Не успел Бергарский закончить свою короткую пылкую речь, как вперед подался его спутник:

– Воины Рогоры! Я Феодор Луцик, бывший сотник стражи, верный слуга Аджея Корга, наследника короля Когорда! Кто-то из вас знает меня, кто-то слышал обо мне… Нашу Родину постигла великая беда – с юга в ее пределы вторглось огромное войско Заурского султаната! Мы объединились с лехами, яростно дрались с врагом плечом к плечу, но в итоге были вынуждены покинуть Рогору!!! Кто-то из ваших близких остался за Каменным пределом, кто-то сумел бежать, многие, увы, погибли. Поле перед Львиными Вратами было на три версты усеяно порубленными женщинами, детьми и стариками – враг не знает ни пощады, ни жалости! Мы отомстили врагу, но ведь павших месть не вернет… Теперь же объединенное войско лехов, ругов и рогорцев ждет врага у Багрового поля. Мы заключили союз с ругами, но наших сил все равно недостаточно, чтобы остановить врага! Так помогите истинному королю Республики подавить ракош – и он поведет на помощь королю Аджею тысячи лехских воинов, еще не забывших о чести и воинском мужестве!!!



Королевский дворец



Эдрод Бурза, командир гарнизона рогорцев

Идя по коридорам к королевским покоям, где обитает Якуб, я думаю только об одном: как же долго я ждал.

Как же долго я ждал! С того самого момента, когда узнал о смерти брата, предательски убитого одноруким выродком! Все это время он был рядом, и все этом время я грезил местью, наяву видел, как вонзаю клинок в хлипкое лехское тело… Но герцог Золот неотступно находился рядом с этим жалким подобием монарха, предающего с той же легкостью, с какой делают глоток воды, и, по сути, виновного в смерти моего брата не меньше, чем убийца. Если вдуматься, последний всего лишь выполнял отданный приказ – что, впрочем, нисколько не уменьшало мою ненависть к нему и собственную жажду мести.

Но вот и двери в королевские покои. Пятеро дежуривших у них лехов взялись было за сабли, но тут же отпустили рукояти клинков под дулами наведенных на них огнестрелов.

– Открывай!

Телохранители Якуба в нерешительности мнутся. Что же, я не гордый, открою сам. Резко шагнув к хлипкой, не являющейся серьезной преградой двери, одним ударом ноги выношу замок, резко распахивая створки.

– Именем короля!!!

Все находящиеся в зале оборачиваются в мою сторону, и я замечаю в их глазах нарастающий ужас: за мной в помещение быстро вбегают стрелки, сноровисто выстраиваясь вдоль стены и наводя оружие на благородных шляхтичей. Судя по всему, Якуб в очередной раз пытался договориться с заложниками-магнатами о прекращении ракоша на выгодных для обеих сторон условиях и сохранить за собой престол. Говорят, он уже давно сторговал наши головы и ждал лишь удобного момента, чтобы сдать нас всех, его недавних защитников, под топоры лехских палачей. Хм, какова ирония – именно благодаря тому, что уже бывший король разместил воинов хоругви Золота во внутреннем периметре дворца, никто из них не знает, что престол-то уже тю-тю, ушел из-под носа.

Первым в себя приходит сам Якуб:

– Что вы себе позволяете?! Это что за произвол!!! Я требую…

– Требовать ты будешь у своей жены, и думается мне, даже она тебе ничего не даст, ничтожество! – Мой голос звенит от переполняющей меня ярости и торжества. – Именем короля Эдрика Бергарского я приказываю вам, ваше величество, – его титул я произнес с самыми унизительными, издевательскими интонациями, – сдать монаршие регалии и добровольно сдаться в плен.

– Что?! – У Якуба глаза полезли на лоб. – Что это значит?! Измена?! Страж…

Как я и ожидал – и как я того хотел, – подрастерявший здравый смысл бывший король Республики сделал неправильный выбор. И я тут же этим воспользовался, со свирепой усмешкой негромко произнеся:

– Огонь.

Залп двух десятков огнестрелов раздался в закрытом пространстве зала оглушительно громко – так что даже зазвенело в ушах. Якуб упал, получив сразу три ранения в грудь, погибли все заложники, ненавистные нам магнаты. Уцелело лишь несколько телохранителей и Золот, до того стоящий возле короля и в кого я запретил стрелять. Нет, его жизнь принадлежит только мне!

Со звериным ревом бросаюсь вперед, чуть ли не прыжками сближаясь с противником. Ошарашенный происходящим герцог все же успевает выхватить тяжелую шпагу здоровой правой рукой и выбросить ее вперед в безупречном длинном уколе. Но, с силой ударив кылычем по вражескому клинку, я буквально отшвыриваю его в сторону и тут же обратным движением кисти рублю навстречу, целя в шею.



Варшана, Королевская площадь



Войтек Бурс, десятник кирасир

Бергарскому и Луцику пришлось ждать ответа сравнительно долго, не менее часа. Я уже начал всерьез волноваться, ведь в городе все еще идет бой с мятежниками. И хотя по пути в столицу наш отряд увеличился едва ли не вдвое, а в Варшане под знамя героя Бороцкой битвы стали стекаться все недовольные ракошем и до того воздержавшиеся от выбора стороны, помощь рогорского гарнизона, занявшего дворец, была бы нам весьма кстати.

Но вот ударили барабаны, ворота замка распахнулись, выпуская ровные ряды стрельцов, равномерно растекающиеся по обеим сторонам от нас. Некоторое время спустя из них показалась нетвердо ступающая женщина, очень осторожно несущая что-то на вытянутых руках.

По мере ее приближения мне удалось разглядеть, что она статная и черноволосая, по-дворянски белокожая и очень, очень красивая. И потому я не сразу разглядел, что в руках женщина несет корону! Неужели я вижу саму королеву?!

Вот она поравнялась с Бергарским, что-то произнесла. В глаза бросилась мертвенная бледность супруги бывшего монарха, что объясняет ее нетвердый шаг: видимо, совсем недавно королева пережила какое-то сильное потрясение. Может быть, это как-то связано с тем, что корону она принесла, а вот Якуб Вазга так и не показался из ворот дворца? О, я хотел бы взглянуть – а еще бы плюнуть! – в глаза этому вероломному трусу!

В следующее мгновение Бергарский торопливо соскочил с коня, набросил свой плащ на плечи начавшей дрожать крупной дрожью женщины и мягко привлек ее к себе. Королева тут же затряслась в безмолвных рыданиях, крепко прижимаясь к груди прославленного воина. Н-да, судя по совершенно мужскому жесту, каким недавний герцог набросил на нее плащ, по тому, как нежно приобнял по-детски непосредственно прильнувшую к нему королеву, приставка «бывшая» к ее титулу в обозримом будущем вряд ли применима.

Наш воевода Феодор, словно смущаясь разыгравшейся перед его глазами сценой, развернул коня в нашу сторону и негромко позвал:

– Десятник Бурс!

Я направил жеребца вперед легким ударом пяток в бока.

– Слушаю, воевода!

Феодор смущенно обратился к Бергарскому:

– Ваше величество… Вот надежный человек, про которого я говорил.

Бергарский поднял на меня глаза, в них тут же промелькнуло узнавание.

– Ага, кирасир… Помню, помню тебя в битве у Ельчека, ты славный воин. Вот, возьми. – Король протянул мне запечатанный свиток, по-прежнему крепко прижимая к себе все еще всхлипывающую женщину. – Это очень важное послание. Бери сколько нужно заводных коней и вместе со своим десятком скачи на юг. Это послание очень важно, и его необходимо как можно быстрее доставить…



Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы

Софии де Монтар

Бой затих к вечеру, когда на королевскую милость Бергарского сдались последние участники ракоша. Н-да, если против крайне непопулярного Якуба у них еще что-то могло получиться – и ведь получилось бы, если бы не моя идея освободить пленных рогорцев! – то против героя Бороцкой битвы у мятежников шансов не было. Уже днем в столицу прибыли гонцы от гвардии, а вечером в Варшану вступили первые отряды гусар, твердо решивших поддержать нового монарха.

