и чуть менее двух – тяжелой. Плюс четыре сотни всадников Луцика – теперь блокада «Медвежьего угла» теряет всякий смысл. Все вместе полторы тысячи воинов, причем по большей части легкая конница, не способная вести битвы с линейной пехотой фрязей.

— Как он себя чувствует? — спросил Газза, глядя на Кэнди, и цвет его глаз менялся с одного на другой.

Войско придется создавать заново из тех крох, что еще не успели привести воеводы юго-запада, и крестьян, кого удастся мобилизовать, не обрекая их семьи на голодную смерть. И учить их, учить до изнеможения, чтобы в бою могли показать хоть что-то.

— Так себе, — ответила она.

А ведь был у меня шанс, был – при нашем двукратном превосходстве в огнестрелах!!!

— … и Клодеус Гифи, который убил моего младшего брата. И Ого Фро, убивший моего старшего брата. Он наслал на него отчаяние, из которого тот не сумел выбраться. И, наконец, Ган Наг, который говорит с созданиями, живущими в воде глубоко под нами.

Из рубки появились Хват и братья послушать Эдди.

Теперь нужно слать голубей Когорду. Если король прикажет, придется вести остатки армии на гибель, силясь догнать Бергарского и навязывая арьергардный бой. Но как по мне, лучше бы тесть позволил послать вдогонку легкую конницу, щипать фуражиров противника и совершать нападения на отставших, не вступая в серьезную схватку. При многочисленности моей кавалерии такое вполне возможно. А самому набрать хотя бы под две с половиной тысячи пехотинцев и хорошенько их обучить, чтобы могли с ландскнехтами тягаться на равных. Вот только Бергарский к этому моменту уже доберется до Львиных Врат.

А с другой стороны – и что дальше? Артиллерии у него не осталось. Конницы кот наплакал – торхи скоро просто разбегутся, я уверен (особенно если пару их отрядов вновь потреплют мои всадники), а гусар у гетмана юга осталось разве что на собственную охрану. Да и пехоту мы сегодня повыбили, сотен пять Бергарский точно потерял при штурме лагеря и попытке атаковать стрельцов на правом фланге, сколько-то погибло на иных участках сражения. Значит, королевской армии герцог не опасен – при желании остатки его воинства разметает кирасирская гвардия.

— Что происходит? — спросил Джон Соня.

Правда, польный гетман может повернуть и на Лецек. Ну что же… В таком случае нам останется лишь намертво встать на защиту столицы и погибнуть, уничтожив при этом как можно больше врагов.

Газза уставился на Хвата и братьев, и впервые за долгое время, что Кэнди знала Джонов, они сделали нечто удивительное и жутковатое. Все они синхронно посмотрели на Газзу. А потом все одновременно произнесли:

Как говорил мой отец: делай что должен…

— Ты на что смотришь, малыш?

Это для Газзы было уже слишком. Он упал на колени, оказавшись легкой мишенью для низкорослого Эдди.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду драться. Не буду вам мешать. Я вам верю. Что бы вы ни сказали, я вам верю.

Кэнди засмеялась.

Глава 8

— Приятно слышать. Эдди, убери нож. Теперь мы знаем, что ему можно доверять.

Окрестности замка Львиные Врата

— Мне? — переспросил Газза. — Ну разумеется. Целиком и полностью. Я весь ваш.



Он посмотрел на нее бледно-желтыми глазами с синей радужкой, и от этого ее сердце начало биться сильнее.

Король Когорд

В последнее недели практически каждую ночь мне снится один и тот же давящий, тревожный сон. Годовалый Торог стоит в маленькой детской кроватке, быстро приседает в попытке прыгнуть и громко плачет. Пристально, с отчаянной детской грустью он смотрит на меня своими красными, заплаканными глазками – сын хочет, чтобы папа взял его на ручки…

Глава 36

Это все реальная картина из прошлого. Относительный достаток в дом баронов Корг пришел уже в мое правление, когда мы позволили себе нанять штат прислуги. А в то время, когда Эонтея только стала моей женой и подарила сына, мы заботились о малыше, как и любые иные родители из простолюдинов. И думается мне, что это наиболее правильно – не разрывать связь малыша с матерью, отдав его кормилицам, и не разрывать связь молодого отца с семьей, деля дом на мужскую и женскую половины.

Покров теней

Так вот, иногда Эонтеи просто не было рядом или она настолько уставала за ночь (малыш мог проснуться несколько раз), что просила меня подойти к сыну. Я брал малыша, крепко-крепко прижимал к себе и энергично покачивал на руках, напевая выдуманную колыбельную: «Спи, малыш мой, спи, любимый, глазки закрывай… спи, котенок, спи, ребенок, баюшки бай-бай…» Эти добрые, наполовину забытые картины молодости вдруг воплотились в кошмаре – как ни силился, я не мог сделать во сне последнего шага до кроватки и взять любимого малыша на руки.

Несмотря на течение, тормозящее «Крейматтазамар», возвращавший Бабулю Ветошь и ее спутников назад, на остров Полуночи, быстрее любого другого корабля в Абарате, и несмотря на скорость, с которой она перешла из гавани в круглую комнату на вершине Башни Иглы, покров теней расплода уже начал распространяться от пирамид во всех направлениях.

Жажда крови расплода, вырвавшегося на свободу ради смертоносных деяний, была столь глубока, что когда путь в небо заблокировали их собратья, они набросились друг на друга в своей бесконечной жестокости. Скоро пространство вокруг выходов из пирамид покрылось останками слабых и невезучих, погибших прежде, чем они увидели звездный свет, который были рождены затмить.

Но что самое страшное – кошмар в полной мере воплотился в жизнь.

Но погибель закладывалась в них с самого начала. Они делали то, на что были запрограммированы. Они поднимались в воздух и разлетались по всему небу. Они отправлялись на восток, закрывая небо над Балаганиумом; на юго-восток, покрывая пустоши Гномона, в центре которого стоял Великий Зиккурат; и на северо-восток, к Окалине, где надвигающаяся тьма побудила гору Галигали воспламенить в своем чреве огонь и выбросить в беззвездное небо потоки жидкого камня. На севере они закрыли Пайон, но огни Коммексо светили так ярко, что апокалиптический эффект расплода там не ощущался. В других частях острова, в местах, далеких от цивилизации Пикслера, крестьяне сочли, что затмение звезд — всего лишь очередное шоу великого архитектора, и решили, наконец, оставить свою независимость, променяв ее на яркие улицы Коммексо, чтобы влиться в ряды попрошаек. Продвижение расплода на север закрыло небеса над Иджитом, где молнии, беспрестанно бившие из туч, стали еще яростнее, взбаламученные затмением небес. Наконец, облако расплода, устремившееся на запад, юго-запад и юг, закрыло луну и звезды над небесами острова Простофиль и Вздора, лишая яркого дневного солнца Гномон, где жило множество оракулов, способных предвидеть близящуюся катастрофу.

Мы выступили насколько смогли быстро в условиях сбора только вышедшего из боя войска. Тем не менее, никого не щадя, я навязал армии дикий темп движения, совершая полтора дневных перехода за один день. Кроме того, вперед, на соединение с Ларгом, мы бросили две тысячи легкой конницы, прошедшей боевое крещение в битве со шляхетским ополчением и ландскнехтами.

