Ни то, ни другое. Две застывшие фигуры какое-то время лежали неподвижно, потом Лиза увидела, что мужик исчез, а тетка снова расхаживает в камуфляже… Кино крутилось по кругу.
Перед уходом ее охватили нешуточные сомнения. Хотелось послать еще весточку кровососам, еще как хотелось. Но резать горло мертвому дедуле казалось неправильным… Мертвецу, конечно, все равно. Он не рассердится и не обидится. Ей самой потом неприятно будет этот момент вспоминать.
Но как же хочется весточку-то послать… прямо сил нет.
Кончилось тем, что она остановилась на промежуточном варианте. Нарисовала семерку прямо на экране, а дедулю не тронула.
Цифра была заметна издалека, но лишь из-за удачного местоположения. А так-то небольшая, аккуратная, не сравнить с прежними, размашисто намазюканными.
Своей кровью написала, понимать надо.
И лучше бы на этом закрыть список… Тихо и незаметно добраться до пожарной лестницы и за ограду Базы ускользнуть так, чтоб никто не заметил. И пусть они тут потом целый месяц по своим коридорам ходят и оглядываются, пусть ждут, что за каждым поворотом, за каждым углом Лиза со скальпелем их подстерегает.
Решено: мобилей она больше не трогает, даже если один будет идти, – пропустит, пусть его идет… Незаметно добраться до лестницы важнее.
* * *
Ефрейтор Бунин носил фамилию великого русского писателя, но в изящной словесности отметился только затейливыми матерными конструкциями. И сейчас они, конструкции, рвались из души полноводным потоком, но вслух их Бунин не произносил, и ступать старался как можно тише, чтобы не спугнуть до срока ссыкуля с погонялом Хлюст.
К приличному человеку такое погоняло не прилипнет, и был Хлюст тщедушен, ленив и труслив, но прописать ему инвалидность Бунин собрался не за это. За здоровенный фингал, набухавший у него, Бунина, под левым глазом. Попортил физию ефрейтору не ссыкуль, куда ему, – а громадный кулак Евсея, но ответить за то здоровьем предстояло именно Хлюсту. Судьба редко бывает справедливой.
В сегодняшней облаве и судьба, и тыкающий в строй палец Евсея свели Бунина в одну пару с Хлюстом. Если учесть, что правый рукав ефрейтора украшали три тоненькие синие полоски, каждая за три месяца службы (а в августе их сменит одна, но широкая), то не надо быть Спинозой, чтобы догадаться, кто в той паре стал бесправным рабом, а кто царем, богом и воинским начальником.
Бунин гонял ссыкуля в хвост и в гриву, за что и пострадал. Когда достаточно долгий период ничегонеделанья после второй облавы завершился и Евсеев устроил перекличку, Хлюста на месте не оказалось, он резвым кабанчиком мчался по техсекторам, потому что господину ефрейтору захотелось испить водички, а давиться технической из пожарного крана западло заслуженному бойцу с тремя синими полосками, такую воду пусть ссыкули лакают.
Евсей объяснений даже не слушал: залимонил в глаз и сказал, что если через пять минут двойка не предстанет перед ним в полном составе, он Бунина переломит пополам, засунув голову в задницу.
По-хорошему ссыкуль уже должен был вернуться, но запропал, а путь его лежал через неосвещенные техсектора, и заподозрить можно было бы всякое… Но Бунин не заподозрил, ему, едва метнулся на поиски, стуканули: трусливый ссыкуль в опасные места не полез, хоть и получил от ефрейтора ПРС-1 для защиты, – а двинулся дальней кружной дорогой. Бунин мог ее срезать, и изрядно, – ссыкулям знать коды на дверях не полагалось, в отличие от него. Он поспешил на перехват, постановив сейчас выдать Хлюсту лишь аванс, а главную дозу прописать после отбоя.
…За углом послышалось какое-то движение. Бунин, и без того не шумевший, подкрался вовсе бесшумно, выглянул и тут же увидел, что искал, – тщедушную фигуру в камуфляже.
Вот ведь гондон… Да кем он себя возомнил-то?
Хлюст, присев на корточки, изучал стену внизу у двери в поисках цифр, вовсе не для него нарисованных. Откляченная жопа ссыкуля прямо-таки взывала о добротном пинке, и Бунин устремился вперед уже не таясь – совсем как футболист, готовящийся пробить пенальти…
Его тяжелый ботинок прорезал воздух впустую – Хлюст с какой-то небывалой для него кошачьей ловкостью подпрыгнул и развернулся одним движением, и оказался вовсе не Хлюстом, и Бунин был так изумлен этим фактом, что не успел отреагировать на подлетающую к голове ПРС, и она вмазала, выбив искры из глаз, – серебристый высверк, метнувшийся к нему с другой стороны, ефрейтор не увидел и даже не сразу сообразил, что красное, обильно хлынувшее на «цифру», – его собственная кровь.
Весь мир окрасился в сто пятьдесят оттенков красного и розового. Бунин лежал, не понимая, когда успел упасть, и перед ним маячили на розовой стене написанные карандашом красные цифры, но он никак не мог их прочесть, расплывались перед глазами, а это было важно: прочесть, вскочить, скрыться за безопасной дверью…
Как на стене появилась еще одна цифра – большая и нарисованная значительно выше, – ефрейтор Бунин не увидел.
* * *
Ирка-давалка рухнула лицом вперед, но об пол не приложилась. Слишком много всякого добра было сложено здесь, в предбаннике управы. Ирка попросту не сумела долететь до пола, впилилась в невысокий штабелек из трех ящиков, разрушив его. Верхний ящик от толчка сполз с конструкции, звякнул об пол. Звяканье было стеклянное и достаточно громкое, но Ирку не заботило, что его может услышать смотрящий. Она подыхала от боли. Каким-то краешком сознания понимала: не сдохнет, дьявол не допустит, еще нужна ему. И все равно подыхала.
Потом сквозь стену боли пробилось кое-что… Она поначалу игнорировала, как проигнорировала возможность быть обнаруженной Семеном. Но «кое-что» оказалось важным и способным изменить все – и продолбилось-таки к сознанию Ирки.
Она поняла, что длинное и твердое, в финале падения ударившее ей в лицо и чуть не выбившее пару зубов, – горлышко стеклянной бутылки. И рядом в лоб ей упирается еще одно. А от другого ящика, соскользнувшего со штабелька и приложившегося об пол, поднимается резкий спиртовой дух.