Еще не отгремели в городе залпы огнестрелов, не отзвенели жаркие сабельные схватки, кровь Якуба еще не смыли с дворцового паркета, а Бергарский уже объявил о помолвке с Софией! Похоже, красота королевы тронула сердце старого воина – и кто знает, глядя на нее раньше, не предавался ли вчерашний герцог фривольным мыслям и желаниям? Хотя в его поступке есть и вполне рациональное зерно: королева после смерти мужа еще какое-то время сохраняет статус монарха, а брачный союз с ней добавляет законности собственной власти.

Что же касается Софии, то ее решение для меня прозрачно: не так давно она была готова умереть королевой, а сейчас ей выпал шанс на дальнейшую жизнь в статусе ее величества. Но Софию можно понять и как женщину – ведь даже престарелый Эдрик Бергарский является мужчиной в значительно большей степени, чем слабовольный Якуб. И в качестве подтверждения своей любви она выделила королю эскорт из собственных телохранителей, поставив во главе их меня. С ее слов, она выделила меня за мою верность и воинское умение. София буквально заклинала сохранить для нее жениха в походе против заурцев! Впрочем, отчасти я рад был новому назначению и возможности поквитаться со старым врагом.

А еще, как бы постыдно это ни звучало, я был рад трагедии в семье княгини – хотя княгини ли теперь? Да, ужасно радоваться чужому горю – рогорцы Бергарского принесли скорбную весть о героической гибели ее супруга Торога, – но ведь теперь у меня появился пусть призрачный, но шанс, и я просто не могу не воспользоваться им! Ведь если я сейчас даже не попытаюсь, то никогда уже не прощу себе собственного бездействия!

Лейра нашлась в своем излюбленном месте – у родника-фонтана в искусственном саду. Сейчас она была с малышом, тревожно спящим на ее руках, и, хотя приближаясь к женщине, я не слышал всхлипов и плача, не видел дрожащих плеч, одного взгляда на отстраненное, заплаканное лицо было достаточно, чтобы понять, как тяжело на самом деле приходится княгине. Признаться сейчас в собственных чувствах было бы нелепо, и я, с трудом проталкивая слова, произнес:

– Я пришел попрощаться, госпожа. Завтра утром король выступает на юг, сражаться с заурцами… Я помню ваши слова об истинном предназначении в судьбе воина и надеюсь, что с честью послужу славному делу борьбы с общим врагом. Я… я очень сочувствую вам.

– Не стоит.

Бесцветный голос княгини окончательно раздавил во мне всякое желание говорить с ней сейчас, когда она в глубокой скорби. Ей нужно пережить свое горе в одиночестве. После неловкой паузы я смог выдавить из себя лишь нетвердое:

– Прощайте, Лейра. Надеюсь, в вашей жизни все образуется.

С горькой усмешкой она ответила:

– Боюсь, если это когда-нибудь и случится, то очень и очень нескоро… – И чуть потеплевшим голосом добавила: – Берегите себя, Серхио.

– И вы себя, Лейра…

Почувствовав в интонациях женщины намек на участие и неравнодушие ко мне, я чуть не решился все же объясниться, но в конце концов сумел лишь на прощание произнести с любовью и нежностью, как хотел бы обращаться к ней каждый день. И кажется, она поняла это, по крайней мере, в ее глазах промелькнуло что-то такое… такое… Промелькнуло и пропало.

Не сегодня.

Глава 2

Багровое поле, правый фланг склабинского войска



Король Аджей Корг

Барабаны… Рокот сотен, тысяч барабанов раздается задолго до появления заурского войска, предвещая приближение врага. Их мощный гул отражается в сердцах построившихся бойцов страхом, неуверенностью, сомнениями… Нет, лица моих пикинеров, потерявших свой дом и близких – родные большинства из них так и остались за горным хребтом, – исполнены мрачной решимости. Они уже не раз сходились лицом к лицу с врагом, бились и побеждали. Всего три месяца назад слабо обученная и плохо вооруженная толпа, сейчас же – монолитный строй ветеранов, где все без исключения матерые бойцы, закаленные в битве.

Нет, мы не прогнемся и не отступим – но как поведут себя в бою руги? Сколько воинов Ромоданского имеют реальный боевой опыт? Сколько из них способны ломать свой страх усилием воли, являя истинно воинское мужество? И чем отразилась в их сердцах весть о практически трехкратном превосходстве врага?!

Вспоминать выражение лица воеводы в момент доклада дозорных даже как-то страшновато – его исполненный ярости взгляд чуть ли не прожег во мне дыру. И только безмерное изумление пополам с растерянностью, отразившиеся на моем лице, несколько поумерили его пыл. А ведь поначалу князь всерьез считал, что мы с Бергарским приукрасили свои подвиги, набивая себе цену, – и тем самым ввели полководца в заблуждение насчет реальной численности врага! Но оставшаяся часть доклада дозорных, сумевших взять языка, расставила все на свои места: к заурцам прибыл вспомогательный корпус, практически полностью перекрывший понесенные потери.

Что же, как оказалось, я не лгал – только от этого не легче. Уверенный в своих людях и крепости подготовленной нами позиции воевода не стал снимать с севера мощный заслон в восемь тысяч воинов. Григорий Романович решил подстраховаться на случай неудачи Эдрика. Нет, конечно, он тут же отправил гонца товарищу воеводы, вот только прийти к нам на помощь они вряд ли успеют. А значит, четырнадцать против тридцати семи – таков расклад перед боем.

Перекопанный, отлично укрепленный редутами центр поля заняли приказы в пять сотен стрельцов – по одному на каждое из семи укреплений. Все пространство перед ними перекрыто гиштанскими рогатками, расположенными по самой бровке глубокого рва.

Левый фланг держит солдатский мушкетеро-пикинерский полк, правый – мои пикинеры и смешанный отряд стрельцов, рогорцев и лехов. Перед нами нет рва, а за спиной редутов, все укрепление состоит из гиштанских рогаток. Я предлагал воеводе подготовиться к обороне так же, как мы в свое время укреплялись у Ельчека, но князь решил сохранить возможность для маневра своей многочисленной латной конницы.

Вся легкая артиллерия придана пехотным подразделениям в поле, на порядок усилив крепость нашей обороны, а вот среднюю и дальнобойную князь развернул на невысоком холме – какая-никакая, а высота! Здесь же встали три тысячи пешцев-лехов вместе с моим отцом и… братом, здесь же расположена ставка воеводы. У самого подножия холм прикрывают справа – крайний редут, слева – ряды пикинеров. По сути, самое защищенное место, вот только я уверен, что и атаковать высоту будут усиленно.

Панцирная конница сосредоточена второй линией на флангах, причем за нами держатся четыре рейтарских полка по пять сотен всадников в каждом. Неплохое подспорье на случай, если нас все-таки потеснят. Одним словом, крепко и надежно, и против двадцати – двадцати пяти тысяч заурцев мы бы наверняка сдюжили. Да кто же знал, что у мамлеков еще один корпус в запасе имеется!

– Сколько же их!..

От невольного возгласа, раздавшегося позади, меня будто обдало морозом по коже. И ведь действительно, собранное в единый кулак заурское войско буквально заполнило все пространство впереди – так что не видно горизонта. Огромная, колыхающаяся темная масса пехоты и всадников врага, над головами которых возвышается целый лес копий, знамен и бунчуков, неотвратимо наползает на нас, словно буйствующая стихия.

И одно лишь это зрелище сокрушает сейчас мужество наших воинов.

Переживем ли мы этот день?!



Беркер-ага, стамбу агасы

– Каковы мысли моего первого советника, уважаемого командира корпуса ени чиры?

Голос у Нури-паши сухой и отстраненный, взгляд холодный и даже немного пренебрежительный. Ну что же, наш тонкий стратег вынужден старательно играть роль бесконечно уверенного в себе полководца, для которого противник – только прах под ногами, а самые близкие и доверенные люди – челядь, чье мнение спрашивают, лишь отдавая дань традициям.