Независимо от своего самомнения, которое заставляло большинство из них молчать, некоторые имели глупость поделиться видениями. В течение часа все они оказались мертвы. Остальные, быстро смекнув, что раскрывать такое будущее смертельно опасно, держали свое знание при себе или покинули Гномон, решив, что говорить о приближающемся апокалипсисе безопаснее в каком-нибудь другом месте. Но куда бы они не отправились: некоторые — на Веббу Гаснущий День, надеясь поговорить с Советом, другие — на Изиль или дальше, — это не изменило их будущего. Те, кто рассказывал о своих страхах, были убиты за час, а остальные могли выбирать, жить ли им в молчаливом ожидании конца света или покончить с собой до его наступления.

Силы наши сократились едва ли не вдвое по сравнению с тем, что было до битвы с Бергарским, зато возросло качество уже побывавших в драке бойцов. Благодаря захваченным трофеям я сумел довести численность стрельцов до полной тысячи, разжился артиллерией, а прошедших схватку с фряжскими пикинерами копьеносцев смешал, заново сформировав семь баталий по пятьсот воинов в каждой. С учетом тысячи семисот гвардейцев-кирасир сила выходит немалая – например, горный проход перекрыть сможем надежно.

Только вся проблема заключалась в том, что мне было нужно не просто перекрыть горный проход – мне было нужно деблокировать Волчьи Врата, осажденные королевской армией.

Таким образом, тайна Абсолютной Полночи была надежно скрыта. А когда в миллионах своих обличий появился расплод, шум их бесчисленных крыльев не походил ни на один звук, что слышали здесь прежде или услышат когда-либо еще. Они разлетались во все стороны, закрывая небо пеленой. Однако препятствием свету были не только их тела и крылья. Из своих желудков они выделяли густой расплодный сок, который превращался в плотную, жесткую, подобную раковине субстанцию, застывавшую в течение нескольких секунд. Поколение за поколением они настраивали себя на то, что однажды, оказавшись над водой и землей, полностью опустошат свои мешки с соком. Последствия? Все они станут беспомощными пленниками своих выделений; бесчисленные миллионы их насекомых мозгов слишком примитивны, чтобы понять — приказ избавиться от сока будет первым и последним действием, которое они выполнят в мире за пределами своих ульев.

Связавшись с Ларгом посредством голубиной почты (мое нововведение, освоенное всего год назад – хотя на самом деле эта технология скорее воскрешена из славной истории древнего княжества), я приказал ему объявить новый набор в пехоту и формировать из местных призывников пикинерские и стрелецкие части, щедро разбавив их бойцами, отступившими от Волчьих Врат. И все бы хорошо, вот только уже под конец второго перехода практически одновременно прибыли гонцы от Аджея и из «Медвежьего угла»: торхи крупным войском проломили границу и, разбив бригаду Владуша, хлынули в Рогору.

Временами Бабуля Ветошь с трудом верила, что такое невероятное количество живых существ, сколь примитивным не было бы их мышление, слепо сделает то, на что запрограммировано. Тогда она отправлялась в тайное святилище, о котором никогда не говорила вслух. Оно называлось Заэль Маз\'ир, и оттуда проистекали все ее темные благословения. Она купалась в них долгие годы, и когда придет время, то с радостью заплатит за это свою цену. Но пока ей было приятно слышать, как самые разные существа в панике взывали друг к другу, глядя в небо, по которому распространялась смертоносная тьма, стирая звезду за звездой, затмевая луны и поглощая солнца. Исчезли даже созвездия. Все звезды гасли, как свечи в ураган.

Жуткая новость выбила меня из колеи – я знал, на что способны торхи, дорвавшись до незащищенных земель. Примеры их жестокости и нечеловеческих зверств все еще стоят перед глазами с прошлого вторжения в Республику. А сведения об их количестве и вооружении многочисленными огнестрелами меня просто ошеломили… И все же утром войско продолжило движение к Каменному пределу. Одни только гонцы наперегонки поскакали к высланной вперед легкой коннице с целью развернуть ее и бросить на помощь Аджею. Но пока они настигли их, пока наши кавалеристы развернулись, пока преодолели разделяющее нас расстояние… Одним словом, подкрепление проделало разве что половину пути до Лецека, как Аджей огорошил нас теперь уже счастливой вестью – орда торхов наголову разбита у Лецека, спаслась едва ли четвертая часть степняков.

Что же, прочитав сообщение зятя, я осознал, насколько верным было решение отдать дочь за этого человека, насколько верным был порыв спасти его, рискуя жизнью в битве у Каменного предела. В эти мгновения я безмерно гордился им, и к этому примешивалось какое-то новое, согревающее сердце чувство.

Люди молились божествам своих Часов, но гораздо больше молитв возносилось не богам и святым, а вездесущей силе, что даровала счастье в Абарате — Улыбчивому мальчику, Малышу Коммексо. Он был спасителем для тех бесчисленных, парализованных страхом душ, что обращались к нему, видя надвигавшийся саван тьмы, чьи слои из живого расплода и их расплодного сока покрывали некоторые места в два-три слоя. Скоро в полной темноте оказался Вздор. За ним последовал остров Простофиль, Алисина вершина — один из Наиболее Выдающихся Утесов, — остров Частного Случая, остров Черного Яйца, Хафук, Шлем Орландо, Хлюстмазурик…

Моя легкая конница получила очередной приказ: вновь разворачиваться и следовать к первоначальной цели – крепости Львиные Врата. А на следующий же день мы получили черное известие – Бергарский объединился с освобожденными фрязями и взял «Медвежий угол».

На островах, которые только начинали погружаться во тьму, усиливались крики ужаса и паники. Но на тех, что пали под тень расплода первыми, вопли страха сменялись новыми и вполне конкретными речами: обвинительными. Кто это сделал и почему? Почему? Кто-то должен был ответить за такое преступление, и в некоторых местах уже начались суды. От острова к острову, от Часа к Часу люди искали тех, кто был чем-то на них непохож, и за одни эти отличия обвиняли их в происходящем. Обычно эти странности были весьма просты — заячья губа, косой глаз, тик, заикание, — но все, что имело значение, это обвиняющие голоса, возбуждавшие толпу и заставлявшие ее поверить, будто эти несчастные каким-то образом несли ответственность за наступивший ужас.

Впрочем, поразмыслив и списавшись с Аджеем, я не стал уже в третий раз разворачивать легкую конницу, не особо эффективную в схватках с фряжской пехотой. Зять расписал, какую бурную деятельность организовал по формированию нового соединения, и я дал добро – в конце концов, мальчишка зарекомендовал себя и как полководец, и как редкий счастливчик с бесконечным запасом удачи, столь щедро подаренным ему судьбой. Дробить же свою и так малочисленную пехоту я не счел возможным.

Бабуля Ветошь наблюдала за этими сценами с жадным удовольствием. Ей передавали их Сумеречницы, швеи, чьи глаза были достаточно остры, чтобы пронзать самую густую тьму. На Гномоне толпа из трех сотен человек зажгла костры, чтобы озарить ими древнее судилище, где, охваченная массовым безумием, начала разбираться с теми, кого решила обвинить в гибели света.

Воссоединение с Ларгом было теплым – за прошлые годы я крепко привык к его постоянному присутствию, и вынужденное расставание стало соизмеримо с потерей близкого друга. Впрочем, Ларг им и является. Мое указание о срочном наборе новобранцев запоздало – верный советник приступил к формированию новых частей, как только получил известие о ночном штурме Львиных Врат. Так что к моменту прибытия моего войска нас ждала уже не толпа вчерашних крестьян, а вполне боеспособное пополнение из двух тысяч пикинеров, причем на четверть состоящее из бывалых ветеранов, надежно сплачивающих новичков, да к тому же пять сотен стрельцов, выделенных Лагром из гарнизона крепости. Практически одновременно с пехотой прибыли и двигающиеся по параллельной дороге кавалеристы, а следом голуби принесли очередные черные вести: Бергарский переиграл Аджея и чуть ли не наголову разбил. Но зять все же сохранил наиболее боеспособную часть своего отряда и готов защищать Лецек. Да вот только Бергарский выдвинулся не к Лецеку, а вслед за нами!

