— Нет. У наших сотрудников солидная медицинская подготовка. Пролапс есть пролапс, тут помогает только покой и в крайнем случае оперативное вмешательство. Но с этим пришлось бы ждать до завершения президентского визита.

— Рентгеноскопия легко уличила бы его во лжи.

Уоррен промолчал. Наклонился к пицце, чуть заметно сморщил нос и брать не стал.

— Что же касается нас, ФБР, — сказал он, взяв бутылку воды, — то мы вообще ничего не знали, пока вы не показали мне пленку. Сегодня днем. А с тех пор, понятно, навели справки. И сопоставили свою информацию с тем, что выяснила сама Secret Service…

Уоррен встал, отошел к окну. Они сидели в кабинете начальника полиции на седьмом этаже Управления, откуда открывалась изумительная панорама майской ночи. Огни медийной деревни внизу горели ярче, и число их все увеличивалось. До самого темного времени суток еще целый час, но площадка купалась в искусственном свете. Деревья аллеи, ведущей к тюрьме, на фоне мрака по ту сторону парка казались могучей стеной.

Он отпил глоток воды, но так ничего и не сказал.

— Может, все дело попросту в деньгах? — тихо спросил Петер Салхус. — В деньгах для семьи.

— Если б все было так просто, — сказал Уоррен своему отражению в окне. — Дети. В жилом районе между Балтимором и Вашингтоном сидит сейчас в полном отчаянии вдова, которая понимает, что они с мужем сделали нечто ужасное. У них трое детей. Младший страдает аутизмом. Обстоит с ним более-менее благополучно. Он учится в специальной школе. А это дорого, и Джеффри Хантеру, должно быть, приходилось экономить каждый цент, чтобы сводить концы с концами. Но незаконных денег он не брал. Свидетельств такого рода нет. Зато за последние два месяца мальчика-аутиста дважды похищали. Каждый раз он снова появлялся, прежде чем поднимали тревогу, однако отсутствовал достаточно долго, чтобы родители запаниковали. Смысл ясен: сделай в Осло то, чего мы хотим, или больше не увидишь ребенка.

Петер Салхус явно был потрясен.

— Но разве опытный агент Secret Service позволит так себя шантажировать? Он что же, не мог позаботиться о том, чтобы его семью взяли под защиту? Кто, как не агент государственного ведомства, способен противостоять подобной угрозе?

Уоррен по-прежнему стоял к ним спиной. Голос звучал монотонно, будто он делал над собой усилие, чтобы досказать историю до конца:

— Первый раз мальчика похитили из школы. А это в принципе невозможно. И общедоступные, и тем более, как в данном случае, частные школы прямо-таки помешаны на безопасности детей. Но для кого-то это все же оказалось возможно. Тогда мальчика тайком отправили в Калифорнию, к старой школьной подруге матери. Там его учили на дому, и никто, даже его брат и сестра, не знал, где он находится. Но однажды днем он пропал и оттуда. Его не было всего четыре часа, и ни школьная подруга, ни кто другой не умели объяснить, как это могло произойти. Впрочем, истолковать смысл происшествия не составляло труда. — С коротким сухим смешком Уоррен наконец-то повернулся и опять подошел к своему креслу. — Эти люди нашли бы мальчика где угодно. И Джеффри Хантер решил, что выхода нет. Однако жить с предательством невозможно. Он прекрасно понимал, что его причастность рано или поздно обнаружится, что кто-нибудь в конце концов догадается просмотреть записи камер наблюдения, сделанные сразу после похищения.

— И он до утра бродил по улицам Осло, а потом сел на автобус и уехал в лес, — подытожил Бастесен. — Отошел от дороги, спрятался в ложбине и застрелился из табельного оружия. Да, не позавидуешь парню. Шел по лесу и знал, что через несколько минут сведет счеты с жизнью и никогда больше…

Ингвар почувствовал, что краснеет от неуклюжей надгробной речи начальника полиции, и поспешно перебил:

— Может быть, самоубийство Джеффри Хантера объясняет, почему похитители так и не дали о себе знать? Ведь, судя по оставленной записке, они собирались с нами связаться.

Когда они выходили из магазина, Рамирес явно заинтересовался спиннингами.

— Сомневаюсь, — ответил Уоррен. — Джеффри Хантер наверняка был не более чем пешкой. Нет ни малейших указаний на то, что он имел какие-то иные задачи, кроме вывоза президента из отеля.