А причина лицедейства обычно прямого и особо никого не стесняющегося сераскира сидит у дальнего угла шатра – со скучающей, исполненной реального презрения миной. Да, запросив вспомогательный корпус, Нури-паша как-то подзабыл, что командиром его поставили родственника султана по материнской линии, Мустафа-пашу.

Благодаря родственным связям с самим султаном Мустафа занимал в столице довольно высокое положение и много о себе мнил, хотя ничем выдающимся, на мой взгляд, не выделялся. Нет, далеко не дурак, но уж точно и не мудрец – да и умным, разумным человеком я бы его не назвал. Ибо, поддавшись могучему давлению окружающей его лести и роскоши, Мустафа позволил покорить себя гордыне и тщеславию, превратившись в мерзкого сноба – но при этом не лебезящего перед султаном. Султан же, не особенно одобряющий проявления подобной «независимости», или предпочитал не замечать родственника, или старался под любым благовидным предлогом сослать его в провинцию или в действующую армию. Высшая награда для многих военачальников – командование отдельным войсковым корпусом – для Мустафы является всего лишь очередной ссылкой.

Что еще можно сказать про родственника султана? Не самый последний трус, но и храбрости от него ждать не приходится, не самый последний подлец, но при случае в спину ударит без лишних сомнений. Словом, один из многочисленных представителей вырождающейся знати природных мамлеков, некогда славившихся своей честью, доблестью и воинским искусством, – но и не самый худший из них. Родись он в другой семье и начни свой путь со службы в ени чиры, и, как знать, может, вел бы сегодня орту в чине чорваджи-баши. А так… Под ногами не путается, и то ладно.

– Склабины повторяются, даже поле боя выбрали похожим на место нашей прошлой битвы. Но в этот раз их позиции явно слабее… Жесткая оборона в центре вряд ли преодолима при текущей расстановке войск. Но в то же время такое построение весьма уязвимо!

Посмотрите на поле – каждый редут прикрывается огнем соседей и пользуется их защитой, кроме крайних, прижатых к флангам. На правом стоят рогорцы – нам давно знакомы как их стяги, так и боевые качества: эти будут стоять намертво. На левом построились руги, по внешнему виду – или кондотта ландскнехтов, или выученный на их манер отряд пикинеров. А вот на стыке фланга и центральных укреплений расположена высота с артиллерийскими батареями, казалось бы – самая защищенная и сильная позиция войска врага… Но это только на первый взгляд.

Самая большая ошибка вражеского военачальника – он практически лишил свою пехоту свободы маневра. Мы можем ударить на левый фланг и всеми силами атаковать редут у холма – стрельцы из соседних укреплений не смогут прийти им на помощь. А коли все же попытаются, так мы или имитируем атаку на опустевшее укрепление, или – а почему бы и нет? – действительно его захватим.

– И какими силами стамбу агасы предлагает атаковать?

Голос Нури-паши звучит все так же отстраненно – и даже я, человек давно его знающий, не могу понять, одобряет сераскир мою идею или нет. Впрочем, все равно – ведь я предлагаю единственный успешный вариант действий.

– Не стоит забывать, что на холме расположена большая часть артиллерии склабинов. Если не уменьшить число их пушек, то наша атака бессмысленна. Нет, я думаю, что начать нужно огнем дальнобойной осадной артиллерии – у врага наверняка нет пушек, способных ответить ей на равных. Под ее прикрытием выдвигаем вперед батареи тяжелых орудий – тех, что калибром чуть меньше, – и ровняем холм с землей. Да, эти пушки окажутся в зоне досягаемости огня противника, но ведь у нас больше орудий, а топчу Ибрагим-бея знают свое дело как никто другой.

Лишь легкая улыбка, скользнувшая по губам командира корпуса топчу, да отвешенный им вежливый полупоклон – вот и все, чем старый товарищ позволил себе ответить на столь приятную ему похвалу. Но что поделать, все командиры следуют примеру Нури-паши, старательно копирующего привычку родственника султана держаться холодно и отстраненно. Хотя дело скорее не в Мустафе, а в охватившей столицу чрезмерной спеси.

– Как только мы заткнем пушки врага, а случится это, думаю, не раньше чем через пару-тройку часов, азепы пойдут в атаку. Контрбатарейная борьба сожжет большие запасы пороха, поэтому расстрелять оставшуюся без прикрытия пехоту левого фланга мы не сможем. Но дать залп-другой, чтобы смешать ряды врага, вполне возможно. Кроме того, стоит обработать крайний редут огнем мортир, дабы ослабить резвость его защитников. Азепы будут атаковать под прикрытием четырех орт ени чиры – их огневой поддержки хватит, чтобы прижать стрелков склабинов. Думаю, две тысячи азепов сумеют захватить редут, еще тысяча воинов разобьет хлипкие укрепления левого фланга. После чего они меняют направление атаки и поднимаются на холм. А вот наемников, или подражающих им копьеносцев ругов, сокрушат две тысячи сипахов из пришедшего к нам на помощь корпуса Мустафы-паши. Надеюсь, почтенный светоч мудрости, Нури-паша, согласен с ходом моих мыслей?

Сераскир сверкнул глазами, выдавшими охватившие его чувства, но голос сохранил ровным:

– Я согласен. Прибывшие воины еще не побывали в бою. А предложенное есть шанс отличиться и явить перед лицом войска свою истинную храбрость!

Ого! А Нури-паша не подкачал, сразу воспользовался моей подачей и продемонстрировал собственное главенство! Впрочем, и он и я внутренне напряглись, ожидая реакцию Мустафы, – но ее не последовало, словно родственнику султана вовсе не до нас, и он дико скучает, коротая время в нашем обществе. А ведь, возможно, так оно и есть…

– Атаку тяжелой кавалерии стоит поддержать хотя бы тысячей делилер, что пойдут второй линией. Одновременно с ними холм атакуют все имеющиеся в нашем распоряжении сотни серденгетчи, их задача – захватить высоту. Атаку «сорвиголов» усилят орты ени чиры, а за ними поднимутся топчу с пушками… За позициями склабинов можно различить кавалерию – с холма огонь нашей артиллерии смешает их ряды.

– Разве вы только что не говорили, будто бы пороха останется слишком мало? – впервые за все время совета подал голос Мустафа-паша, с этакой пренебрежительной ленцой.

Чуть похолодев внутренне, я ответил все так же спокойно и уверенно:

– Зная ругов, я готов предположить, что в их распоряжении имеется тяжелая конница. Собственно, мы столкнулись с латными всадниками еще в Рогоре, так что да – я уверен, что у склабинов есть панцирная кавалерия. Ведь иначе они бы перекопали все поле, а не только центр – рассчитывают ударить на флангах! Но на левом им будет мешать собственная пехота, что рано или поздно – а я думаю, скорее всего, рано – окажется смята и побежит. А против правого мы выставим целых шесть орт ени чиры и десятка три легких пушек… Атаковать такое количество стрелков кавалерией безумие – а если они на него и решатся, пять тысяч сипахов Гасан-бея будут ждать их атаки.

Последний энергично кивнул, поддерживая сказанное мной.

– Что касается запасов пороха: тратить его на пехоту, пусть даже пикинеров, слишком расточительно. А вот уничтожить с его помощью ударную силу врага, тяжелую кавалерию, вполне уместно. Заняв холм, разместив на нем собственную артиллерию и отогнав огнем пушек тяжелую кавалерию, мы сможем окружить редуты и правый фланг. И пехота склабинов будет вынуждена или сдаться, или прорываться с боем под нашим огнем – через поле, где есть маневр для кавалерии. И я уверен, что они не вырвутся!

Я разгорячился, словно уже видя, как бегут стрелки склабинов, как гибнут они под копытами акынджи и делилер, как рубят их саблями наши всадники… Судя по одобрительной ухмылке Нури-паши, ход моих мыслей ему понравился.