Предводителем этой толпы был невысокий человечек с примесью крови скизмутов. Его звали Дайер Мер, и он назначил себя председателем суда, проходящего среди деревьев. Он велел пленникам толпы — двум сестрам Джуп и Намене Чантамик и бывшему налоговому инспектору Теополису Калапао, — признать свою вину. Обе сестры плакали и не могли сказать ничего внятного, поэтому выступать перед толпой выпало Теополису.

Прикинув оставшиеся силы герцога и приняв во внимание план Аджея – без конца клевать фрязей наскоками легкой конницы и перехватывать их фуражиров, – я решил выдвигаться к Волчьим Вратам всеми силами, сохранив Ларгу оставшуюся часть гарнизона в тысячу бойцов. Учитывая также, что на вооружении замка осталось три десятка крепостных орудий, я решил, что этих сил Ларгу будет достаточно, чтобы защититься от возможного штурма.

Все здесь его знают, напомнил он. Разве они не уважали его за то, как он делает свою работу? Разве он не обладал чувством справедливости? Откуда ему знать о чудовищных силах, затмивших небеса? Он — жертва этой катастрофы, как и все остальные. Увы, налоговый инспектор Теополис заикался, и чем яснее он понимал, что в споре со своими обвинителями ему не победить, тем сильнее было заикание, и в итоге слов в его собственную защиту, какими бы разумными они ни были, стало вообще не разобрать.

С пополнением, на треть усилившим мое войско, рискнуть сражаться с армией Республики было бы всего лишь глупостью, но никак не безумием – в конечном счете под мое знамя встало пять с половиной тысяч пикинеров, полторы тысячи стрельцов, более полутора тысяч тяжелой конницы и две легкой. Но также я понимал, что врагу достаточно блокировать горный проход или устроить засаду в горах, чтобы или тормознуть мое войско, или вовсе его уничтожить. Поэтому впереди основных сил пошли лучшие разведчики.

Толпа не слушала. Смерть Теополиса и сестер была скорой.

— Виновные мертвы, — заявил Дайер Мер, — и скоро их заклятье рассеется. Конечно, если среди нас нет зачинщиков, которых мы еще не обнаружили.

До Сердца гор мы добрались сравнительно легко – помимо беспокоящих налетов горцев, которые практически все были успешно отражены боевым охранением, серьезные препятствия нам не встречались. Несмотря на опасения, удобная для сражения долина оказалась также не занята врагом. Но, разбив в ней лагерь, дальнейшее продвижение войска я остановил: в узкой части выхода из Сердца гор разведчики обнаружили признаки засады. Пришлось ломать голову, как подняться в скалы и сорвать засаду, а ночью к лагерю вышло чуть менее трех десятков горцев – если быть точным, двадцать шесть человек. Всего двадцать шесть сохранивших верность бывшему вождю, Вагадару. Точнее, его сыну Валдару – единственному уцелевшему наследнику.

К тому времени тьма достигла восточных границ Абарата, расширяясь на север и на юг. Казалось, Абарат превратился в огромный гроб, а расплод стал его крышкой. Но когда Бабуля Ветошь обращала свой взор к пирамидам, она видела, что из ульев продолжает вылетать расплод, извиваясь, словно черная змея; число особей не уменьшалось, и они взлетали ввысь, закрывая последний свет с такой мощной целеустремленностью и столь великим голодом, что ничуть не заботились о своих собратьях, появившихся часом ранее и уже образовавших свод из тел и застывающего сока. Все, что имело значение — цель, к которой они стремились. К любому другому событию, даже к страданиям собственного вида (которые они вскорости должны были разделить), они были слепы, как абаратцы на островах внизу.

Молодой воин, успевший, однако, принять участие в боях прошлой кампании и многое переживший, когда на родственников бывшего вождя началась настоящая охота, сумел произвести на меня впечатление. Спокойный, рассудительный, серьезный – без всяких следов юношеской бесшабашности, свойственной молодым бойцам, – и в то же время способный грамотно рисковать, когда этого требует ситуация. Даже если бы я не знал, что он сын Вагадара, я невольно подумал бы про их родственную связь – Валдара с отцом объединяет фанатичное стремление к достижению поставленной цели. Но если Вагадар мечтал создать в Каменном пределе единое государство из разрозненных племен, то его сын мечтает лишь рассчитаться со всеми предателями и убийцами отца. Достойно – и столь же недостижимо.

За сорок минут число невинно обвиненных в призыве тьмы и повешенных за свое злодейство возросло с трех до восьмидесяти пяти. Среди них оказался и сам Дайер Мер, видевший казнь своей жены и пасынка, после чего перст подозрений указал на него. Теперь он был мертв. Висел на той же ветке, что и его первая жертва, заикавшийся налоговый инспектор Теополис Калапао.

Стоит отметить, что новоиспеченный союзник не страдает каким-то особенным благородством по отношению к «друзьям» погибшего вождя, и, сложись все иначе, он просто проигнорировал бы наличие засады на нашем пути. Война Рогоры за независимость – не война горцев. Но лехи привлекли к засаде многочисленных сторонников из их числа, не менее трех сотен воинов. А бойцов им дали те самые кланы, что участвовали и в нападении на цитадель Вагадара, и в преследовании его сторонников и родных. Поэтому Валдар и обратился к нам, имея собственную цель – отомстить предателям и убийцам отца, убрать с дороги многочисленных конкурентов.

Схожее безумие охватило толпы испуганных людей на каждом острове. Просчитывая, как повернутся события после наступления Полуночи, Бабуля Ветошь не предвидела, что паника быстро превратится в суд и убийство. Но то, что последовало позже, она предвидеть смогла: появление Зиавейнов. Восемь семей чудовищ и их порочные гибриды, прятавшиеся по островам, копили ненависть и ждали давно обещанной тьмы, что распространится по Абарату. Теперь они выходили из своих укрывищ.

Горец предложил вполне грамотный план. Как оказалось, в паре верст от горла долины он сумел спустить со скал веревку и замаскировать ее – в непригодном для подъема месте. Но с канатом-то оно стало вполне проходимо! И Валдар предложил использовать его для подъема трех-четырех десятков опытных рубак и стрелков из лука. С их помощью он рассчитывал уничтожить вражеские посты на удобном подъеме и с рассветом поднять в горы крупный отряд, а после ударить в тыл ожидающего в засаде противника. Для успешного воплощения плана мы с рассветом должно были изобразить энергичные приготовления к походу, а по условному сигналу выступить из лагеря к засаде, отвлекая лехов и горцев-врагов.

Многие годы старуха налаживала с ними отношения, по возможности лично, отыскивая их в мрачных святилищах, спрятанных от света и его слуг. Она знала многих демонических созданий, которые восставали, чтобы сеять хаос среди племен, охотившихся на них в те годы, когда их священные луны и солнца стояли высоко и обладали силой. Теперь же небеса были черны, источники света исчезли. В темноте охотники превращались в жертву.

К слову говоря, противник подготовился знатно, устроив на нашем пути несколько земляных пушек и заложив заряды пороха под склоны. Как только войско втянулось бы в проход, сразу в нескольких местах взорвались бы пушки, а вызванные подрывами обвалы перерезали бы колонну моего войска на несколько изолированных частей, убив и покалечив при этом сотни людей. Практически один в один план нашей прошлой засады. И концовка та же: две тысячи засевших в горах лехов и горцев открыли бы по уцелевшим частый огонь из нескольких легких пушек и многочисленных огнестрелов, а после добили бы отрезанные друг от друга отряды поодиночке.