– Ты рыбачишь? – поинтересовалась Блэк.

— Позволю себе маленькое возражение, — сказал Ингвар. — Сведения об одежде президента могли, по-моему, идти только изнутри.

– Бывало и такое. Мой старик любил это дело. Я пытался продолжить традицию еще какое-то время после того, как он покинул нас, но не смог.

— Вы о чем? Что за одежда?

«Я еще столько всего не знаю о нем», – поняла она.

— Те два автомобиля, что колесили по окрестностям… — Ингвар поднял вверх два пальца и сам себя перебил: — Кстати, мы нашли и водителя второй машины. Но выудили из него не больше, чем из Герхарда Скрёдера… Такой же уголовник, получил такое же предложение, такая же огромная мзда.

Это была тревожная мысль, учитывая, что скоро им предстоит жить вместе.

– Кстати, об этом, – произнес Рамирес. – Ты спросила Дохри, поймал ли он что-нибудь во время их последней рыбалки. Я в курсе, что тебе все равно, но не понял, к чему был задан вопрос.

— Но одежда? При чем тут одежда? — повторил Уоррен.

– Лед на реке Чарльз был достаточно толстым, чтобы дети смогли покататься на коньках, но все же относительно хрупким, судя по тому, что я видела своими глазами. У меня есть родственник, который тоже любит рыбалку. Занимается подледной ловлей на Аляске. Поэтому я знаю, что лед обязательно должен был треснуть и они могли провалиться в воду. Этот факт, плюс то, что он вряд ли смог бы что-то поймать в этом районе.

— Красный жакет, элегантные синие брюки. Белая шелковая блузка. Национальные цвета США и Норвегии. Кто бы ни стоял за похищением, он точно знал, как она будет одета. Эти ее двойники были одеты так же. Не совсем, конечно, однако достаточно похоже, чтобы маскарад удался. Мы ужас сколько времени и сил потратили, разыскивая призраки. — Ингвар перевел дух и, помедлив, продолжил: — Я полагаю, в поездке госпожу президент сопровождают парикмахер и костюмер. Что они говорят?

– Ах, то есть ты пыталась уличить его во лжи, – кивнул Рамирес.

Уоррен Сиффорд явно пришел в замешательство. Непроницаемый вид, позволявший ему не моргнув глазом соврать, уступил место безнадежной усталости. Губы стиснуты, мышцы лица напряжены.

– В точку.

— Вообще мне даже нравится, как вы умудряетесь упорно нас недооценивать, — негромко сказал Ингвар. — Вам не кажется, что мы давным-давно подумали об этом? Не кажется, что у нас чуть ли не с самого начала возникли опасения, что тут явно налицо inside job?[44] Неужели вы не понимаете, что, раздувая секретность, только лили воду на их мельницу?

– Ты когда-нибудь пыталась сделать тоже самое со мной?

— Одежда президента заложена в компьютер, — сказал Уоррен, тоже негромко.

– Ты уверен, что хотел бы это знать? – спросила она, садясь в машину.

— И доступ к этой информации имеет кто угодно?

Она изо всех сил пыталась поддерживать хорошее настроение, поскольку в глубине души прекрасно понимала, что если алиби Джимми Дохри окажется настоящим, то они снова вернутся к самому началу.

— Нет. Но, например, ее секретарь. А у нее очень хорошие отношения с Джеффри Хантером. Они… фактически были друзьями. В начале мая, на неофициальном ланче в Белом доме они говорили о… национальном празднике, который отмечается в Норвегии. Мы, конечно, опросили секретаря, но она, хоть убей, не может вспомнить, кто начал этот разговор. Тем не менее выяснилось, что в связи с первым зарубежным визитом президент изрядно обновила свой гардероб. В частности, приобрела жакет специально для национального праздника. Красный, в точности под цвет креста на норвежском флаге. Кто-то ей сказал, что вы весьма… щепетильно относитесь к таким вещам.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Легкая улыбка скользнула по его лицу, однако норвежцы остались серьезны.

Водопроводные трубы полностью замерзли и он понимал, что если не будет осторожным, то одна из них может лопнуть и привести к полному хаосу. Но, честно говоря, это не сильно заботило его. Термометр показывал всего тридцать градусов, так как вчера утром он отключил отопление (это не имело особого значения, поскольку он никогда не устанавливал температуру выше пятидесяти пяти, вне зависимости от того, как холодно было снаружи). Он дрожал, хотя сильно вспотел и был одет в толстовку с капюшоном, которая плотно облегала его тело.