Колпачок винтовой пробки она скорее содрала, чем свинтила, скрюченные болью пальцы слушались плохо. Пила, стоя на коленях рядом с ящиком, – глотала торопливо, как воду, стараясь влить в себя как можно больше к тому моменту, когда смотрящий Семен вломит ей люлей и вышвырнет. Что в бутылке настоящая водка, Ирка сообразила, но ей в тот момент было фиолетово, сгодилась бы сейчас и сивуха самой дурной очистки, чтобы залиться как можно быстрее и спастись от дьявола. Хоть на одну ночь избавиться от него.
Высосала бутылку до дна. Хотя не меньше четверти, наверное, пролила на блузку и на пол. Боль отступала, слабела, взорвавшаяся матка (которой у Ирки не было) вновь собралась в нечто компактное, хоть и болезненное. Разумеется, это была психосоматика чистой воды, анестетик-алкоголь никак не мог успеть добраться до нервных окончаний… Но Ирке реально стало легче.
Она потянулась ко второй бутылке, но уже на автомате… Вытащила из ящика, однако вскрыть не спешила. Отступление боли вернуло возможность мыслить, чем Ирка немедленно воспользовалась. Прикинула: Семен, похоже, ничего не услышал в своих наушниках. Так отчего она тормозит? Отчего старается вылакать все на месте, если никто не мешает? Ведь водка… это, бля, водка. С водкой она вновь станет королевой Затопья, пусть на час, но станет. За мужиками гоняться не придется, сами потянутся. В Затопье водка в цене.
Здоровенный деревянный ящик оказался ей не по силам. Ирка прикидывала, не снять ли ей блузку, завязав снизу узлом, но все устроилось еще лучше. Лежал там мешок – бумажный, но прочный, многослойный, и уже вскрытый – набитый какими-то небольшими кубическими пачечками, почти невесомыми. Пачки Ирка высыпала, не выясняя, что в них, – и начала перегружать бутылки в мешок, осторожно, стараясь не звякать.
Прикинула на вес – хватит, а то не допрет, – но не выдержала, добавила еще пару бутылок. И двинула к выходу.
Дьявол опасливо притих.
Знал, паскудник, что с пьяной Иркой шутки плохи. Она на кураже всякое сотворить может, и творила, случалось, – как-то раз после попытки выковырять его вилкой дьявол с неделю просидел на голодном пайке, пока все не зарастил, не вылечил.
На улице оказалось, что прихваченные две лишние бутылки – и в самом деле лишние. Поколебавшись, Ирка зашагала к Пахому, до него было вдвое ближе.
* * *
Вот и она. Единственная нужная ей лестница, единственная и неповторимая.
Дошла… Добралась, мать вашу!
Пожарная лестница совсем не была похожа на ту, из ее сна.
Хотя саму лестницу Лиза пока не видела, – может, внутри шахты сходства больше…
Но на лестницу-во-сне она выбежала напрямую из коридора (тоже непохожего, реальный был гораздо просторнее и обшит металлическими листами), а путь к лестнице-в-реальности преграждала металлическая дверь. Не страшно, разберется, цифровой замок – штука знакомая.
Для экономии времени она поискала написанные карандашом цифры снизу – слева от двери, справа. Не нашла. Ладно, обойдется без них.
Только-только потянулась ладонью к замку – за спиной раздался спокойный и уверенный голос:
– Елизавета Пахомовна, я попросил бы вас ненадолго задержаться для важного разговора.
Лиза замерла, не закончив движение.
В голове мелькнула мысль: она все-таки уснула там, в комнате с экраном и мертвым дедулькой. Засмотрелась на кинишко и не заметила, как сморило. А во сне снова побежала сюда – куда рвется наяву, туда и побежала, ничего удивительного.
Услышанная фраза для яви неуместна. Наяву ей бы закричали «Стоять, сука!» или что-то еще в том же духе.
Мысль была хорошая. Утешительная. Она успокаивала: расслабься, ничего страшного, скоро проснешься и наконец-таки придешь сюда наяву… Но Лиза ей не верила. Стояла, пялилась на дверь перед носом и видела: дверь покрашена небрежно, словно тут махали кисточками мобили, думая о том, о чем они всегда думают. Вот здесь чуть недокрашено, сквозь крохотный разрыв в новой краске видна старая, почти того же колера, но слегка темнее… И вот здесь такой же дефект. А рядом прилип к двери волосок, выпавший из кисти…
Не сон. Во сне мозг рисует картины размашисто, малюсенькие детали игнорируя. Выпавший из кисточки волосок никогда не приснится.
– Вы не могли бы развернуться, Елизавета Пахомовна? Я, конечно, могу беседовать и с вашим затылком, но видеть лицо собеседника как-то привычнее.
Она ждала этих слов. Или любых других, что скажет кровосос. Хотела хотя бы на слух прикинуть расстояние до него… Первый раз было не до того, так охренела.
Что она стоит под прицелом, Лиза не сомневалась. Так, как к ней, обратиться к противнику можно, только если обладаешь подавляющим преимуществом, делающим невозможным любое сопротивление. И если в придачу есть желание поиздеваться, поиграть, как кошка с пойманной мышью… Так что там не мобиль с глупой палкой. Там настоящий кровосос, матерый. Со стволом.
Дистанцию определить на слух не удалось. Мешали железные стены – порождали эхо и сбивали с толку. Но счет шел явно на метры.
Вперед или назад? Попытаться справиться с замком или с кровососом? Замок вскрыть проще, чем кровососову глотку, факт, – но сколько этих гадов окажется за дверью? Не один же он сюда приперся, сообразив, где единственный доступный Лизе путь наверх…
Пальцы медленно ползли к нагрудному карману, к скальпелю. Так же медленно петля дубинки сползала с кисти левой руки.
Повернуться, одновременно швырнув в него дубинку, приблизиться стремительным зигзагом… План так себе, но другого не придумать.
– Не надо этого делать.
– Чего? – ответила Лиза.
Она решила, что любой разговор ей на пользу, вдруг удастся заболтать так, что опустит ствол?
– Ничего не надо. Бросать ПРС в меня не надо. Скальпель тем более. Там ведь скальпель у вас, Елизавета Пахомовна? В нагрудном карманчике? Его тоже бросать не надо, не долетит. Слишком легкий, не метательный нож все-таки.
– Чего ты хочешь?
– Я уже сказал: поговорить. Хотел бы убить, сразу бы выстрелил в голову. Хотел бы стреножить, прострелил бы ногу. А у меня даже пистолет в кобуре. Так что развернитесь и поговорим.
Она решила: хуже не будет. Медленно развернулась.
Кровосос. Один. Не молоденький, как и все матерые кровососы, ежик волос серебрит седина. Но подтянутый, животом не отягощен. Руки пустые, пистолет, как и обещал, в кобуре. Правда, та расстегнута…
И тут она поняла, как сможет кровососа уделать. Ну точно… Сработает без осечки.