Среди этих многочисленных созданий пробуждались и те, чей возраст был сравним с возрастом стихий. Крылофеи, чьи тела представляли собой костяные клетки, наполненные стаями горящих птиц: их головы были черными железными котлами, в которых кипело отвратное рагу из яда, скорби ангелов и человеческого мяса; горелые мышцы конечностей скреплялись волосами и крюками и были усажены кинжальными пальцами. Это были не демоны. Абарат не знал ада. Подобно другим семи Зиавейнам, от которых вели свою генеалогию все виды ночных испорченных тварей, Крылофеи родились из энергии жестокости, боли и одиночества, существующих на любом Часе.

Но любая засада хороша, пока ее не обнаружили. С помощью моих лучников, прошедших суровую школу уничтожения торхских дозоров в ковылях (как-никак большинство кирасир – бывшие стражи, причем лучшие из лучших), Валдар снял посты горцев.

Наблюдая за островами, старуха увидела всех Врагов, которых надеялась отыскать. На Окалине она нашла первого палача Абарата, Сказителя Лая, уже занимавшегося своей кровавой работой. На Утехе Плоти Лаилало, Королева Убийственной Песни, вела за собой целый хор крошечных Пульчинелл. Вязальщица Тарва Зан, которая оборачивала сердца своих жертв огнем, шла по пустынной улице Балаганиума. Ган Наг стоял на высочайшей точке Великой Головы, призывая все больше ужасов. У его ног находилось девять служителей-жрецов, с обожанием глядевших на него. Клодеус Гифи в одиночестве сидел на лодке, вокруг которой расстилались кроваво-красные воды Изабеллы; Откормыш — разносчик чумы, — рассеивал болезни на полях острова Частного Случая, а на Хафуке среди толпы блуждающих в ночи Бабуля Ветошь заметила Ого Фро, воплощение энтропии и безразличия.

Они контролировали удобный подъем в собственном тылу, вообще-то нам он был неизвестен, хоть и начинался в Сердце гор – поэтому его защита была скорее перестраховкой. Но тем не менее горцы несли дозор очень внимательно – вот только атаки с тыла не ждали, противнику было просто неоткуда взяться в их тылу. Валдар перехитрил всех, сумев осуществить подъем в скалы практически в непроходимом месте.

Это был триумф тьмы. Восемь Великих Врагов поднялись и показали свои лица. А если они были здесь, то скоро появятся их дети. И дети их детей. И так далее. Никто из них не будет столь сильным, как их легендарные предки, но все же они обладали талантом устрашения. Матриарх была счастлива — настолько, насколько она вообще знала, что это такое. Она отмечала праздник в честь тьмы, на который собрались все гости, которых она хотела видеть.

После захвата удобного подступа мы скрытно перебросили к подъему кирасир, снявших доспехи еще в лагере. С собой бывшие стражи и лучшие рубаки в отряде взяли лишь сабли и самопалы, оставшееся войско утром принялось изготавливаться к движению. В это же время Валдар провел наших воинов скрытыми в горах галереями, известными только местным жителям, и успешно зашел в тыл засаде.

Однако Двадцать Пятый час оказался расплоду не по зубам. Остров не только защищал себя на уровне моря, без труда отгоняя тьму, пытавшуюся коснуться берегов, но и окружил небо над собой щитом, достигавшим стратосферы, который мгновенно сжигал расплод, в своем бездумном стремлении пытавшийся закрыть Двадцать Пятый час, как и любой другой. Этого он сделать не мог. Законы физики в месте, лишенном времени, менялись.



Воздух, который должен был стать темным, сиял бледно-желтым, а звезды, остававшиеся на месте или падавшие, светили черным на светлом фоне. Двадцать Пятый час не позволял расплоду затмевать свой священный воздух. Хотя окружавшие остров силы набрасывались на него волна за волной, мощь, которой обладал этот Час, была слишком непредсказуемой, чтобы ее можно было победить. Наконец, расплод понял, что эту битву ему не выиграть, и оставил свои попытки, двинувшись к новым победам: одни отправились на далекий север Внешних Островов, другие повернули на восток.

Раздраженной Бабули Ветоши Двадцать Пятый час не сдался.

Каменный предел, окрестности Сердца гор

— Слушай, как я даю обет, Маратиен, — произнесла она, узнав, что попытки расплода захватить остров провалились. — Пройдет совсем немного времени, и ты последуешь за мной, когда я пройду от берега в самое сердце Двадцать Пятого часа. И я встану там, как его хозяйка, и потоплю его, если таковым станет мое решение.

— Будет ли так же с Коммексо? — спросила Маратиен.



Бабуля Ветошь презрительно хмыкнула, подошла к мозаике острова Пайон и наступила ногой на место, где Роджо Пикслер построил свой город.

— Звезды над Пайоном больше не светят, — сказала она, — но город все такой же яркий.

Валдар, сын вождя горцев Вагадара

— А Пикслер там?

— Где же ему быть?

Несмотря на кажущуюся замкнутость, в чертогах карольдов {40} всегда прохладно и довольно свежо. Воздух, пройдя с поверхности сквозь множество даже нам неизвестных колодцев и окон {41}, создает в каменных галереях легкий, приятный сквознячок.

— Он ведь спускался в Изабеллу.

Зим десять назад меня разрубили бы на множество кусков даже собственные воины – привести чужаков в чертоги карольдов считалось одним из худших преступлений, святотатством. Первым подобный запрет нарушил отец, воспользовавшись чертогами для переброски рогорцев к месту засады в узком ущелье – на пике могущества он не боялся даже Совета старейшин. И вот теперь уже я показываю чужакам очередной неизвестный им ранее чертог – для нападения на засаду других чужаков, наших общих врагов. Старейшины приговорят меня к смерти, как только узнают о моем поступке, – меня и моих воинов. Впрочем, это всего лишь формальность: грянувшая в горах резня низвела их власть, а мы и так уже давно приговорены к смерти рвущимися к власти кланами Саалдара, Котрирга и Цуреба.

— Действительно. Странное совпадение. Нечто глобальное происходит на небесах, а Пикслер опускается в глубины…

С этими невеселыми мыслями я остановился у выхода из галереи, жестом приказав остановиться следующим сзади воинам.

– Пора.

— Я кое-что слышала, — сказала Маратиен.

Кисть правой руки привычно взялась за потертую, шершавую рукоять цвайхандера – двуручного меча фряжских наемников с парирующими крюками и не заточенным между ними и рукоятью клинком. Это делает безопасной и более эффективной технику «полумеча» {42} – перехват в бою клинка в его середине и нанесение мощных уколов с двух рук. Отец в прошлую кампанию обратил внимание на искусство фехтования ландскнехтов-доппельсолднеров и стал внедрять его в горах – как и их оружие. Нетрудно догадаться, что я был одним из первых, кто стал обучаться бою новым клинком – чуть более легким и сбалансированным, чем наши старые и массивные двуручники.

— Говори.

– Ни звука! Молча за мной. Стрелять, только когда выйдем из галереи!

— Что он вернулся, но теперь не в себе.

— Неужели?

Рогорцы жестами показали, что поняли приказ. Что же, бойцы все опытные, усваивают быстро. В их глазах читается нетерпение, волнение и предвкушение схватки, но обуревающие чувства бойцов не прорываются наружу ни звуком.

— Да. Говорят, он отправился на поиски реквий. Но ведь на самом деле их не существует?