— И вы на сто процентов уверены, что больше никто из ваших тут не замешан? Что Джеффри Хантер действовал в одиночку?

В квартире было холодно, но это было хорошо. Он хотел приучить себя к морозу, но понимал, что это нужно делать постепенно. Вчера он уже попытался провести один эксперимент, встав прямо в лужу на морозе за своим домом. Он простоял так без обуви и сегодня один из его пальцев был бледным и частично онемел.

— Да, уверены, насколько это возможно, — ответил американец. — Но при всем уважении позволю себе заметить, что мне не очень нравится, какой оборот приняла эта встреча. Я здесь не затем, чтобы отчитываться перед вами. Моя задача — обеспечить вам информацию, необходимую для розыска президента Бентли, и услышать, как продвигается расследование.

Он был в нескольких шагах от следующего эксперимента, просматривая материалы на кухонном столе. Дни, когда он пытался заморозить хомяков, чтобы затем вернуть их к жизни, подошли к концу. Он тогда не мог мыслить трезво. Слава Богу, он уже не пытался воскресить мертвых. Он больше не пытался растопить замороженные сердца в надежде понять, как манипулировать холодом, хоть это и являлось его изначальным планом. Нет… Теперь он все понимал.

В его голосе сквозила легкая ирония. Он выпрямился. Терье Бастесен крякнул, опять отставил от себя неразлучную чашку, хотел что-то сказать. Но Ингвар опередил его:

Он понимал, что должен использовать холод. Он должен был принять его таким, каков он есть. Он был абсолютно уверен, что больше не сможет запечатлеть красоту своих жертв. Это могло бы стать возможным, но разум, подобный его, никогда не сможет понять это. Раз он хотел по-настоящему сохранить красоту тех замороженных девочек, то ему следовало слиться с холодом. Если в один прекрасный день он планировал изменить себя, избавиться от рубцов и ужасного шрама на лице, то ему предстояло полюбить холод. Он обязан был полюбить его. Стать с ним единым целым. И только тогда, возможно, он смог бы использовать замороженную красоту своих жертв для себя самого.

Когда он уселся за стол, из его уст вырвался стон предвкушения. Он посмотрел на морозильник фирмы Yeti, стоявший на столе, и медленно снял крышку. Из аппарата поднялся холодный пар. Он заглянул внутрь на застывший лед, одновременно испытывая тоску и страх.

— Не пытайтесь. — Голос звучал вполне дружелюбно, но глаза сузились ровно настолько, чтобы Уоррен невольно моргнул. — Мы предоставляем вам всю информацию. Незамедлительно, как только удается с вами связаться. А это, как выяснилось, зачастую непросто. Две тысячи наших сотрудников… — Ингвар запнулся, будто лишь сейчас осознал, как велика эта цифра, — работают над этим делом в разных полицейских подразделениях. Кроме того, конечно же задействованы министерства, управления, а в известной мере и воен…

Он закатил рукав толстовки, понимая, что начал тяжело дышать.

— В данный момент, — перебил Уоррен, не повышая голоса, — шестьдесят две тысячи американцев пытаются установить, кто похитил президента. Кроме того…

«Я смогу сделать это, – подумал он. – Я смогу. Полюбить холод… Стать холодом… Это для твоего же лица, для твоей жизни…»

Он заснул руку в морозильник. Сначала ощущение холода было шокирующим, но через несколько секунд его кожа, казалось, начала привыкать. Он знал, что сначала появится чувство жжения, но оно было намного сильнее, чем он ожидал.

— Мы тут не первенство оспариваем!

В свое время он изучал сухой лед и знал, что тот будет очень эффективным в его экспериментах и для реализации плана. Он уже дважды пользовался им, пытаясь сохранить своих жертв. Конечно, то время, когда он надеялся воскресить их и понять, как обмануть смерть с помощью льда, уже прошло.

Все воззрились на Петера Салхуса. На сей раз встал он. Ингвар и Уоррен переглянулись, как два драчуна на школьном дворе, которых застукал директор.

Он знал, что для работы с сухим льдом необходимо было использовать латексные перчатки. Он также знал, что данный вид льда намного холоднее обычного. Его средняя температура достигала – 109,3 градуса по Фаренгейту.