– Твои рассуждения свидетельствуют о твоей мудрости, Беркер-ага. Впрочем, я выслушаю всех, ибо слова каждого моего соратника ценны! – Он картинным жестом обвел рукой всех собравшихся в шатре, но от меня не укрылся быстрый одобрительный взгляд чуть потеплевших глаз сераскира.

Думаю, особенных изменений в мой план битвы не последует.



Седьмой редут



Тимофей Кольцо, сотник стрельцов

– Огонь!!!

Дружный залп двух десятков стрельцов сливается с залпами бойцов соседних сотен. Пытающиеся доломать рогатки заурцы во множестве падают в ров, поймав свинцовые «подарки». В очередной раз…

– Садись!!!

Ответный залп с обратной стороны рва не столь эффективен: большинство пуль, посланных ени чиры, вонзились в земляные, укрепленные деревом стенки или просвистели над головами успевших спрятаться стрельцов. Лишь малая их часть настигла самых нерасторопных воинов. В ответ ударили ядра наших легких пушек.

Но вслед за вражеским залпом из рва поднялась еще пара сотен заурцев, с утроенной силой начавших крушить рогатки. И прежде чем бойцы очередной шеренги поменялись с разрядившимися товарищами, прильнув к проемам в стене, враг успел прорваться за первый ряд укреплений.

– Огонь!

И вновь воины врага падают. Но в этот раз часть их встает, как только редут заволокло пороховым дымом, – догадались, стервецы, что нужно успеть залечь! А следом за ними ров минуют новые сотни…

– Садись!!!

После огня ени чиры происходит очередная смена, и к пяти проемам встает два десятка моих стрельцов – по четыре на каждый. Меняются шеренги без команд: перезарядился – вперед!

– Огонь!

Дружный залп всего сотни воинов сметает большинство прорвавшихся за поломанные рогатки – но есть и продолжившие свой остервенелый бег. А мне вновь приходится что есть силы кричать: «Садись!!!» – ведь именно по моей команде бойцы укрываются за стенкой.

– Огонь!

Самые шустрые заурцы уже успели пробежать половину пути от гребня вала до стены. Залп остудил их пыл, но за спиной прорвавшихся уже беспрерывным потоком поднимаются из рва свежие силы.

– Садись!

– Картечью… Бей! – Могучий голос головы нашего приказа раздается над редутом, перекрывая отчаянный крик заурцев и грохот частых выстрелов. Ему вторит залп орудий, сметающий порядки атакующих врагов. В ответ раздается многоголосный вой покалеченных.

– Приготовить секиры и сабли!

Да, голова прав – несмотря на жуткие потери, заурцы прорываются вперед словно одержимые. По совести сказать, мне такого видеть не доводилось, похоже, мы действительно вскоре скрестим клинки в ближнем бою.

– Третья, четвертая и пятая шеренги – в тыл, перезаряжаться, стрельба без команды! Первая и вторая – огонь!

Очередной залп приходится практически в упор по подбежавшим к укреплению заурцам, сбивая их с ног. Еще одну волну врага буквально сносит повторным залпом картечи. Но уже через несколько секунд их сменяют десятки бойцов, прорывающихся к редуту и не оставивших нам времени на перезарядку.

– Секиры!

Стрельцы подняли над головами бердыши, готовясь обрушить широкие топорища на головы заурцев, – и враг не заставил себя ждать, показавшись над проемами. В ту же секунду раздалось дружное хекание моих воинов, и секиры обрушились на головы врага.

Первая волна атакующих была сбита ударами бердышей – мои воины трудились как заправские лесорубы, и вскоре земля под их ногами стала скользкой от крови и мозгов. Во многих местах остались лежать отсеченные конечности противников – сабельные блоки не могут остановить тяжелых ударов секир. Но вскоре заурцы приноровились к нашему оружию, значительно более короткий, чем та же алебарда, бердыш неспособен тягаться с пиками. Осознав это, враг пустил вперед копейщиков, и последние легко отогнали стрельцов от защищаемых ими проемов. Немногие бойцы, пытающиеся состязаться с врагом, коля навстречу заостренными подтоками древков или остриями топорищ, вскоре пали – в подобном противостоянии длина играет решающую роль.

– От стены отошли, и садись! Три шеренги… Бей!!!

Отбросив защитников от стены, заурцы попытались плотным валом прорваться внутрь укрепления сквозь проемы – и поплатились за это, нарвавшись на огонь в упор.

– Руби!!!

Стрельцы первых двух рядов, распрямившись после залпа товарищей, набросились на перелезших стену заурцев – но последние прут вперед, несмотря на потери.

Неожиданно слева от меня через гребень стенки перелез вражеский воин, через секунду за ним последовал его товарищ. Я почему-то не думал, что враг будет прорываться через высокую часть стены, когда для того в ней есть удобные проемы, и потому на мгновение растерялся. Но оба заурца поспешили атаковать не заметивших угрозы стрельцов у проема, ударив сбоку, и я оказался единственным, кто мог бы им помешать. Не раздумывая, я бросился им навстречу, покрепче сжав в руках древко секиры.

Ближний ко мне враг, следующий вторым, развернулся и уже вскинул саблю, купившись на занесенный для удара бердыш. Но, рывком опустив топорище влево, стремительно рублю снизу вверх, подсекая ногу заурца. Враг падает с распластанным бедром, предупреждая товарища истошным воплем.

Но тот уже бросился ко мне, ловко рубанув саблей. Подставив под удар древко, отпрыгиваю назад, разрывая дистанцию. Коротковат бердыш-то против кылыча, и не особо удобен, коли держать обеими руками… И потому, крепко упершись левой ногой в землю, я стремительно колю заостренным концом топорища навстречу атаки врага. Рванувшийся вперед заурец буквально насаживается грудью на сталь, а через мгновение я ловлю отблеск его сабли, продолжившей рубящий удар, устремленный к моей шее.



Князь Ромоданский, ставка воеводы

Григорий Романович внимательно следил за битвой, поднявшись на бровку разбитого орудийного капонира. Он уже давно и ясно понял, как будет действовать враг – концентрировать силы в месте прорыва, не пытаясь раздавить оборону по всему фронту баталии. И его это вполне устраивало.

Воевода лишь усмехнулся, наблюдая, как картечный огонь и дружные залпы стрельцов седьмого редута выкашивают ряды атакующих. Судя по количеству трупов, перед укреплением погибло уже не менее двух тысяч азепов. Правда, сейчас заурские воины прорвались за земляные стены, и сколь бы ни были мужественны его защитники, без помощи их сомнут.

Но если враг рассчитывал, что сумеет перебить гарнизоны редутов поодиночке или беспрепятственно ворвется на холм, смяв две тысячи лехов-защитников, то он круто ошибся. Воевода прекрасно понимал уязвимость статичной обороны, а потому заранее все рассчитал.

Например, при штурме любого из редутов в считаные мгновения на помощь товарищам может прийти целый стрелецкий приказ. Как это сделать, не ослабляя обороны? Да легко. Вот сейчас он отдаст команду, и сотня воинов первого укрепления выдвинется к второму, ослабив собственный гарнизон на пятую часть. В тот же миг из второго к третьему пойдет уже две сотни – но ведь приказ восстановит силы благодаря помощи соседей. Одновременно с этим третий редут покинет уже три сотни воинов, четвертый – четыре, гарнизон пятого целиком перейдет в шестой, а приказ из пяти сотен воинов, что занимал до того шестое укрепление, всей мощью ударит во фланг атакующим седьмое… И если кто-то думает, что огонь пятисот стрельцов не проложит им дорогу сквозь ряды многочисленных азепов… он глубоко заблуждается. А уж тысяча воинов, засевших в редуте, отразит и десяток вражеских атак.