— На какой-то глубине существует всё, Маратиен.

Рядом со мной держатся лишь пятеро бойцов личной дружины – оставшиеся, разбившись на пять групп, выводят рогорцев к другим выходам из галерей. Получается практически по две с половиной сотни бойцов у каждого ростового «окна» – тут надо еще умудриться протолкнуться! А лучше вообще толкучки не создавать.

— Всё?

Между тем короткий коридор заканчивается, полумрак чертогов сменяется ослепительным солнечным светом. На несколько мгновений закрываю глаза, чтобы дать им привыкнуть (и не ослепнуть при выходе из пещеры), после чего начинаю быстро идти вперед, ускоряясь с каждым мгновением.

— Да. Всё, — ответила ведьма. — Возможно, он вернулся, страдая безумием бездны. — Она вытянула из своего платья одну иглу; эти иглы испускали холодные огни, которые были призваны самим святилищем Заэль Маз\'ир. Она отдала иглу Маратиен. — Отнеси это генералу Аксиетте. Ты знаешь, кто она?

Уже бегом мы вырываемся из чертогов, оказавшись в глубоком тылу врага. С засевшими у гребня скал противниками нас разделяет не менее ста шагов – и половину дистанции мы преодолеваем в считаные секунды, не издав ни звука. Но вот бойцы из задних рядов врага оборачиваются на странный шорох за спиной, и из их рядов тут же доносятся первые тревожные окрики.

— Лысая, с родимым пятном.

– За Вагадара!

— Верно.

– Вагадар!

— Она очень красивая, — заметила Маратиен.

– Гойда!

— Отнеси ей это в знак того, что приказы исходят от меня.

Лехи и предатели-горцы несколько опешили от оглушительного крика накатывающих на них врагов. Тем не менее многие мои сородичи бросились навстречу, воздев над головами тяжелые двуручные клинки, лехи же принялись спешно строиться для залпа.

Маратиен взяла иглу.

– Стреляй!

— Что за приказы, госпожа? — спросила девушка.

Из-за спины ударил густой залп самопалов – расстояние уже сократилось для эффективной стрельбы, а кроме того, практически все воины Когорда имеют по два ствола. Целили рогорцы в стрелков, и многие преуспели: наш залп расстроил ряды противника и рассеял множество его воинов – зато горцы, перешедшие на сторону лехов и вырвавшиеся вперед, практически достигли моей группы.

— Пусть возьмет четыре военных корабля с шестью легионами заплаточников на каждом. Пусть отправляется прямо на Пайон. Происходит слишком много всего, чтобы наш гений Пикслер ожидал нападения с моря. Когда она возьмет город, то может его уничтожить, если вдруг ей того захочется. Мне все равно. Но есть две вещи, которые она обязана сделать, и промахи исключены.

Ближний ко мне гигант (он на голову выше меня и значительно шире в плечах) воздел над головой фламберг – тот же двуручник доппельсолднеров, только с волнистой формой клинка. Такой меч наносит страшные рублено-резаные раны, наемники с таким оружием даже не пытаются сдаться в плен – не берут!

— Да, госпожа?

Противник со звериной скоростью сокращает разделяющие нас шаги, приближаясь чуть ли не прыжками. Вот расстояние между нами уменьшается до «длинной» {43} фехтовальной дистанции – и тут же враг делает еще один шаг, стремительно обрушивая свой меч сверху вниз. Перекрывшись клинком и неуловимо сместившись с линии атаки противника, стремительно и мощно колю навстречу, заняв «центр». Но сильнейший удар фламберга, зацепившегося за парирующий крюк, чуть ли не вырвал клинок из рук, острие цвайхандера не дотянулось до головы врага.

— Во-первых, она должна уничтожить в этом чертовом городе все огни. А во-вторых, пусть лично принесет мне головы Роджо Пикслера и мальчишки.

Противник тут же переводит атаку, крутанув меч и обрушив рубящий удар по горизонтали справа. Принимаю его на плоскость клинка, выставив блок – но мощь врага столь велика, что его удар проваливает защиту, и клинок касается правой стороны моего лица. Он дергает фламберг на себя, разрезая щеку до зубов. Металл задевает кость, боль дикая!

— Мальчишки?

— Малыша Коммексо.

Обезумев от боли и ярости, слепо колю навстречу, вложив в удар вес тела – и враг, оттянув меч на себя, не успевает встретить мою атаку. Меч входит в солнечное сплетение горца, одновременно отбросив его назад.

— Разве он живой человек?

— Мы не узнаем этого, пока не увидим его голову, — сказала Бабуля Ветошь. — Иди. Я хочу, чтобы Коммексо погрузился во тьму через два часа.

Противник еще не успел упасть на землю, как его место занимает настоящий фрязь-ландскнехт (несмотря на примерно близкие к габаритам горцев физические кондиции, он обряжен в кричащие красно-зеленые тряпки). Для удара он занес гроссмессер – двуручную саблю со слегка искривленным клинком. Несмотря на то что оружие не получило широкого распространения в горах, недооценивать его не стоит: благодаря смещенному центру тяжести клинок наносит страшные рубящие удары.

Глава 37

Рывком вправо ухожу с линии атаки – но опытный рубака лишь меняет направление удара. Все же я успеваю перекрыться мечом и, крутанув клинок, рублю по горизонтали навстречу с шагом вперед. Противник успевает отпрянуть, пропуская перед собой удар – однако фрязь не «чувствует» камня. Отшагнув и зацепившись за выступ скалы, ландскнехт теряет равновесие, оборачивается – и мой клинок вонзается в его живот.

Любовь и война

Бабуля Ветошь была не единственной, кто имел возможность детально наблюдать за расплодом, скрывавшим под собой Абарат. В самое сердце компании Коммексо, в ее Круглый зал, поступали сведения от бесчисленных механических шпионов, идеальных копий живых существ, начиная с крошечной тигровой вши и заканчивая гигантским рашамассом (напоминавшим помесь кита и многоножки). Их не программировали выискивать величайшие события. Но шпионов Пикслера было так много, что один из них непременно становился свидетелем трагедии или радости, если таковые были.

От горящей боли в правой щеке мутится рассудок и внутри разжигается нестерпимая ярость. Справа на Яруга, бойца моей дружины, навалилось сразу два противника с горскими двуручниками. Отбив выпад одного, он пропускает атаку второго – острие вражеского клинка прорубило висок воина. По-звериному взревев, прыгаю вперед, занеся клинок для удара. Ближний противник успевает развернуться и закрыться блоком, второй рубит по горизонтали навстречу. Ухожу в сторону, нырнув под удар, и на развороте достаю бок врага острием. Противник оседает, зажимая рукой рассеченную плоть, его товарищ бросается вперед, рубанув справа. Встречаю клинок блоком и перевожу атаку, с силой ударив по вражескому мечу. И вновь перевод клинка с одновременным шагом вперед – стремительный рубящий удар отделяет голову врага от шеи.

Однако за все эти годы, что доктор Щипцоверн — чей гений, обращенный к абаратским технологиям, отвечал за реализацию визионерских мечтаний Роджо Пикслера, — наматывал огромные круги на одном из своих антигравитационных дисков, которые несли его, куда бы он ни пожелал, не было ничего столь масштабного, как те события, которые разворачивались сейчас перед ним на экранах. Он наблюдал, как пирамиды Ксуксуса раскрылись, потрясенный, хотя никогда бы этого не признал, силой запрятанных там двигателей. Но это открытие было лишь первым действием спектакля. За ним последовало нечто еще более невероятное: излияние жизненных форм, которых Щипцоверн никогда не видел, которые были скрыты в гробницах, а теперь, словно шесть черных рек, текли к небесам, где сливались в единое море тьмы, затмевая созвездия над Ксуксусом и направляясь оттуда во все стороны: на восток к Балаганиуму, на юг к Гномону, на запад к Вздору, и на север к острову Пайон, где, разумеется, стоял город Коммексо.