Наверное, она не уследила за лицом… Что-то мелькнуло там радостное, и кровосос мгновенно насторожился.
– Должен предупредить, Елизавета Пахомовна, что пистолет я умею доставать очень быстро. И стреляю неплохо. Если вы проигнорируете это предупреждение, то очень и очень меня разочаруете.
Вроде и не угрожал, а прозвучало так, словно ломтями резать пообещал… Где-то ведь она уже слышала такое, про разочарование… хоть и по-другому звучало.
Лиза вспомнила, где и от кого. Ткнула в кровососа обвиняющим жестом и сказала:
– Ты – Ковач.
* * *
Дрын дезертировал.
Абстрактно рассуждая, с ним могло произойти еще много чего.
Он мог отойти в сторонку отлить… далеко так в сторонку, прилично… и заблудился, и не может найти дорогу к лагерю. Леший кружит.
Его могли похитить лазутчики кровососов, тишком подползшие к лагерю. Почему только его из всех, вопрос отдельный, но могли.
Его могла сожрать без остатка неведомая хрень, якобы обитающая в здешних ядовито-зеленых водоемчиках.
Но Марьяше казалось, что никто Дрына не сжирал и не похищал. Что он своей волей покинул тайком лагерь без приказа или разрешения командира, а это всегда и везде называется дезертирством.
Потому что никто не ходит отлить с рюкзаком. Потому что кровососы повязали бы всех, а пришлось бы им по какой-то причине выбирать одного, выбрали бы Марьяшу, покрытый лишаями плешивец им детей не нарожает. Потому что неведомая болотная хрень, по слухам, вообще никого не жрет, – растерзает на куски и бросит, а ни единого куска Дрына поблизости не валялось, в отдалении тоже.
Обнаружил факт дезертирства Хрюнчик. Как и все, он снова улегся после дикого вопля Дрына, переполошившего лагерь, а поднялся ближе к утру – отлить, причем отлить, как все нормальные люди: без рюкзака и в шаге от входа в свою палатку (вернее, в свою и Щюлкину).
Отлил, прошел к костру – узнать, кто сейчас дежурит и когда его, Хрюнчика, смена. Может, и не стоит ложиться и стараться снова уснуть, если осталось всего чуть.
Дежурный у костра не сидел, а сам костер погас, никто топливо в него не подкидывал, и спавший рядом Боба мог бы проснуться от холода, если бы не был Бобой. Но он им был и спал как спал.
Часовая свечка горела, и выпали из нее уже две булавки, да и третья едва-едва держалась в подтаявшем воске. Это означало, что искать или окликать отлучившегося дежурного Хрюнчику не имеет смысла, поскольку дежурить сейчас должен он сам, и его дежурство идет к концу. Но Щюлка, чья вахта выпала на вторую булавку, Хрюнчика не разбудил, Щюлка сейчас мерно посвистывал в палатке своими дырочками-дыхальцами, двумя рядами расположенными по бокам хоботка, – Хрюнчик слышал этот негромкий свист, вылезая.
Рассудив, что произошло что-то нештатное, а о таких вещах надлежит первым делом извещать командира, он растолкал Марьяшу, общую тревогу не поднимая.
Та, оценив ситуацию, первым делом решила, что Дрын дезертировал. А вторым – что именно Дрына собиралась убить Лиза, когда вернется.
Вернее, не так… Лиза сама не знала, кого собиралась убить, а теперь получалось, что это Дрын.
…Когда Марьяша в их мысленном общении удивилась, отчего новый план действий выводит парней за скобки, – ясно же, что на пару лишь с Бобой она сумеет гораздо меньше, – Лиза ответила жестко: «Потому что их пятеро, но один лишний. Одного надо убить, а я пока не знаю которого».
И растолковала: по горячке она не озадачилась вопросом, как кровососы умудрились так ловко поутру взять их за жабры. Не до того было: бой, плен, побег… Но в долгих блужданиях по закоулкам Базы нашлось время поразмыслить. Поразмыслила и поняла: кто-то предал. Кто-то из их шестерки сдал и план захвата броневика, и временный лагерь, служивший исходной позицией для затеянного… Или только лагерь. Так и сяк прикидывала, пытаясь придумать, как могло дело без предателя обойтись. Не получилось. Кто-то предал, и она, вернувшись, непременно разберется, кто именно. А пока не разобралась, пусть все пятеро побудут в стороне от нынешней операции.
Получалось, что изменник именно Дрын… Сдал один лагерь, а теперь поспешил к кровососом сдавать второй. И мог бы успеть, до Базы отсюда недалеко, а ночь светлая, шагать можно… Подстроил каким-то жульничеством себе жребий на первую вахту – и пошагал. Без побудки они проспали бы все на свете, а разбудили бы их кровососы. Вовремя Хрюнчику по малой нужде приспичило…
Или нет? Или Дрын просто дезертир, но не изменник? Разозлился за сломанный палец, за прочее – и сбежал, да только не к кровососам?
Потому что одна деталь не укладывалась в складную картину измены: затеяв такое, никак не стоило лезть к Марьяше в штаны.
Мысли рассудительного Хрюнчика двигались в схожем направлении, потому что он сказал:
– А ведь у них с Лизой любовь была… Ин-фер-наль-на-я. У него была, а как у ней – не знаю.
– У него – это у Дрына?
– Ага… До Жуги еще. Сильно он потом бесился… Виду не казал, но бесился, чувствовалось.
Все складывалось одно к одному. Вот и причина для измены нарисовалась… В книжках, что читала Марьяша, чего только не совершали люди, обезумев от любви и ревности. Если очень ему Лизку хотелось, а она все время тут, перед глазами, но не дает, – крыша в какую сторону может уехать, наверное. Мог Лизу кровососам сдать, а сам на Марьяшу полез, – близняшки же, одно лицо…
А с другой стороны, звучит все складно, но доказательств нет. Мог-то мог, да не факт, что сделал. Не нравится ей Дрын, что уж скрывать, – и лысиной своей, и лишаями, и блудливой ручонкой… Вот Марьяша и толкует все против него.
Она поняла, что может ломать голову и до рассвета, и дольше, да так ничего и не надумает… Начала расталкивать Бобу, и новый план Лизы чуть не пошел ко дну: просыпаться детинушка не желал ни в какую… Вроде и слышал Марьяшу, и даже что-то бормотал в ответ, но большая часть сознания дрыхла. Промаявшись минут десять, она сообразила, что может помочь, и шепнула в Бобино ухо: «Есть еще гуляш!». Проснулся мгновенно.