Или, быть может, враг рассчитывает смять левый фланг лихой кавалерийской атакой? Не для того ли азепы, во множестве погибая под залпами мушкетеров, ломали рогатки, а после разом отступили? Неплохо задумано, но ведь заурцы уже выдали направление главного удара, что, впрочем, весьма предсказуемо – ведь сей холм есть господствующая высота над полем битвы. Так что солдатский полк по мере продвижения противника к ставке займет оборону прямо перед ней. И если у сипахов еще оставался призрачный шанс лихой атакой прорваться сквозь ряды пикинеров, в чем князь сильно сомневался, то у пехоты врага его и вовсе нет. Не тягаться не знающим строя азепам-копьеносцам с великолепно выученными бойцами баталии. В крайнем случае, если враг бросит в бой всю пехоту, можно перекинуть сюда и рогорских пикинеров – те уже имеют богатый боевой опыт и в драке точно не подведут.

А фланги… А что фланги? Григорий Романович для того и разместил свою многочисленную тяжелую конницу на крыльях войска, чтобы использовать ее в ключевой момент битвы. Но если что, закованные в добротные кирасы рейтары встретят врага самопальным залпом, а после крепко ударят лоб в лоб, умело орудуя пиками и палашами. Да и витязи, пусть и облаченные еще в дедовские кольчуги и панцири, не уступят в ближнем бою сипахам. Среди них много лучников, есть воины, вооруженные самопалами и даже короткоствольными кавалерийскими огнестрелами с кремневыми замками. Если что, на один хороший залп их хватит. А уж там в бок заурской коннице, если та рискнет атаковать, ударят уцелевшие пушки.

Да, артиллерийскую дуэль ругские пушкари проиграли вчистую… Впрочем, не из-за худшего качества орудий или недостаточной выучки артиллеристов – пожалуй, они даже превосходили заурских топчу в точности огня и скорости зарядки пушек. Нет, за три часа беспрерывной стрельбы враг сумел подавить большую часть батарей лишь за счет своей многочисленности, неся притом едва ли не в полтора раза большие потери – это уже не говоря о количестве затраченного пороха. Причем воевода сумел переиграть противника, и, когда заурцы выдвинули вперед мортиры для обстрела редутов, по ним открыли огонь две молчащие до того замаскированные батареи дальнобойных пушек. Топчу бежали, а на холм обрушилась очередная порция бомбических ядер.

Лехи – защитники холма и воевода со своей свитой пережидали ураганный обстрел врага в специально вырытых для того узких, извилистых апрошах. И даже когда случайные бомбы залетали в траншеи, от их взрывов гибли считаные единицы. Теперь же, когда обстрел высоты практически закончился, Григорий Романович поднялся на самую ее вершину, чтобы умело руководить битвой.

Иногда роковая случайность решает исход целых сражений, а то и войн, определяет судьбу государств. Всего одно бомбическое ядро, выпущенное наудачу из тяжелого осадного орудия в сторону холма, ударило в земляной гребень прямо у ног воеводы, сбросив его в капонир. Верные офицеры свиты и знаменщики бросились к князю, кто-то уже схватил ядро, в надежде вырвать из него деревянный запал. Ему не хватило всего доли секунды, чтобы осуществить задуманное и спасти всех, в том числе и свою жизнь. Но не хватило – и тяжелый снаряд с грохотом разорвался, погубив не только мужественного и мудрого полководца, но и знаменщиков, с помощью которых он осуществлял руководство битвой.



Господствующая высота, боевые порядки лехов



Алпаслан – Аджей Руга

С гибелью воеводы все пошло кувырком – многотысячное, отлично обученное ругское войско потеряло управление и лишилось четкого руководства, чем не преминули воспользоваться мои бывшие соратники. На помощь многочисленным азепам, штурмующим седьмой редут, пришли ени чиры. Поддержка «новой пехоты» решила исход схватки. Мужественно сражающиеся стрельцы все, как один, пали на стенах укрепления.

Между тем помощь обреченным воинам так и не пришла. Без команды воеводы и сигнала знаменщиков остальные приказы не решились идти на выручку гибнущим товарищам. Понимая уязвимость высоты без опоры на редут, отец сумел отправить вестовых к стрелецким головам. Но в воцарившейся со смертью Ромоданского неразберихе нужных людей нашли далеко не сразу, а найдя, еще долго убеждали растерявшихся офицеров выполнить приказ незнакомого лехского командира. В итоге сотня стрельцов первого редута начала свой путь в те самые мгновения, когда погибали последние защитники седьмого. Тем не менее стрелецкий приказ шестого укрепления попытался отбить редут – и с большими потерями был отброшен кинжальным огнем ени чиры и картечью трофейных пушек.

Левый фланг был ожидаемо атакован тяжелой конницей сипахов. Удар лучших всадников из числа мамлекской знати был страшен и развалил бы иной строй ландскнехтской баталии, но благодаря картечи легких пушек и залпам мушкетеров ругские пикинеры устояли. Правда, острие бронированного клина сипахов рассекло фалангу аж до восьмой шеренги, но завязло в последних двух рядах, окончательно потеряв скорость. Закованные в броню витязи надежно подпирают порядки десятой шеренги пикинеров и готовы вступить в схватку в любую минуту. Я уверен, что они даже жаждут этого! И еще я уверен, что левый фланг устоит – вот только вряд ли солдаты мушкетеро-пикинерского полка сумеют прийти к нам на помощь. А ведь вскоре она потребуется: к подножию холма уже устремилась трехтысячная масса азепов, а за их спинами неотрывно держится – я узнал их по блеску брони на солнце – не менее полутора тысяч лучших пешцев султаната. Серденгетчи…

– Отец, – я сам удивляюсь прорезавшемуся в моем голосе волнению, – мы не выстоим.

Старый барон Руга, развернув ко мне сильно похудевшее, изможденное тяготами и тревогами последних дней лицо, хрипло ответил:

– Многочисленность врага еще не ключ к успеху. Здесь десять хоругвей не самых последних в Республике бойцов, выгодная позиция…

– Я не о том, отец. За азепами следуют «рискующие головой» – серденгетчи, лучшие бойцы из числа ени чиры. Это штурмовая пехота заурцев, вроде ванзейских гренадер, и я в свое время был их сотником, а потому знаю, на что они способны. Серденгетчи прорвут строй лехов.

– Но не я руковожу битвой – ты же видел, каких трудов стоило заставить стрельцов…

– Но ты можешь отправить вестового к Аджею, отец! Правый фланг прикроют рейтары – тем более, судя по построению ени чиры напротив, заурцы приготовились отражать там атаку, а не наступать!

– Что же… Ты прав, сын… Наши пикинеры смогут остановить их.

Отдав приказ стоящему чуть в стороне лехскому офицеру, живо кинувшемуся его исполнять, барон снова повернулся ко мне:

– Аджей… Если это действительно так и враг столь опасен… Тем более там твои недавние соратники…

Я даже приоткрыл рот от удивления:

– Не верю своим ушам, отец!!! Неужто ты хочешь отправить меня в тыл?!

Родитель опустил глаза, словно стыдясь своих слов, но голос его тверд, хотя в нем и сквозят просящие нотки. Похоже, ему просто неловко.

– Я потерял тебя двадцать лет назад, а обрел всего лишь на три месяца… В прошлой схватке ты получил рану – рану, от который мог умереть. Никто не знает, как я мучился, когда ты метался в жару и ни один лекарь не мог сказать, выживешь ты или нет! И сейчас я отчетливо понимаю, что просто не могу потерять тебя еще раз!!!

Отец обратил на меня горящий, полный родительской боли пронзительный взгляд. Но я его выдержал.

– Не только ты потерял меня двадцать лет назад, но и я тебя… папа. Но ты не знаешь, что я, еще будучи ребенком, разочаровался в тебе, разуверившись, что ты когда-либо найдешь нас с мамой и вернешь, и я отвернулся от тебя. Это было по-детски глупо, но я действительно отвернулся от тебя – от памяти о тебе, от тоски по тебе, от любви к тебе… Я отказался от тебя, чтобы выжить в новой жизни, и вместе с тем я отказался от себя прошлого – от собственной крови, от родства, от имени. Я стал новым человеком – будучи уверен, что и ты выкинул нас с мамой из своей жизни, из сердца, забыл нас! А оказалось, что ты хранил память о нас и любовь все эти годы, сделал все возможное и невозможное, чтобы вернуть нас. Так что получается, что я тебя предал. Предал, пусть и по незнанию, не спорь! И я просто не могу сейчас оставить тебя – это будет второе предательство, уже сознательное… Нет, так я не поступлю.