Крепость Львиные Врата

Несколько минут Щипцоверн наблюдал за этим, пытаясь разобраться, что же он видит, а потом подозвал ассистентку Каттаз.



Король Когорд

— Как себя чувствует мистер Пикслер? — спросил он.

Говорят, что Валдар, получивший в бою страшную, уродующую лицо рану – фламберг противника развалил щеку до челюсти, навсегда обезобразив молодого человека, – дрался как озверевший горный лев, внося в ряды противника панику. Его двуручник унес в схватке более двух десятков жизней. Сокрушив сородичей – горцев из вражеских кланов, он врубился в ряды лехов, вооруженных лишь легкими саблями, где его цвайхандер не знал себе равных, как и пощады.

— Я только что от него, — ответила Каттаз. — Он говорит, что после «проблемы» чувствует себя хорошо. Так он это назвал, сэр. Небольшая проблема с батискафом.

Щипцоверн покачал головой.

Засада была уничтожена – удар в спину лехов был настолько неожиданным, что сломил всякую волю к сопротивлению. А во время бегства их практически поголовно изрубили – на узких спусках началась давка, враг не смог вовремя отступить. Но даже при этом потери моих бойцов составили до четырех с половиной сотен тяжелоранеными и убитыми – сохранившие мужество лехи встречали атакующих выстрелами в упор.

— Воистину этот человек бесстрашен. Мы едва его не потеряли. — Он вновь взглянул на ширящуюся тьму. — Я собираюсь сообщить ему об этом… об этом явлении. Я был хотел, чтобы мистер Пикслер увидел его своими глазами, когда почувствует себя лучше. Скажи ему, что у нас есть срочная проблема. Минут через десять эта… тьма собирается закрыть город.

Сокрушив засаду, я бросил вперед легкую конницу – занять горный проход до того, как враг организует новую засаду или перегородит завалами в узкой части. Увы, на этот раз противник не пренебрег подстраховкой, и уже на половине дневного перехода от первой засады нас встретила стена вагенбурга из соединенных между собой телег. Противник располагал артиллерией, стену прикрывали многочисленные стрельцы из шляхетского ополчения. Общую численность врага я оценил примерно в тысячу пешцев.

— А что это? — спросила Каттаз.

— Судя по моим записям, это вид живых существ — полагаю, расплод. Они возникли до Времени, а значит, до этих островов. Но то, что мы узнали о них из ископаемых останков, указывает на значительно меньшие размеры, чем величина созданий, которых мы видим сейчас.

Легкую конницу пришлось отозвать. Их сменил пехотный авангард из двух сотен стрельцов и баталии пикинеров, в узком ущелье они смогли построиться прямоугольником в сорок бойцов по фронту и двенадцать шеренг в глубину. Пехота подошла к препятствию ближе к вечеру – тогда же их догнали спешно посланные вперед артиллеристы.

— Генетические изменения?

Несмотря на большую численность орудий (семь единиц), большинство пушек врага были легкими (только три средних) против пяти средних у нас. Так что мои артиллеристы сумели заткнуть противника, потеряв при этом две пушки и разбив часть стены вагенбурга. После чего вперед выдвинулись стрельцы.

— Полагаю, да.

— С помощью науки? Магии?

По фронту они построились так же, как и баталия пикинеров, добившись глубины в пять шеренг. Первая стреляет, вторая готовится к выстрелу, третья, четвертая и пятая перезаряжаются. Как только залп произведен, стрельцы первой отступают назад, уступив дорогу изготовившимся к залпу товарищам, и начинают спешно перезаряжаться. Таким образом, мои воины обрушивают на противника ливень свинца каждые двадцать секунд.

— Возможно, и так, и так. Взгляни на них!

Лехи пытались отсидеться за разбитыми укреплениями, но мои стрельцы подобрались к самому вагенбургу. Противник попытался дать встречный залп, но после артобстрела он не сумел вовремя сорганизоваться – возможно, наиболее ответственные и способные офицеры погибли или были ранены. Стрельцов встретил не очень плотный залп да вразнобой – и мои воины были к этому готовы, ответив на выстрелы лехов многочисленным и дружным огнем.

Он указал Каттаз на экран, расположенный позади нее. Одно из созданий, снимающих этот катаклизм — надувная лиса, — поднялась опасно близко к расплоду, рискуя собой ради запечатления каждой детали увиденного. Расплод воплощал разнообразие: в нем не было двух похожих друг на друга существ. Их головы украшали черные бесчувственные глаза, иногда собранные блестящими кучками, словно зрелые фрукты. У одних были огромные зубастые челюсти, у других — сложные мандибулы. У третьих наблюдались головы обычных мух Иноземья, которые быстро размножились в Абарате, путешествуя между мирами в период взаимной торговли.

Сбив стрелков противника со стены, мои воины сами попытались занять вагенбург – враг среагировал адекватно, шляхта пошла в рукопашную. Однако стрельцы ждали нечто подобное и на контратаку ответили очередным залпом в упор, отбросившим нападавших, и подались назад, чем тут же воспользовались стрелки лехов, открыв на этот раз более организованную стрельбу. Стрельцы понесли потери, но и врагу ответили адекватно, выбив не успевших укрыться противников дружным залпом.

— О, ради Малыша! Только взгляните, доктор Щипцоверн! Эта… эта несет яйца! Как отвратительно. Посмотрите вот на тех… на них кучи личинок… Это какой-то кошмар.

Огневое противостояние привело к потерям с обеих сторон, стрельцы дважды приближались к вагенбургу и дважды откатывались назад, встречая контратаки врага залпами в упор. Наверняка можно сказать, что была выбита и большая часть стрелков противника – и потому стрельцы отступили, уступая дорогу пикинерам.

— Ты правда так думаешь? — спросил Щипцоверн, с отстраненным любопытством глядя на изображение. — Это ведь просто жизнь. Мы не можем судить ее. По крайней мере, я не могу.



— Простите, доктор. Возможно, вы правы. Это всего лишь другие виды живых существ.

Рядовой пикинерской баталии Рузар Вольга

Она собиралась сказать что-то еще, но тут дверь в личные покои Роджо Пикслера отворилась, и вошел великий архитектор.

– Держать ногу! Шаг не сбивать!

— Что происходит, Щипцоверн?

Мерный рокот, создаваемый на марше сотнями одновременных шагов, звучит неотвратимо и грозно. С мрачным удовлетворением отмечаю, что врагу сейчас ой как неспокойно – от этого самого мерного рокота, издаваемого накатывающей на них баталией.

— Я как раз собирался предупредить вас, сэр.

Хотя на деле сердце в груди бьется с бешеной скоростью, это мой первый бой с врагом – тем самым, поднять руку на которого казалось немыслимым всего три года назад.

— Нет нужды. За тобой тоже следят, помнишь?

— Я не знал…

Блик солнца, отразившийся от цельнолитого доспеха, больно резанул по глазам. Пикинеры первых двух шеренг – те самые, которые принимают на себя самый мощный удар врага, – облачены в «полуторный» доспех: добротная кираса, защищающая грудь и живот и стянутая сзади кожаными ремнями, наручи и поножи, глухой шлем, целиком закрывающий голову и оставляющий лишь небольшую щелочку для глаз, и наплечники, от одного из которых, собственно, и отразился предательский солнечный луч.