Часть гуляша она и вправду заначила, зная, что за едок идет с ними. Пока Боба расправлялся с резервом (выхлебал он котелок, не разогревая), Марьяша выдала инструкции Хрюнчику: она с Бобой выдвигается на разведку, а он через полчаса поднимет остальных, они свернут лагерь и двинутся к схрону, где палатки и прочее оставят, взяв взамен оружие, а потом…
Инструкция для парней, придуманная Лизой, выглядела частью общего плана. Но лишь выглядела. Смысла в ней не было. Вернее, один был: не дать парням сообразить, что их отстранили от затеянного дела. Пусть считают, что они в игре.
Хрюнчик, дослушав, кивнул: сделаю.
Боба доел и впрягся в громадный рюкзак, глянул вопрошающе: я молодец?
Она ответила улыбкой: ты всем молодцам командир и начальник! – и Марьяша с Бобой пошагали в светлую ночь. Впрочем, рассвет уже близился, на востоке зарозовело.
* * *
Когда беседуют два человека и один почти втрое старше другого, нет ничего удивительного, что обращаются они друг к другу по-разному. Например, один к другому на «вы» и по имени-отчеству. А другой к одному – на «ты» и по фамилии. Именно так общались Ковач и Лиза, и разница в возрасте была почти троекратная, вот только «выкал» старший, и Лизе казалось, что в этом обращении есть тщательно упакованная издевка.
А Ковача его собеседница удивила, и не в первый раз, назвав по фамилии. Он тоже вычислил ее анкетные данные, да. Но у него была агентурная сеть и громадный опыт работы, и сидел он в теплом и светлом кабинете, за компом, и рядом стояла чашечка кофе… А вот на бегу, в холодном подземелье, с погоней, висящей на хвосте… Сумел бы?
– Ты Ковач! – припечатала она.
– Аз есмь…
– Это ты щас мне «да» сказал?
– Да, – сказал он, решив выражаться попроще.
Природного ума у нее с избытком, образование хромает. Но азам-то арифметики обучена? До восьми считать умеет? Ковач ломает голову, где же нарисована кровью семерка и чей труп лежит рядом, – а вдруг у нас Елизавета Пахомовна всего лишь в счете слаба? И между шестым (электрик Медведкин) и восьмым (мобиль Бунин) нет никого? Банальная ошибка необразованной девицы?
– Ты говори, Ковач, что хотел сказать. Я спешу вообще-то. Загостилась тут. Дома ждут.
– Я вам, Елизавета Пахомовна, сэкономил достаточно времени, проведя сюда, к этой лестнице.
– Не смеши, Ковач… За какое место ты вел меня сюда, а? За руку не держал, я бы запомнила.
– План. План уровня. И моя пометка на полях. Карандашная. Касающаяся этой лестницы.
Она задумалась на секунду, не дольше.
– Может, как раз ты пометку и нарисовал. Верю. Да тока не для меня, для псов своих. А когда я их того… сказочку эту сочинил.
– Так и знал, что не поверите… И заранее озаботился доказательством. Оно лежит у вас в кепи, под кокардой, там шов подпорот с одной стороны, можете проверить. Это маленький золотой крестик на тоненькой цепочке. Он был снят с вас вчера вместе со всем, что на вас было.
Она не выдержала, потянула руку к голове. Слишком уж дорог был ей этот крестик… Нет, ни в бога, ни в черта она не верила, носила крестик в память о матери. Этот крестик Лизе да тоненькое золотое колечко Марьяше – вот и все наследство, что досталось сестрам, драгоценности у Натальи Седых не изобиловали…
Пальцы нащупали под тканью что-то маленькое, угловатое. Снимать кепку и проверять дальше Лиза не стала. Пусть так, пусть план ей переслал Ковач, безжалостно отправив на убой двух мобилей. Что с того? Он умный, он сообразил, что прятки-догонялки внизу затянулись и грозят еще большей кровью, – и хитро выманил ее сюда, подготовив встречу. Умный, а все-таки дурак, иначе не стал бы заводить разговоры. Потому что под разговор она незаметно, исподволь, сокращала расстояние между ними…
– Убедились, Елизавета Пахомовна? Так что уважьте старика, поболтайте с ним немного. А вот подходить ближе не надо, я могу это расценить как… Стоять!!!
Тишину коридора разорвал выстрел. Лиза почувствовала толчок в ногу, но слабый… Опустила взгляд, увидела: будь берцы ей по размеру, пуля как раз раздробила бы ноготь большого пальца. Вместе с пальцем, понятно. А так только испортила обувку, ладно хоть рикошетом в лоб не засветила, а могла бы…
– Правила игры меняются, – сказал Ковач, и голос его тоже изменился, стал гораздо жестче. – Больше предупреждений не будет. Вторая пуля в лоб. Скальпель кинь в сторону, палку тоже. Можно недалеко, потом подберешь. И продолжим беседу.
Лиза без лишних колебаний откинула в сторону свое немудреное оружие.
Против пистолета все равно не катит. А Ковач не хвастал, со стволом управляется лихо… Вот только того он не знает, что у Лизы осталось последнее оружие, но самое главное. То, что в сторонку не откинешь. То, что под черепом. Пулей, правда, вышибить можно… Но тут уж поглядим, тут как карта ляжет.
Ковач сам не представляет, насколько он сейчас уязвим. Уязвимее всех мобилей, что встречались на пути сюда, хотя казалось бы… Но они все испытывали сильнейшие эмоции: и ненависть к ней, и страх, и похоть… Эмоции охраняли их взбудораженные мозги лучше любой брони. А этот спокоен, как слон. Даже когда гаркнул: «Стоять!» и пальнул – остался спокоен. Не боится он Лизу. И ненависти к ней не питает. И даже трахнуть не хочет, не приглянулась, видать.
И от этого спокойствия мозг Ковача беззащитен. Кабы он еще заткнулся, помолчал, совсем в жилу было бы. Но и так сойдет.
– Слушай и запоминай, – говорил тем временем Ковач. – Когда и если выберешься отсюда, передашь тому, кто курирует и снабжает деньгами вашу ячейку… Стоп! Не делай возмущенное лицо и не втирай, что вы все сами… нет времени на споры. Просто передай: я готов к миру. Готов закончить с этой войной на самых выгодных для Затопья и других непримиримых условиях. И работа для заключения мира уже идет, контакты налажены. Война не нужна ни вам, ни нам – значит, о мире можно договориться. И нужно. Но дело в том…
Лиза перебила. Не хотела втягиваться в споры, пустое, но не сумела смолчать:
– А что же ты с Малыми Полями не договорился, Ковач, а? О мире? Что же ты их сжег и по бревнышку раскатал? И ведь…
Она осеклась, замолчала. Поняла, какую дурость творит… Незачем выводить Ковача из себя справедливыми попреками. Соглашаться с ним надо… Пусть остается спокойным.