– Сынок… – Глаза отца невольно увлажнились. – Но у тебя ведь нет детей… Если ты погибнешь, то кто останется после? Как ты можешь уйти сейчас, зная, что на земле не останется никого с твоей кровью?

– Папа, девушка, которая выхаживала меня, Ренара, носит под сердцем моего ребенка. Я не успел еще взять ее в жены, но, коли останусь жив, обязательно возьму. Так что наследник у меня уже есть.

Барон удивленно вскинул брови, а после счастливо рассмеялся:

– Вот ведь хват! Эх, чувствуется ругская кровь – только-только оправился от ран, а уже ребенка заделал! Значит, я стану настоящим дедушкой?!

– Станешь, отец, обязательно станешь!

Добавлять «если выживем» я не стал. Воинская судьба всегда непредсказуема, так зачем портить редкий счастливый момент?



Король Аджей Корг

– Барабанщик! Отбей «общий разворот налево»!

Бум-бурубум-бум-бум!!!

Десять сотен пикинеров и столько же стрельцов в единый миг выполнили разворот налево.

– Барабанщик! Отбей «всем вперед»!!! Следуем к холму!

Бурубуру-бум!!!

Сохраняя четкое равнение шеренг, баталия двинулась вперед – умение сражаться строем обязательно для пикинеров, а за последние месяцы мои люди в совершенстве освоили все грани своего воинского искусства. Сейчас они представляют собой уже далеко не тот разношерстый, плохо вооруженный сброд, с которым я готовился защищать Барс. Нет, теперь это матерые, закаленные в битвах бойцы, способные не просто противостоять, но и побеждать заурцев.

Только бы успеть… Неладное я заподозрил сразу после обстрела холма – ибо больше не видел ни одного приказа, переданного знаменщиками Ромоданского.

Мне было не очень ясно видно, что происходит у седьмого редута, но, судя по количеству атаковавших в той стороне заурцев, каша там заварилась крутая. Видимо, враг решил атаковать всего один конкретный редут – но всей массой. Что меня встревожило – остальные приказы выдвинулись на помощь слишком поздно, по крайней мере на мой взгляд. При этом ни я, ни специально следящий за холмом знаменщик не увидели оговоренного сигнала. Так что в момент, когда в атаку на высоту пошло тысяч под пять заурцев, я рискнул выдвинуться на помощь своим без сигнала.

– Кто здесь командир?! Кто приказал оставить позицию?!! – Резко осадивший своего жеребца офицер рейтар возмущен до предела – видимо, пославший его полковник счел, что мы бежим. Идиот…

– Я командир!!!

Злость в моем голосе несколько смутила рейтара, и, подъехав ко мне, он сбавил тон:

– Послушайте, меня послал полковник Шуев. Он удивлен вашим маневром. Разве вам был отдан приказ?

– А разве вы видели хоть один сигнал знаменщиков воеводы после обстрела высоты? Я нет. Но, судя по числу атаковавших холм заурцев – я отлично видел их, там тысяч пять бойцов, – нашим без помощи не удержаться! Высоту обороняют мои подданные, а враг напротив нас на фланге явно готовится к обороне! Мы не можем оставить своих – тем более я уверен, что доблестным ругским рейтарам хватит выучки и мужества выстоять в случае атаки противника.

За время моей короткой речи офицер дважды изменился в лице – при словах о молчании ставки явственно побледнел, а при упоминании о рейтарской доблести залился краской, явно приняв сказанное на свой счет. Но прежде чем он попытался бы разразиться гневной отповедью, я продолжил:

– А теперь скачите к полковнику и объясните, куда мы следуем. Нравится ему это или нет, мы подчиняемся только воеводе Ромоданскому… или его преемнику. Вам же нет! И мы продолжим движение, даже если кто-то рискнет поднять оружие на союзника!!! Скачите же быстрее, время дорого!

Приняв мои доводы и успокоившись, офицер кивнул и поскакал в сторону стройных порядков рейтар. Пикинеры все это время продолжали движение, и я пришпорил коня, стремясь занять полагающееся командиру место во главе колонны.



Алпаслан – Аджей Руга

Судя по тому что пикинеры правого фланга пришли в движение еще во время нашего с отцом разговора, брат сразу осознал опасность атаки на холм и повел рогорцев в бой задолго до прибытия вестового. Вот только заурцы столь же быстро осознали угрозу удара баталии. Азепы и часть серденгетчи уже зашли к нам в тыл, обойдя холм через захваченный редут, топчу развернули трофейные пушки в сторону приближающегося врага, и, кажется, им тащат дополнительные орудия. Самое же мерзкое в этой ситуации – вспомогательные отряды мюсселем[22] быстро забросали ров фашинами на довольно широком участке, метров в тридцать, и уже кладут сверху осадные туры, сооружая что-то вроде мостка. А с противоположной стороны своего часа в нетерпении ждут еще около тысячи сипахов и тысячи две дели…

На правом фланге сипахи все же развалили строй пикинеров на две половины, но тут же завязли в рубке с витязями. Да, руги отобьются, я уверен: их общая численность более чем в два раза превосходит число гибнущих, но фанатично атакующих сипахов! Вот только помощь латных витязей сейчас гораздо важнее здесь, в нашем тылу…

Отец уже отправил вестового, да пока тот доберется до воевод – или кто там командует ругской тяжелой кавалерией? – да пока те осознают бедственность нашего положения… А между тем от сотни серденгетчи, зашедшей к нам в тыл и вырвавшейся вперед, нас уже отделяет всего двести шагов.

– Отец, отходим к основным силам! Они через минуту будут здесь!!!

Но несмотря на мой испуганный вскрик, старый барон медлит. Бросив взгляд назад, на три тысячи воинов, что ударили по склону холма навстречу поднимающимся вверх азепам, на батарею чудом уцелевших средних орудий, только что открывшую огонь поверх голов лехов, он лишь угрюмо ответил:

– Бросим вершину, и враг расстреляет сражающихся внизу с тыла. Две хоргуви уже поднимаются к нам – мы удержимся.

– Отец, но мы не выживем, здесь всего полсотни бойцов!

– Сынок… Подкрепление поспеет, если мы хоть немного задержим противника. Я не могу уйти – а ты, я прошу тебя, спускайся вниз!

– Отец!!!

В ответ на мое искреннее и практически детское возмущение в голосе отца прорезались стальные нотки:

– Аджей, это приказ!

Тут-то меня проняло – со мной говорил уже не родитель, а командир. Только не мой командир…

– Приказ, который я не выполню, склабин! Или ты забыл – я не давал присяги и не соглашался с твоим правом командовать, с правом любого из здесь присутствующих! Да, мое имя от рождения – Аджей Руга, но среди тех, кто поднимается сейчас на холм, я заслужил имя Алпаслан, храбрый лев! И я буду драться с ними, а не побегу, трусливо поджав хвост! Эй, воины! – обратился я к оставшимся с нами лехам. Они отлично меня понимают, за месяцы практики я полностью вспомнил язык. – Послушайте меня! Заурцы начнут атаку с залпа, затем вперед пойдут их гренадеры. Не смотрите на сломанный строй – перед стрельбой они мгновенно построятся. По моей команде садимся на колено, пропуская пули, по следующей – открываем огонь по выбежавшим вперед бойцам. Ясно?

– Да!!!

Обращаясь к воинам, я старался не смотреть на отца, ожидая найти в его глазах уже знакомую родительскую боль. И нашел, невольно мазнув взглядом в его сторону, но еще я прочитал в них гордость и уважение – и от этого на сердце как будто теплее стало!



– Садись!

Мой окрик опережает залп серденгетчи на доли секунды – но предупрежденные мной лехи, напряженно ожидавшие команды и внимательно следившие за действиями врага, успевают сесть, избежав встречи со свинцовыми шмелями.