— Не знал, что некоторые экраны, на которые ты смотришь, смотрят на тебя?

— Да.

— Ну так теперь знай.

«Смертники» (так жестоко мы порой называем этих воистину бесстрашных воинов) вооружены самыми короткими пиками: первый ряд держит их на уровне бедра, второй – на уровне груди. А прикрываю их всех я – боец третьего ряда, вооруженный алебардой и защищенный лишь стеганой кожаной курткой. Некоторые алебардщики каким-то образом урвали себе баклеры – маленькие, но чрезвычайно крепкие щиты, очень удобные в ближней схватке: баклер держит практически любой удар, а кроме того, им можно бить навстречу словно кулаком. Увы, мне такая роскошь не досталась, левую руку прикрывает лишь хиленький дощатый щиток, наспех сбитый деревенским плотником по просьбе отца.

Он закрыл дверь в свою комнату, медленно переставляя усталые ноги, ступил на один из дисков и принял свою обычную позу: сложил руки за спиной, левую в правую, и позволил диску прокатить его по всему залу, исследуя в это время экраны.

Зал был таким огромным, а количество экранов столь велико, что ему потребовалось несколько минут, чтобы пролететь мимо них и вернуться на место, где оставались Щипцоверн и Каттаз. Когда Щипцоверн получил возможность взглянуть на своего наставника вблизи, он забеспокоился. Пикслер выглядел гораздо хуже, чем когда спускался в глубины Изабеллы. Его кожа побледнела, на ней выступили капли пота. Влажные волосы прилипли к черепу.

Пятая и шестая шеренги, наоборот, вооружены самыми длинными пиками – длина копья бойца пятой шеренги зачастую вдвое превосходит длину пики «смертника» и втрое – человеческий рост. Их возможно удержать лишь двумя руками, да и то набирают в эти шеренги самых физически сильных бойцов. Свое оружие они держат не справа, а слева, чтобы не мешать атаке первых рядов: пятая – на уровне бедра и шестая – на уровне груди. Так что на самом деле, как бы ни страшно было двигаться в первых рядах, бойца всегда прикрывает еще три пики помимо собственной, а противника, сумевшего подобраться слишком близко, я всегда могу приголубить ударом алебарды сверху. Ну или же пырнуть его копейным наконечником через плечо товарища.

— Позвольте мне осмотреть вас, сэр. Провести краткий анализ.

— Я же сказал тебе, Щипцоверн. Я в порядке. Никогда не чувствовал себя лучше.

– Алебардщики! Вперед!

— Но ведь вы были в батискафе, когда его захватили реквии.

О нет! Я ждал этой команды, как только увидел стену вагенбурга, но как же страшно выходить вперед! Тут и там валяются тела лехов и наших стрельцов, смерть уже собрала кровавую жатву с обеих сторон и не собирается останавливаться – и от этого становится по-настоящему жутко.

— Да, и я находился ближе к смерти, чем когда бы то ни было. Но реквия — древнее создание, Щипцоверн. Ей не интересно, живет человек или умирает.

– Вольга, остолоп! Вперед! – злым шепотом подгоняет меня Кремень.

— Вы не просто человек, сэр. Вы Роджо Пикслер. Отец Малыша Коммексо.

Ну что же, чему быть, того не миновать…

— Да. Да. И я не собираюсь умирать. Ни сейчас, ни потом.

С еще сильнее забухавшим сердцем (словно кузнечный молот бьет!) я неуклюже, как косолапый медведь, вырываюсь вперед, зацепив кого-то из товарищей. В ответ раздается брань. Ничего, «смертники», сегодня пришел наш черед погибать за вас.

— Никогда, сэр?

Вообще-то даже самые мощные кирасы редко когда выдерживают прямой выстрел самопала, не говоря уже об огнестреле. Да и то по факту в кирасы облачена лишь первая шеренга (единственная, что целиком состоит из ветеранов), во второй используют более дешевый и менее качественный доспех. На самом деле наша смена вполне равносильна перед лицом главной и наиболее жуткой лично для меня опасности – вражеских стрельцов.

— Ты меня слышал, Щипцоверн. Никогда. Будущее принадлежит мне. И это яркое будущее, полное возможностей. Я не могу позволить себе умереть.

Но враг за вагенбургом молчит – в том смысле, что над уцелевшими телегами по-прежнему не показались десятки стволов, извергающих в нашу сторону свинцовую смерть… Нет, не показались. И мы медленно, но уверенно сокращаем дистанцию, разделяющую нас с вражескими укреплениями. Сто шагов… Семьдесят… Пятьдесят… Тридцать… Пятнадцать…

И в тот миг, когда мы уже практически приблизились к вагенбургу, над телегами и между ними наконец-то показались стрелки лехов.

Залп!

— Хотелось бы верить вам, сэр…

Наши стрельцы – две шеренги, занявшие место между шестым и седьмым рядами пикинеров – ударили из-за спины одновременно с врагом, а может, даже на мгновение раньше. И несмотря на то, что мы вплотную приблизились к лехам и залп их грянул в упор, на землю повалилось не так и много алебардщиков – по крайней мере, меньше, чем я ожидал, не более четверти от общей численности шеренги. Не верится – но на ногах устоял и я, лишь что-то горячее обожгло левое плечо да волосы сзади обдало теплым воздухом.

— Но?

– Руби!

— Но расплод, сэр…

В следующий миг я, еще не отошедший от ужаса близкой гибели, в числе первых бросился к сцепленным телегам и обрушил на дерево тяжелый, размашистый удар топорищем алебарды. И еще один, и еще… Несколько секунд я рублю деревянное крепление сцепа как заправский дровосек, охваченный дикой, первобытной яростью загнанного в угол зверя.

— Это и есть они? — равнодушно спросил Пикслер. — Потрясающе.

– Вольга, сверху!!!

— Наши записи говорят…

— Забудь о записях. Они ничего не стоят.

Тень на мгновение заслонила солнце, но, предупрежденный Кремнем, я успеваю вскинуть алебарду и парировать копейное навершие, поймав его в выемку между древком и топорищем. Редкая удача! Металл звякнул о металл, дернув наконечник вправо, рывком отклоняю вражеское оружие и встречным ударом обрушиваю топорище на грудь леха. Тяжелая отдача отзывается в руках – но секира прорубает ребра врага, с жутким воплем опрокинувшегося назад.

— Но сэр, ведь это вы их создали.

– Первая и вторая шеренга – вперед! Прикрывайте алебардщиков! А вы, барсучье племя, рубите проклятые телеги!

— Нет, Щипцоверн. Когда я это писал, я был другим человеком. Тот человек ушел.

— Ушел, сэр?

— Да, Щипцоверн, ушел. Отчалил. Покинул здание. Умер.

Сотник Вагир командует верно – но не так-то и просто доверить свою жизнь даже ветеранам первой шеренги. Оценив наш замысел, лехи густо полезли вперед, ударив в ответ пиками, открыли огонь уцелевшие стрелки. Но и наши стрельцы не зевали и встретили появление врага очередным залпом. Вот только били они поверх голов, и засевшие между телегами лехи отстрелялись безнаказанно.

— Вы выглядите больным, сэр, — сказал Щипцоверн медленно, будто говоря с идиотом. — Но… вы не мертвы. Поверьте мне.

— Ну нет. Большое спасибо, конечно, но лучше я не буду тебе верить. У меня теперь есть советники получше.

Я не сразу понял, почему в груди так горячо и больно – будто в нее вонзили раскаленный прут. Разом стало тяжело держать в руках алебарду, а что самое страшное – дышать… И через мгновение я понял, что случилось.