Ага, как же… Вывела одна такая. Остался спокоен, хоть бы что дрогнуло. Словно сжигает деревни каждый день по одной, а в праздники – так и по две.
– В Малых Полях было другое. Мы с ними не воевали. Они прикинулись друзьями и убили наших подло, предательски. За подлость надо наказывать. Всегда. Зато теперь и в Печурках, и в Полях, и в Загривье не тронут даже одинокого нашего… даже если он без оружия придет, не тронут.
Лиза знала: не врет. Сумел запугать, что уж…
– Я продолжу. Дело в том, что я здесь не один. На военном совете звучат и другие голоса. Тех, кто считает, что войну можно закончить не миром, а полным уничтожением одной из сторон. Догадайся какой. И нападения боевых ячеек дают лишние козыри тем, кто настроен все выжечь, перепахать и устроить у вас лунный пейзаж. До поры ваши укусы можно было игнорировать. А теперь… – Он замолчал и закончил явно иначе, чем собирался: – А теперь иди. Я сказал, что хотел.
– Погодь… Я тебе тоже скажу. Не хотела, но есть перед тобой должок небольшой, потому и скажу. Ты вот, Ковач, старый, и умный, и, может, даже книжек больше прочел, чем Марьяшка, хотя это вряд ли… А до простого допетрить не можешь. Нельзя, например, о мире с хомугой договариваться, что в подполе у тебя поселилась. Можешь не гнать ее, молочка в блюдце поставить, даже погладить сможешь, когда попривыкнет. А она тебе тараканов по углам ловить будет. Только это не мир, Ковач. Потому что ты ее убить можешь, а она тебя нет. И весь ваш как бы мир из милости твоей. И кончится тот мир, когда ты захочешь. И пока у вас броневики и пулеметы, а у нас дробовики ржавые, – мир у нас может быть, как у человека с хомугой. Говно, а не мир.
– Предлагаешь поделиться автоматами и гранатами?
– И броневиком с большим пулеметом… Нет, двумя броневиками.
«Ладно хоть РСЗО не затребовала, не знает, что есть у нас и такое», – подумал Ковач.
«А ведь ты, Ковач, столкнулся с кем-то, кто ровня тебе, – подумала Лиза. – А то и посильнее… Вот и запросил вдруг мира… Не с заболотниками схлестнулся, часом?»
– Я поразмыслю над твоими предложениями, Елизавета, – сказал он очень серьезно. – Кстати, что за должок? Не припоминаю.
– Упырькам ты своим обещал яйца отрезать и скормить, если меня разложить затеют.
– Понятно. Ладно, Елизавета, ступай и попробуй отсюда выбраться. Код на двери тринадцать пятьдесят семь, дальше сама.
– Так ты че, меня не выведешь? Ну, чтоб я нашим все обсказала… А коли мне с вышки у ограды пуля в башку прилетит? Кто тогда все передаст?
– Прилетит – значит, судьба у тебя такая. Очень ты меня тогда разочаруешь, Елизавета. И я найду другого парламентера.
«Не разочарую, а судьба у меня другая, так что выведешь как миленький… А потом башку сломаешь: с чего, мол, вывести-отпустить решил?»
Отбросив скальпель и дубинку, она за разговором еще сильнее приблизилась к Ковачу – теперь он не останавливал, за пистолет не хватался. Приблизилась и уставилась в глаза, так гораздо легче зацепить.
Если бы Лиза не убивала мобилей при первой возможности, если бы присела и потолковала с ними о том о сем, – может, среди прочего услышала бы легенды о страшном гипнотическом взгляде Ковача, от которого взрослым сильным парням доводилось прудить в штаны и каяться во всех грехах.
Но с мобилями у нее был разговор короткий, и сейчас случилось то, что случилось.
Она почувствовала, что проваливается, что падает в колодцы этих глаз, попыталась зацепиться, удержаться на краю – не сумела, и полетела в бездонную пропасть, и оказалась та не бездонной – Лиза долетела до дна, и ударилась о него, и взорвалась, разлетелась на куски…
(Надо отметить, что с мобилями, и не только с мобилями, прудящими в штаны на допросах у Ковача, такого не случалось. Но мобили и прочие не шли в ментальную атаку, открывая свой мозг…)
Сознание она не потеряла, хотя была близка к тому. Коридор сошел с ума, пол ходил ходуном, стены раскачивались, Лиза попыталась ухватится за гладкий металл и устоять – не сумела ни того, ни другого.
Потом появилась рука – никому не принадлежавшая, ниоткуда не растущая – и положила что-то небольшое ей на грудь, потом исчезла. Она не удивилась бесхозной руке, вообще ничего о ней не подумала. Ей нечем было думать. Мозг исчез, под черепушкой царил вакуум.
…Уходя, Ковач оглянулся на полулежавшую у стены Лизу. Вроде не отрубилась, но из ноздрей тянулись две струйки крови, а на шприц-тюбик, лежавший на груди (тот самый, с «Приливом», полученный Ковачем от Рымаря), Лиза не обращала внимания. Может, самому вколоть? Не стал. Если он ее не переоценил, то соберется с силами. А если нет, значит, на роду ей написано вернуться к доктору Рымарю…
Глава 15
Разочарования и надежды (партия отложена)
Лиза собралась… Себя собрала в кучку относительно быстро, а вот воспользоваться подаренным шприц-тюбиком решилась не сразу.
Понимала, что подсовывать ей отраву глупо, после всего, что только что произошло. Но не решалась… Потом кое-как поднялась на ноги, почувствовала, что способна лишь на одно: улечься обратно, – и решительно сорвала с иглы защитный колпачок.
…Ковач посмотрел на часы, решил: пора, и спросил у Малого:
– Сам пойдешь за подружкой своей? Или пошлешь кого?
– ???
– Она на пожарной четыре-ноль. Или рядом с ней.
Отреагировал Малой правильно. Не стал терять время и выспрашивать, откуда Ковач это знает. Отложил на потом.
– Евсеев! Дуй к пожарке четыре-ноль, сам, без мобилей: она там, бери ее. И аккуратно, мать твою! И смотри, чтобы снова в техсектора не ушла!
– Не уйдет, – буркнул Евсеев и выдернул гарнитуру из гнезда, связь оборвалась.
«Смелое решение, – оценил Ковач. – Чтобы не сказать авантюрное… Посылать за Елизаветой Пахомовной без подстраховки этот шкаф из мышц с мозгом устрицы? Смело, но недальновидно».
Но нет, Малой подстраховаться не позабыл…
– Никончук? Поднимай всех, кто под рукой, и гони в темпе вальса перекрыть все выходы от пожарки четыре-ноль к техсекторам. Вопросы есть? Выполняй!