– Огонь!!!

Залп четырех десятков самопалов и дюжины огнестрелов (считая и меня с отцом) ударил в самую гущу хумбараджи, уже замахивающихся для броска. И из двух десятков гранат к нам прилетело всего три-четыре, тогда как остальные взорвались перед порядками наступающих серденгетчи, калеча и убивая мечников.

– Клинки наголо! Бей!!!

Три десятка шагов, разделяющих нас с врагом, мы преодолеваем всего за десяток ударов сердца. И что бы я ни чувствовал до того, сейчас противостоящие мне серденгетчи воспринимаются именно как враги.

Первым мне преградил дорогу стрелок, успевший вскинуть тюфенги. Удар булатного ятагана, способного прорубить даже кованый доспех, отклонил дуло огнестрела, и выстрел обжег лишь кожу на щеке. Обратное движение, замах, нацеленный в горло, – и голова серденгетчи подлетает в воздух.

Блок подставленной под рубящий удар плоскостью клинка – и с шагом вперед я наискось рублю открывшуюся шею мечника. Его товарищ чуть промедлил, и стремительный укол в руку заставил воина выпустить оружие. Серденгетчи с воем схватился за покалеченную кисть, лишенную двух или трех пальцев.

Следующий противник атаковал саблей, рубанув от себя. Резко нырнув под клинок, сближаюсь с ени чиры и с яростью вонзаю острие ятагана ему в живот, пропоров кольчужную рубаху.

Вокруг меня кипит ожесточенная рубка, лехи, далеко не самые худшие фехтовальщики, сражаются с яростью обреченных. Серденгетчи же, ошеломленные неудачей первых мгновений схватки, поначалу подались назад под бешеным напором склабинов. Однако оправившись, они противопоставили врагу отменную выучку и выпестованную десятками поколений ени чиры воинскую храбрость. И сейчас схватка идет на равных – да вот только толпа азепов уже на подходе.

Неожиданно справа от себя я замечаю отца, сцепившегося с мечником-серденгетчи. Противник атакует яростно и умело, но отец без труда отражает его атаки, он двигается легко и пружинисто, на чуть согнутых ногах – и как идеально ровно он держит спину, за которую заведена левая рука! Он прячет ее, чтобы не задеть собственным клинком, а сабля буквально порхает в правой, повинуясь самым легким его движениям! Будто молодой фехтовальщик на дуэли, а не воин-ветеран в круговерти жестокой сечи!

Вот враг рубит кылычем от себя, но отец встречает его плоскостью опущенного вниз клинка – и тут же с яростным ревом перевод блок в рубящий удар сверху! Тяжелая елмань рассекает кольчужную бармицу на шее серденгетчи и вгрызается в плоть, наполовину отделив голову. А в следующий миг, оказавшийся слева от отца, враг коротким ударом вонзил ятаган в его не защищенный панцирем бок.

– Не-е-е-ет!!!

Все произошло за считаные мгновения: только что старый барон сразил своего соперника – и тут же получил тяжелую рану. Я бросился к нему, как только увидел опасность, но опоздал на пару шагов. Ени чиры начал разворачиваться на мой крик, но уже не успел поставить защитный блок – и опрокинулся наземь с перерубленным горлом.

– Отец!

Я пытаюсь наклониться к родителю, но успеваю вовремя разогнуться и принять на клинок вражескую атаку. В следующий миг я разглядел лицо напавшего серденгетчи и замер: передо мной стоял Серхат, мой бывший соратник, командир лучников! Да мы же с ним прошли огонь и воду, мы же с ним у одного костра…

Серхат тоже узнал меня и тоже замер. Но через мгновение черты его лица вновь исказились в яростной гримасе, и он стремительно уколол ятаганом вниз, под панцирь…

Сознание пронзила яркая вспышка боли, а в животе будто разгорелся жаркий костер. Невольно упав на колено, я с ужасом взираю на воздетый над головой клинок бывшего соратника, а в следующий миг, завопив от ярости и обиды, выпрямляю руку с все еще зажатым в ней ятаганом. Острие вертикально входит в пах противника, вонзившись в незащищенную плоть, и тут же я выдергиваю его назад. Кровь фонтаном брызнула из страшной раны.

С трудом встаю на ноги, зажимая левой рукой раненый бок. Пальцы ощущают поток горячей крови и еще что-то продолговатое, округлое, склизкое… Кишки наружу. Не жилец… Не стать Ренаре честной женой, не иметь моему сыну отца… Эх, дурак, а ведь мог взять замуж, мог узаконить наследника, было же время…

Перед глазами все плывет, живот нестерпимо горит, конечности немеют… Но взгляд падет на истекающего кровью отца, без сознания распластавшегося у моих ног, и я крепче сжимаю рукоять ятагана. Пусть хоть сколько-то, но буду сражаться! Зубами цепляясь за ускользающее сознание, но еще сколько-то продержусь!

Очередной враг с оттягом рубит саблей, широко раскрывшись при атаке, встречаю ее ударом клинка навстречу, и, превозмогая боль, прыгаю вперед, легко чиркнув лезвием ятагана по открытому горлу. Кажется, это ополченец-азеп… Укол следующего сбиваю ударом сверху, рублю наискось открывшееся лицо… Что-то словно обожгло левую щеку и правую, вооруженную руку – елмани вражеских сабель задели вскользь… Блок плоскостью ятагана – и тут же левый бок пронзает острая боль: чей-то клинок вонзился в плоть, проломив панцирь… С ревом разворачиваюсь, колю навстречу, целя в живот не успевшего отскочить врага…



Алес Саг по прозвищу Кремень, десятник алебардщиков

– Склонить алебарды! Копейные острия в сторону всадников, древки на плечи третьей шеренги!!!

Команда выходит чрезмерно громкой, я буквально сорвал голос, когда хватило бы окрика в два раза тише. Но сейчас при виде накатывающей на нас волны тяжелых всадников, построившихся клином, острие которого нацелено в сторону моего десятка, – мне хочется закричать. Закричать дико, яростно, обреченно, собственно, как сейчас – пусть и в форме команды. Между тем бойцы моего десятка не могут даже выпустить свой страх через простой крик!

Н-да… Вообще-то баталию и создавали для того, чтобы сдержать таранные удары латной конницы плотным строем пехоты, ощетинившимся пиками. И между прочим, сдерживали – не раз, и не два, и даже не три сдерживали, вытеснив в итоге рыцарскую конницу с поля боя. Вот только баталия всегда выживала за счет глубины построения: обычно самые тяжелые атаки панцирных всадников едва ли достигали половины шеренг. Весьма оптимистично – если ты боец задних рядов. Однако когда стоишь в самом начале фаланги, всего в четвертой шеренге… Я не говорю уже о первой, воины которой опустились сейчас на одно колено и воткнули пики в землю, склонив их в сторону врага, второй и третьей – их бойцов мы называем смертниками. Сейчас я удивляюсь, как и ради чего они продолжают стоять в строю, ожидая накатывающую на нас конную массу панцирных мамлеков…

Почва под ногами дрожит, будто при землетрясении (пару раз сталкивался с их отголосками в предгорьях), а всадников врага столь много, что они, кажется, заполонили собой весь горизонт, все обозримое пространство! Хотя на деле мы просто не можем оторвать глаз от неотвратимо накатывающей на нас волны панцирной кавалерии. Множество знамен, развевающихся на ветру за спинами самых знатных воинов султаната, целый лес пик и копий… Кажется, что противопоставить такой силе просто нечего!

Хотя почему нечего? Наш строй словно ощетинившийся иглами еж, опасен жалами сотен граненых и листовидных копейных наконечников, закрепленных на длинных древках. Все что сейчас требуется от меня как от воина – это покрепче упереть алебарду в землю, да встретить врага листовидным острием, закрепленным на самой ее верхушке.

И ждать, когда масса конницы сомнет нас, затоптав копытами тяжелых жеребцов.