— Сэр?

— Они поняли, что наши соседи на Горгоссиуме, особенно эта тварь Ветошь… — при этих словах его черты охватила поднимающаяся волна конвульсий, мышцы начали дергаться, и было ясно, что действуют они самопроизвольно, а не по его приказу. — Она собирается отрезать острова от естественного света.

Перед глазами промелькнули родительские лица, лучистые глаза младшей сестренки и нежное, будто обрамленное солнцем веснушчатое лицо Милы – возлюбленной, которой я так и не решился рассказать о своих чувствах. Думал, вернусь с войны героем, приду в ее дом, позову замуж – а уж там ветерану боев с лехами не откажут.

— Откуда вы знаете, сэр? — спросил Шипцоверн.

Какой же дурак…

— Я смотрю на экраны, доктор. Вся эта масса кишащего расплода закрывает небеса. Будет радикальное, даже катастрофическое падение температуры. Метели на островах, где раньше не выпадало ни снежинки. Посевы на полях погибнут. Скот замерзнет. В сельских общинах начнется гибель людей…

Злость, обида, жалость к себе и особенно к родителям – все промелькнуло в единый миг… и погасло. Пороховое облако между телегами рассеялось, и мне открылось рябое лицо моей смерти – нисколько не выразительное, красное от пристрастия к браге лицо толстого шляхтича с выгоревшими пшеничными усами. Он так и не сошел с места, откуда стрелял, и спешно перезаряжал самопал…

— Люди могут зажечь костры, — сказала Каттаз.

Меня охватила дикая, всепоглощающая ненависть. Это все? Все?! И больше ничего не будет?!

Пикслер посмотрел на женщину с откровенным презрением.

– Умри!!!

— Прочь, — сказал он. — Ты меня оскорбляешь.

Ярость придала сил на последний рывок. Прыгнув вперед, прямо на сцеп, я одновременно выбросил алебарду в длинном выпаде, целя копейным навершием в лицо леха. Древко дернулось от удара. И вновь по глазам ударил солнечный зайчик, отразившийся от стремительно приближающегося сабельного клинка…

— Почему?



— Мне не нужны причины. Просто уходи.

Крепость Львиные Врата

— Мистер Пикслер, прошу вас.

— Не хнычь, Щипцоверн. Я знаю, что между вами происходит. Я наблюдал, как ты вьешься вокруг нее. Разве ты не понимаешь, что из-за любви ты выглядишь нелепо? — Он посмотрел на Каттаз. — Ты все еще здесь? Я же сказал — прочь.



Каттаз посмотрела на Щипцоверна, надеясь на помощь, но его лицо было непроницаемым, эмоции оставались скрыты. Она так и не дождалась, что он за нее вступится. Делать этого он явно не собирался.

Король Когорд

— Простите, что оскорбила вас… сэр, — монотонно произнесла она и ушла.

Рубка у вагенбурга была яростной и предельно напряженной, большинство алебардщиков третьей шеренги пали, разрубая стенку из телег. Но наконец сцепы между телегами были прорублены, и алебардщики отступили, дав дорогу бойцам первых шеренг. Последние мощно ударили в борт разъединенных телег вагенбурга – и, поднатужившись, опрокинули их. Второй дружный удар обрушился на днища повозок, тем самым мои пикинеры расширили расстояние образовавшихся в укреплении проходов.

— Значит, Бабуля Ветошь создала себе армию, — продолжил Пикслер, как будто ничего не произошло.

И вновь на моих воинов устремился рой свинцовых пуль, и вновь навстречу вражеским стрелкам ударил залп вышедших вперед стрельцов. После чего ощетинившиеся копьями «кулаки» пикинеров двинулись вперед. Но и враг встал несокрушимой стеной, осознав, что баталия единственно уязвима при сломе строя в проходах.

Какое-то время рубка шла на равных, за лехами было численное преимущество, и дрались они остервенело. Однако когда в бой пошла вторая половина баталии с полноценным прикрытием алебардщиков, сопротивление врага было сломлено, и лехи откатились от разрушенной стены вагенбурга.

— Разве? — спросил Щипцоверн. Его взгляд застыл на экранах, где был один только расплод.

Наконец после третьей, остервенело-яростной контратаки враг отступил – и тут же показал спину, как только стройные ряды пикинеров врубились в смешавшуюся толпу шляхетского ополчения. Разгром довершила своевременно брошенная в бой легкая конница, ждавшая своего часа за баталией и подчистую изрубившая пытавшихся спастись бегством.

После этого боя мы более не встретили ни одной попытки остановить нас в удобном для обороны горном проходе, не обнаружили ни одной засады. Легкая кавалерия вырвалась вперед и на третий день беспрепятственно достигла выхода из Каменного предела.

— Прекрати таращиться на чертовых насекомых. Они — лишь часть ее замысла. Лучше посмотри сюда.

Нас там ждали – в удобных, возведенных еще моими бойцами редутах, развернув многочисленную артиллерию к выходу из прохода. За редутами расположились тысячи крылатых гусар и прочей шляхетской кавалерии, на правом фланге лехов позицию заняла многочисленная пехота. Только на левом фланге, в стороне от наполовину разрушенной крепости они не развернули крупных соединений, ограничившись малочисленной легкой конницей – словом, сюда и бей, вот где ключ к победе!

Он указал на несколько экранов, где показывались записи с легионами заплаточников, маршировавших пугающе четким шагом и поднимавшихся на борт военного корабля, а также живые съемки с тех самых судов, что пробивались сквозь темные воды Изабеллы. Единственный свет, который у них был — лампы на носу кораблей, подобные сверкающим глазам, и множество малых воздушных огоньков холодного сине-белого цвета, летящих рядом, над и позади эскадры.

Разведчики разглядели штандарт Торога на остатках донжона – вышитого на черном полотне серебряного барса, – а немногочисленные дозорные, оставшиеся на стенах, приветствовали их радостными криками и выстрелами в воздух. И все это показалось мне настолько похожим на ловушку, что я попробовал отправить к крепости кого-либо из людей Валдара – в конце концов, лехи заключили союз с рядом горских кланов и могли принять моего разведчика за своего.

— Вы имеете в виду этих тупиц? — спросил Щипцоверн. — Это же заплаточники. Тряпье и грязь! У них нет мозгов. Она могла научить их маршировать, но вряд ли они умеют что-то еще.

— Думаю, она дает тебе увидеть клоунов, которых ты никогда не примешь за солдат. Матриарх в своем роде очень умна, — сказал Пикслер.

Да, если бы мы были на равнине, все получилось бы гораздо проще – но почтовые голуби через горы не летают, и никакими сведениями об обороне замка я, увы, не располагал. Пришлось довериться лазутчику нового союзника. И пока мои кавалеристы укрепляли проход, спешно готовясь к обороне, а основные силы лишь подтягивались к месту возможной схватки, Валдар самостоятельно отправил разведчика – но не в крепость, а в соседние горские деревни. Вскоре верный вождь горцев известил меня о результатах разведки – последний, решительный штурм крепости состоялся за два дня до прибытия моих всадников, и уже в сумерках под конвоем лехов ее покинула немногочисленная вереница уцелевших защитников. После чего из разрушенной крепости не раздалось уже ни единого выстрела… Зато на следующий день в ней кипели работы по уборке многочисленных трупов, активно разлагавшихся на летней жаре.

— Матриарх? Так они ее называют? Хм. Она — психованный пережиток дней империи. Сомнительно, что она знает, какой сейчас год.

Мы не успели. Крепость Волчьи Врата пала.