Неплохо… Новый тур игры в прятки и догонялки допускать ни к чему. Неплохо, но не учтен один момент: а вдруг Елизавета свет Пахомовна не даст деру в техсекторы от бойцового шкафа по фамилии Евсеев, а умудрится его завалить? Не бывает, но вдруг? А у шкафа, кстати, есть с собой магнитный ключ, позволяющий пользоваться лифтом и открывать наружные двери. И если ключ сменит владельца…
– Савин! Ты на месте?
– А где мне быть?
– СВД с тобой?
– А ей где быть?
– Дуй на крышу штаба. Бери под контроль выход из пожарки четыре-ноль. Держись на связи со мной, без приказа не стреляй. Вопросы?
– Гостей ждать снаружи или изнутри?
– Изнутри. Но и снаружи поглядывай… Действуй.
Бинго, Малой! Вот что значит школа… Ну-с, Елизавета Пахомовна, чем ответите? Жаль, не посмотреть, как все произойдет…
Малой словно прочитал мысли Ковача, сказал:
– А ведь там камера была… Наверху… Если не демонтировали…
И он защелкал тумблерами.
* * *
Сон повторялся. Лестница была выкрашена не белой краской, а черной, и ступени другого вида, – но бежала по ней Лиза совсем как в давешнем сне, – легко, как на крыльях летела.
Ковач сделал царский подарок, его шприц-тюбик не просто поставил Лизу на ноги – таких сил она не чувствовала в себе с самого начала эпопеи на Базе. Все мышцы переполняла упругая радостная сила, казалось, попадись сейчас десяток мобилей – пройдет сквозь них и по ним, не заметив. И голова чистая, ясная, что порой даже важнее…
Царский подарок, да. Непременно надо при оказии отдариться. Например, если попадет Ковач ей в руки, – подарить ему легкую смерть, чтобы в Колодце не мучился.
Лиза вылетела на верхнюю площадку.
Добралась, добралась!
На двери нет кодового замка, нет вообще никакого… Оно и верно, при пожарах замки и засовы смертельно опасны, могли бы, кстати, и внизу убрать… Она медлила толкнуть дверь, она верила и не верила, что за ней небо, солнце (сейчас ночь, но взойдет же), свобода… Еще останется просочиться сквозь ограду, но это дело решаемое. Есть у нее одна придумка – будет шумно и зрелищно.
Правильно она не верила. За дверью не было ни неба, ни прочего. Еще одно помещение. Не освещенное, в отличие от шахты лестницы, – пришлось доставать фонарик и подсвечивать, чтобы понять, куда она попала.
Очень быстро она сообразила, что здесь когда-то был КПП – не такой, как главный КПП Базы, предназначенный для пропуска техники, а смахивающий на тот небольшой, через который народ на кровососовский рынок запускают… да, очень похоже.
Только стал здешний КПП не нужен, наверное, и его демонтировали, но не до конца. Штырь от турникета, например, остался, торчит из пола, а того, что на штыре должно вращаться, не осталось. А от оградки, что к турникету примыкала, уцелела одна секция из двух. Из помещения выгорожено застекленными перегородками другое, поменьше, – закуток для охраны. Туда Лиза глянула мельком, не заходя, ничего там не было, кроме диванчика у стены, – из прорех торчит набивка, оттого и бросили, наверное. В остальной части КПП обстановка такая же скудная: кроме остатков турникета и ограды, приткнулся к стене небольшой колченогий столик-инвалид, тоже не прельстивший тех, кто забирал отсюда имущество.
На все это невзрачное хозяйство Лиза почти не обратила внимания, выхватив лучом фонаря и взглядом главное: окна. В двух стенах КПП имелись здоровенные окна, и пусть их потом прикрыли снаружи металлическими ставнями, или же попросту обшили металлическим листом, – плевать! Под землей окна не делают, не нужны они там! Она наверху, и вон за той железной дверью – теперь уж точно небо!
Она метнулась к двери, толкнула, – та не шелохнулась. Осветила дверное полотно, поискала замок…
И застонала от разочарования.
Нечто, напоминавшее врезной замок, здесь имелось. Только вот привычных клавиш с цифрами на нем не оказалось. И отпирающую кнопку Лиза не нашла, сколько ни светила вокруг.
Корпус замка прорезала небольшая горизонтальная щель, – и все, больше никакой скважины.
Глухой тупик в шаге от завершения пути.
Дверь выглядела солидно, выбить ее плечом лучше даже не пытаться… если тебя зовут не Боба, конечно. Лизу звали иначе, и пытаться она не стала.
Ставни на окнах, возможно, послабее двери. Но их тоже без подходящего инструмента не одолеть. Значит, надо инструмент найти.
Теперь она осмотрела КПП тщательно, досконально, – и безуспешно. Штырь от турникета был намертво вбетонирован в пол, не выдрать. Секция ограды не поддалась попытке ее разломать. Поддался бы столик, над которым торчал из стены обрывок провода. Но тонкие деревянные ножки этого предмета меблировки надежд не внушали, разлетятся после первого удара по двери. Диван, вероятно, скрывал в себе массивные и прочные детали, – но их тоже без инструментов не извлечь. Круг замкнулся.
И тут она вспомнила, что не так уж далеко вполне может отыскаться отличный инструмент для высаживания дверей и ставней. Боба. Если они с Марьяшей уже тут, у Базы, то…
Потянулась мыслями к сестре, чего давненько не делала, после истории с ефрейтором Груздем Марьяша плотно захлопнула сознание.
Получилось! Отошла, оклемалась и снова на связи!
Оказалось, что Марьяша и Боба уже час как здесь, успели побывать в штольне, все подготовили и ждут ее сигнала.
Лиза задумалась: как бы половчее подтянуть этих двоих или хотя бы Бобу сюда? И не могла ничего придумать, не представляя, что снаружи, за дверью и ставнями… А сказать, чтоб пробивались, действуя по обстоятельствам, – подставит обоих под пули, только и всего. Похоже, придется выбираться отсюда все-таки самой, и надо срочно придумать как…
Ничего придумать Лиза не успела. Почти одновременно произошли два события, и оба неприятные.
Зажегся свет. И не тусклые, пылью покрытые лампочки, как в подземельях, – под потолком затеплился большой прямоугольный плафон, сначала блекло, но через секунду-другую разгорелся и начал светить сильно и ярко.
А из лестничной шахты донесся грохот. Кто-то бежал по металлическим ступеням, кто-то очень торопился сюда… И если сравнить звуки с теми, что раздавались, когда по лестнице шла Лиза, – какие-то дела на заброшенном КПП нашлись у слона. Или у носорога, по меньшей мере.