Но вместе со страхом в груди разгорается костер жгучей ненависти. Сейчас во весь опор на баталию несутся враги – враги, лишившие меня Родины и разлучившие с семьей.

Где сейчас Веса и малыши, что с ними? Сумели ли бежать, вовремя осознав опасность наступления мамлеков, или остались на разоренной земле, ожидая прихода голодной зимы? Прошли ли через горный проход – или остались у Львиных Врат, в куче тел мучеников, безжалостно изрубленных заурцами? И если они все-таки оставили Рогору и прячутся в огромном лагере беженцев – хватает ли им еды, не болеют ли дети? Ведь многие в лагере терпят большую нужду, голодают, а дикая скученность порождает тяжелые болезни… Искать их не было никакой возможности – враг находился слишком близко.

Но все это мелочи по сравнению с тем, что случится, если заурцы возьмут сейчас верх. Мы уже видели, как они поступают с женщинами и детьми, там, на огромном, неубранном кладбище в предгорьях Каменного предела.

Противник стремительно сокращает разделяющее нас расстояние, бросив коней в галоп. Кажется, я уже способен различить лица врагов… Сзади раздается гулкий залп – да так громко, будто стреляли над самым ухом! – ударивший в густую массу конницы. На моих глазах первые ряды заурцев опрокидываются под копыта следующих сзади, находя под ними смерть, но и стоптавшие соратников воины во множестве гибнут при падении уже своих скакунов, поломавших ноги.

Вид жуткой свалки людей и животных, гибнувших и покалеченных врагов приободрил воинов – пусть заурцы и замедлились всего на десяток секунд, и потери эти для врага не критичны, но все же… Внутренним чутьем поймав момент, я громко закричал:

– Вспомните поле у Львиных Врат! Вспомните беззащитных, погибших под саблями этих нелюдей! Враг – вот он! Мстите!!!

– А-а-а-а-а!!!

Плотная масса всадников в остроконечных шлемах и кольчужных рубахах с множеством вставок-пластин ворвалась в ряды баталии. Раздался жуткий хруст копейных древков и костей, яростный рев воинов и пронзительные крики раненых, чудовищный визг гибнущих лошадей… Все это длилось ровно удар сердца. Жалея, что древко алебарды слишком короткое и всадника мне не достать, я отдаю десятку последнюю команду: «Коли!!!» – и всаживаю копейное острие в шею мощного жеребца, таранящего вторую шеренгу. Чудовищный толчок откидывает меня назад, упираю древко подтоком в землю, а через секунду оно с громким треском ломается пополам… Но и всадник с конем падают набок, под ноги двум бойцам третьей шеренги. Один из них, уже лишившийся пики, с яростью обрушил на заурца клевец, прошив им сталь шлема и голову, а в следующий миг сзади наехала лошадь, и тяжелый удар опрокинул нас обоих на землю.



Ставка воеводы



Король Аджей Корг

Мы сдержали удар тяжелых сипахов, миновавших ров по быстро собранному настилу у седьмого редута, хотя нам пришлось в спешном порядке перестраиваться. И все же баталия устояла, хотя острием клина разогнавшийся враг протаранил фалангу аж до восьмой шеренги. Восьмой из четырнадцати.

Я со знаменщиками находился в седьмом ряду, но практически на самой оконечности левого фланга и потому благополучно избежал тарана. С моей стороны сипахи смяли лишь первые два ряда, на большее им не хватило численности. Когда же конница заурцев завязла в глубине пехотного построения, враг сразу утратил преимущество, теряя людей от регулярных залпов моих стрельцов, размашистых, неотвратимых по своей тяжести ударов алебард и уколов длинных пик, чьи граненые наконечники способны пробить любой доспех. К тому же копья всадников всяко короче наших – за исключением, конечно, оружия бойцов первых шеренг.

Но мы бы еще долго топтались на месте, силясь потеснить друг друга, если бы не удар двух тысяч обошедших холм панцирных витязей, разметавших всадников-дели, стоптавших азепов и на скорости врезавшихся в задние ряды сипахов. Не прошло и четверти часа, как мамлеки были рассеяны и отброшены.

Воспользовавшись моментом, в атаку на захваченный редут пошел стрелецкий приказ, его удар поддержали витязи, гнавшие опрокинутых сипахов до самого настила. Занявшие укрепление ени чиры до последнего не решались открыть огонь, боясь ударить по своим, они дали плотный залп по атакующим стрельцам в самый последний миг, когда те практически добежали до стены. Правда, мощь вражеского огня вкупе с картечью захваченных орудий была воистину ужасающа, разом уничтожив едва ли не треть ругов. Но стрельцы продолжили атаку, сцепив зубы: гибель товарищей лишь ожесточила их, и в укрепление они ворвались исполненные бешеной ярости, уже не щадя ни своих, ни чужих жизней. В редуте закипела настоящая сеча, стрельцы неистово рубили врага бердышами, в одиночку выходя против пятерых, – они забыли о собственной смерти!

Поддерживая атаку союзников, я направил им в помощь сотню алебардщиков и столько же своих стрельцов, а основные силы баталии повел в атаку на холм.

Несмотря на многочисленность врага и введение в бой ударных сил ени чиры, лехские хоругви крепко держались на укрепленном частоколом валу, опоясавшем холм с фронта. Впрочем, если бы не поддержка уцелевших пушек, их смяли бы значительно быстрее.

Однако атаки еще и с тыла лехи бы не выдержали – а заурцы сумели обойти холм и уже поднялись на него. Наступление врага удержала пара хоругвей, среди бойцов которой мог драться и мой отец. А ведь в момент нашего удара озверевшие азепы добивали последних защитников высоты…

Яростная атака баталии опрокинула заурцев, пикинеры поспешили по склону на помощь соратникам… Подумать только, еще в начале лета мы видели в них врага и безжалостно истребляли, а теперь рогорцы искренне спешат на помощь лехам, силясь успеть их поддержать! Неужели память родственной крови действительно заговорила в нас на войне – причем столь скоро?

Я не сразу последовал со своими людьми, решил немного задержаться на высоте и разобраться, что же случилось с воеводой и офицерами ставки.

С бешено бьющимся сердцем я вглядываюсь в лица павших, страшась узнать в них отца. Но пока судьба милостива ко мне…

На тела воеводы и его офицеров, аккуратно уложенные на дне разбитого капонира, я набредаю буквально через пару-тройку минут с начала поисков. Примерно представив себе картину случившегося – судя по ранам, все они погибли от разрыва большого бомбического ядра, – я поспешил к своим пикинерам, гоня из сердца страшные предположения о гибели родителя.

Нет, он наверняка там, внизу, с основной массой лехов, защищающих холм…

– Аджей…

Негромкий, еле слышный зов слева – на мгновение я решил, что мне померещилось.

– Аджей…

Нет… Не может быть…

Бегом бросаюсь на едва слышимый голос и вскоре вижу своего старика, мертвенно-бледного, с трудом сидящего… Он держит на коленях голову павшего воина и с какой-то неестественной нежностью гладит его по волосам.

Брат…

Глаза на мгновение застилает пелена слез, но только на мгновение: мне жаль сводного брата, но гораздо сильнее мне жаль отца. Он всего пару месяцев назад обрел пропавшего сына, а теперь потерял его – уже навеки. Но тут же я осознал, что его мертвенная бледность вызвана не переживаниями о гибели Аджея, а большой потерей крови и что он принял бой именно здесь, среди обреченных воинов.

– Отец! Отец!!! Где?!

Не обращая внимания на слабое сопротивление, быстро провожу руками по телу отца и вскоре нахожу колотую рану в боку – широкую колотую рану, из которой по-прежнему течет кровь.

Сорвав с себя панцирь, рву на полосы нательную рубаху и перевязываю рану, стараясь затянуть ткань как можно туже. Отец, обессилев, положил голову мне на плечо и молчит, экономя силы. Наконец я закончил перевязку.

– Отец, нам нужно уйти отсюда, я постараюсь взять тебя на руки. Давай расцепим твой панцирь…