* * *
Лиза не знала, что свет ей дистанционно включил Малой. Освещение на КПП не демонтировали, и камеру, и даже громкую связь. Удачно сложилось…
Одновременно с плафоном заработала камера, и Малой, едва взглянув на экран, уверенно констатировал:
– Она там. Сейчас Евсей ее возьмет.
Он ни секунды не сомневался, что все так и будет… Грохотавшая по лестнице боевая машина походила на мобилей, погибших от скальпеля, как танк на детскую игрушку, его изображающую.
Возьмет, мысленно согласился Ковач не без доли сожаления. Не просматривается что-то шансов у Елизаветы Пахомовны, разочаровывает…
Ошибались оба. Они рассуждали правильно, исходя из имевшейся у них информации, но знали не все.
Если бы Малой сумел как-то установить один из комплектов своей подслушивающе-подглядывающей аппаратуры в голову рядовому Евсееву (не бывает такой аппаратуры, но вдруг) и мог бы сейчас вместе с Ковачем видеть и слышать, что там, в голове, творится, – мнение обоих резко бы изменилось.
Разумеется, они обнаружили бы под толстым черепом не шансы на победу Лизы, откуда там взяться такому… Они бы обнаружили, что выполнять приказ и брать Лизу живой и относительно невредимой Евсеев не намерен. В его ближайших планах было убить проклятую девку. Не сразу и мучительно.
…Отсутствие нормальной практики при сугубо теоретических познаниях сыграло дурную шутку с доктором Рымарем. Будь Рымарь повнимательнее к мелочам, хорошо заметным наметанному глазу психиатра, да пройди он хоть раз стажировку в психиатрической клинике, – заметил бы, что с Евсеевым дело неладно.
Но в клинике доктор по понятным причинам не побывал, и вообще двадцать лет прожил под землей, где совсем здоровых головой под конец не осталось, у всех завелись свои тараканы, у кого поменьше, у кого побольше.
Под землю Евсеев угодил девятнадцатилетним парнем, здоровым и полным сил. Год за годом мужское желание не находило объектов для приложения… Даже к старческим мослам фельдшерицы Галины Васильевны рядовому соваться было не по чину, не говоря уж о разборках, что случились вокруг подросшей Иринки Мартыненко.
Поэтому Евсеев женщин ненавидел. Возненавидел давно. Хотел ими обладать, но люто ненавидел при этом. За то, что не давали.
Женщин-мутанток он ненавидел вдвойне. И, в отличие от женщин Базы, мог с ними воплотить ненависть в конкретные дела… И воплощал. Убивал при любой возможности. А в последнее время (крыша уезжала дальше и дальше) в рейдах Евсеев все меньше думал о поставленных задачах, они стали чем-то вторичным, – а если не удавалось подстрелить хоть одну тварь, считал день, проведенный в рейде, пропавшим зря. И рвался за периметр, вызывался добровольцем только за этим, ни за чем иным.
А нынешняя мутантка – вообще особый случай. Ведь вся, сука, вся по уши в кровище! Его, Евсеева, бойцов кровища-то. Скольких она умудрилась нашинковать своим скальпелем, а?
…Дверь с кодовым замком, ведущая в шахту пожарки, была распахнута, и Евсеев понял, где мутантка. В тупике, вот где, в ловушке. Отбегалась.
Съехавшая крыша не отключила ему инстинкт самосохранения. Топая по лестнице, он заценил расстояние между перилами и стеной шахты – и тут же придумал план, казавшийся ему очень хитрым: замудохает гадину ногами до смерти, этак неторопливо, ломая кость за костью, – чтоб прониклась и почувствовала. А потом скинет тушку в шахту – четыре уровня пролетит и окончательно в лепеху превратится. Сама, дескать, сиганула, когда в ловушке оказалась… Просто, как все гениальное, правда?
Гением Евсеев не был, и даже до среднего уровня ай-кью солдат-срочников недотягивал, и двадцать с лишним лет под землей добавили его голове седины, но не извилин, – не подумал, что после запланированного им шоу на полу КПП останутся следы, и Ковач, не вчера родившийся, непременно их заметит.
О том, что на КПП обнаружилась работающая камера наблюдения, рядовой Евсеев тем более не подозревал.
* * *
Что к ней наверх бежит натуральный кровосос, Лиза поняла сразу. Мобили ее слишком боятся, чтобы в одиночку так спешить под скальпель… Едва ли это Ковач решил сделать ей еще один подарок и торопится сюда с ключом от наружной двери. Хотя ключ-пластинка у бегущего может оказаться, отчего бы и нет…
Решение она приняла мгновенно. Никаких зрелищных драк, хватит, намахалась руками-ногами… Она затаится за дверью – и сразу, едва сунется, отоварит по голове дубинкой, со всей дури, не жалея сил. Закончит бой одним ударом, а кровосос даже и не поймет, что поединок начался. Потом Лиза заберет ключ и уйдет. Не будет ключа – тогда и решит, что дальше.
Так и сделала. Кровосос подвернулся глупый, Ковачу не чета. Не постоял на площадке, прислушиваясь, что происходит внутри КПП. Не приоткрыл осторожненько дверь, заглядывая внутрь (Лизу все равно бы не увидел, она таилась за простенком, готовая к сокрушительному удару). Как бежал по лестнице, так и поперся в дверь, не сбавляя аллюра, тупорез.
И она врезала по дурной башке от всей души – так, что шишкой не отделаешься, голову если на куски не разобьет, то уж по-любому проломит.
Голова не разлетелась на куски. И даже не проломилась. Вместо того голова упала под ноги, на пол. И вообще оказалась не головой, а красным баллоном огнетушителя.
А кровосос был уже внутри.
Здоровенный, почти квадратный и очень, очень быстрый, хоть и старый, виски густо серебрила седина.
Он был один опаснее всех, с кем она здесь имела дело, вместе взятых. А она даже скальпель не достала, понадеявшись на свою палку и на один решительный удар…
Кровосос не спешил напасть. Стоял, ухмылялся. Наслаждался моментом. Доволен, как кот, изловивший наконец мышь после долгой и трудной охоты. И собирающийся с ней поиграть, прежде чем запустить когти по-настоящему.
Она махнула дубинкой, метясь в эту ухмылку. Кровосос уклонился играючи и едва не оставил ее без оружия, совсем чуть разминулся пальцами с палкой. А вцепился бы, из такой лапищи обратно не выдерешь.
Лиза отскочила подальше, достала скальпель.
Это оружие кровососа тоже не напугало. Зенки глядели на Лизу по-прежнему, ни тени страха или тревоги в них не мелькнуло. Ухмылка все так же кривила губы.
– Ни единой целой косточки не оставлю, – ласково пообещал кровосос и пошел на нее.
* * *
– Евсеев! Отставить косточки! Охренел?! – прокричал Малой.
Камера была сопряжена с микрофоном, и звукоряд, сопровождавший экранное действие, они с Ковачем слышали. Звуки доносились весьма искаженные, но различить слова было можно.
А вот голос майора Званцева, раздающийся по громкой связи, Евсеев, похоже, не слышал. Наверное, сломался динамик. Или что-то сломалось в голове у Евсеева. К какому из двух вариантов склониться, Малой пока не знал.
«Да он… да он ее всерьез работает… Он бы сейчас ее конкретно загасил, да уклонилась…» – понял Малой, недолго понаблюдав за схваткой. Его палец снова втиснул клавишу громкой.
– Евсеев, бля!!! Отставить!!! Прекратить немедленно!!! Сгною под арестом!!!
Рядовой Евсеев не слышал. Либо положил с прибором и на арест, и на майора Званцева.
– Он же… – сказал растерянно Малой уже Ковачу.
Тот молчал, поглядывая то на экран, то на Малого.
Рука Малого дернулась к селектору, но движение осталось незавершенным… Он рывком выбрался из кресла, выскочил за дверь.
«Ну что же, Елизавета Пахомовна, шанс у тебя появился… Но чтобы за него уцепиться, надо минуты четыре выстоять против этого бойцового шкафа, слетевшего с резьбы. Ладно, пусть три, рванул Малой, как наскипидаренный, но и это будет непросто… Ты уж постарайся, не разочаровывай меня».
* * *
Схватка с кровососом стала ошибкой, Лиза поняла это сразу, но сделать уже ничего не могла. Не могла завалить этого шкафа, не могла убежать… Могла только сдаться, поднять вверх лапки в надежде, что словами про все косточки кровосос брал на испуг, – но она не умела.
После пропущенного удара по руке – хитрого, угодившего в какой-то болезненный нервный узел, – скальпель улетел в сторону, оставалась только резиновая палка, но кровососа она не пугала. Он и скальпеля опасался не особо, но тот все же помогал сохранять дистанцию.
Оставалось надеяться лишь на чудо. Что у кровососа прихватит сердечко, он же старый, не положено старым так лихо скакать… Или что он хотя бы допустит ошибку, позволит как следует приложить палкой, не снимет, не отведет удар.
Вместо того ошиблась Лиза. Она отпрыгивала, уворачивалась и помнила, что сзади есть пока пространство для маневра, – но совершенно позабыла о валявшемся под ногами трехногом столике-инвалиде. И влетела в него, и споткнулась, чуть не упав, – устояла, но схлопотала удар в корпус, ребра захрустели, и она отлетела и впечаталась в ту перегородку, что выгораживала закуток для охраны.
Надо было немедленно вскочить, и она начала вскакивать, но увидела вдруг совсем рядом громадный ботинок, летящий ей в голову, – и больше не видела ничего.
Раздавшийся вопль:
– Евсеев, сука, отставить!!! – Лиза уже не услышала.
Выстрел, последовавший за криком, не услышала тоже.
* * *
Когда Лиза завела речь о том, что для равноправного и прочного мира Базе неплохо бы поделиться с Затопьем кое-чем из своих запасов, в мозгу у Ковача мелькнула картинка: с тентованных «Уралов» сгружают большие ящики, вскрывают, демонстрируя содержимое – оружие и боеприпасы, – и среди ящиков деловито расхаживает Елизавета Пахомовна Седых, ставит галочки в списке, а неподалеку два «броневика с большими пулеметами» ожидают своей очереди быть заприходованными.
Мысленная картинка была с изрядной долей иронии, но оказалась провидческой. С Ковачем часто случались прозрения.
…Бартерная сделка завершилась. Ящики были выгружены с «Урала» и загружены на три телеги (после проверки и пересчета содержимого, разумеется). Содержимое не имело ничего общего с тем товаром, что стал объектом похожей сделки, имевшей место сутки назад. Никакой водки, никаких пачек с сигаретами и пачек с махоркой, все по-взрослому. Винтовки системы Мосина, в просторечии «трехлинейки», в количестве, достаточном для вооружения двух взводов. Ручные пулеметы Дегтярева, две штуки. Противотанковые ружья Симонова, три штуки. Пистолеты-пулеметы Судаева, они же автоматы ППС, восемь штук. Патроны ко всему перечисленному. Ручные гранаты Ф-1 – на вид они не отличались от тех, что использовал сейчас гарнизон Базы, но сделаны были давненько, в одно время с «трехлинейками». И одна из сторон сделки знала, что запалы сработают в лучшем случае у одной гранаты из трех, а многие патроны дадут осечку. Для контрагентов же эти факты должны были стать неприятным сюрпризом.
Командир разведчиков Филин тоже проверил покупку. Выглядела она, покупка, так, словно вернулись старые добрые времена работорговли: потрепанный жизнью мужичонка лет под шестьдесят – жителем Затопья он не был, его привезли издалека.
Любому работорговцу старых добрых времен показалось бы безумным расточительством отдать столько стреляюще-взрывающегося добра за столь неказистого раба.
Филин считал иначе. Его разговор с мужичонкой казался беседой двух профессионалов, непринужденно вворачивающих в речь специальные термины. На деле профи здесь был один, и Филин в том убедился (его же подкованность в предмете имела источником толстенный талмуд эксплуатационной инструкции к вертолету «Робинсон»).
Мужичонка рассказал, что летал и на таких машинах, и на таких, и на этаких, работал и на МЧС, и на коммерсов. Назвал число часов налета, – мог и соврать, поди проверь. Честно признал, что двадцать лет к штурвалу не прикасался, но надеется, что руки все вспомнят. На все вопросы по матчасти ответил без запинки. Филин остался доволен: вспомнят руки или нет, вопрос отдельный, но самозванца ему не всучили.
Сделка завершилась, участники ее разъехались восвояси. Любопытно, что грядущие последствия бартера они расценивали диаметрально противоположно.
Хранитель общака Выра сказал, понукая лошадь:
– Ну, теперь Затопье заживет… Развернется…
Человек, известный Марьяше как Судья, не ответил. Он размышлял, не слишком ли рисковал, лично присутствуя при сделке. Посчитал, что восемь лет (именно столько они не виделись с Филином и близкое знакомство никогда не водили) достаточный срок, а широкая черная лента на глазах очень меняет лицо… Теперь сомневался, вспоминая пару взглядов, которыми его наградил командир разведчиков.
Филин же свою оценку перспектив вслух не произнес, он подумал: «Затопью пиздец».