— Никто не сомневается, что для обеих стран это задача первостепенной важности, — сказал Салхус; его бас звучал еще ниже обычного. — И что вы, американцы, наверняка ищете крупный заговор и все такое. ЦРУ, ФБР и АНБ за последние сутки выработали совершенно новую… э-э… позицию касательно обмена информацией и расследования. Мягко говоря, эта позиция непродуктивна, и все же мы без особого труда можем понять, в каком направлении вы работаете. Информационные службы всей Европы следят за происходящим. У нас тоже есть свои источники, и вам это наверняка известно. И надо полагать, очень скоро американские журналисты узнают, какими методами вы пользовались.

Каждый мускул его тела буквально умолял убрать руку. Но он продолжал держать ее, издавая небольшое шипение сквозь зубы. Когда ситуация стала невыносимой, он взял зеркало, которое хранил за морозильником. Он взглянул на свое отражение, рассматривая рубцы и кривой рот. Он все еще мог разглядеть черты лица того парня, которым когда-то являлся, призрак того, каким он был.

Уоррен не мигая смотрел на него.

Он снова мог стать красивым, если ему удастся пройти через боль. С самого начал он прекрасно понимал, что будет нелегко.

— Вас ждут серьезные проблемы. — Салхус пожал плечами. — Такой вывод напрашивается из тех сведений, какие нами получены, и из той информации, какую вы не можете скрыть от общественности. — Он наклонился, вытащил из портфеля на полу какую-то бумагу, прочитал: — Резкое ограничение авиасообщения. Полное прекращение воздушного сообщения с определенными странами, в большинстве мусульманскими. Масштабное сокращение штатов в государственных учреждениях. Закрытие школ впредь до особого распоряжения. — Он помахал бумагой и спрятал ее в портфель. — Я мог бы продолжить перечень. В сумме совершенно очевидно, что вы ожидаете террористических атак. Куда более масштабных, чем похищение президента.

Жжение продолжалось. Из прочитанного следовало, что необходимо время. Это ощущение должно смениться онемением. После этого может наступить повреждение нервов или полный паралич конечности. Его тело тряслось. Как долго он уже держит руку? Шесть минут? Семь?

Он неспешно вытащил ее изо льда, оставив лишь мизинец. Не страшно, если он потеряет его, но сама рука ему еще потребуется. Предстояла нелегкая работа.

Уоррен Сиффорд протестующе поднял руки, хотел что-то сказать.

«Думай о предстоящем, – говорил он себе, ощущая терпимую боль в мезинце, которая сменилась неким дискомфортом. – Ты сможешь, ты сможешь».

— Избавьте нас от протестов, — остановил его начальник Службы безопасности, едва сдерживая злость. — Я вынужден повторить вслед за Стубё: не стоит нас недооценивать. — Толстый указательный палец был всего в нескольких сантиметрах от носа американца. — И запомните, обязательно запомните…

– Ты сможешь, – громко повторил он вслух, глядя на свое отражение. – Ты сможешь…

Уоррен нахмурил брови, отпрянул назад. Салхус шагнул еще ближе. Палец дрожал.

Внезапно, новая волна боли прошла через его мизинец и поднялась к самому плечу. Ощущение жжения будто увеличилось в десяток раз. Оно стало настолько сильным, что он не смог справиться, отдернув руку и прижав ее к груди. Он заплакал, задыхаясь от собственного крика, потому что не смог быть сильным.

— …именно мы, норвежская полиция, имеем шанс раскрыть это дело. Это конкретное дело. Мы, и только мы, имеем возможность установить, как это конкретное деяние, сиречь похищение американского президента из гостиничных апартаментов в Осло… как такое вообще могло произойти. Понятно?

В отчаянии он сбросил зеркало со стола.

«Как ты можешь быть таким слабаком?»

Уоррен сидел совершенно спокойно.

Зеркало разбилось на мелкие осколки, но он едва заметил это. Он взглянул на свою левую руку, которую погрузил в сухой лед примерно на одиннадцать минут. Мизинец сильно посинел, а верхняя часть безымянного пальца приобрела оттенок фиолетового цвета, чуть светлее соседнего пальца. Он подвигал рукой и обнаружил, что мизинец практически не реагирует. Он чувствовал, что палец пытается, но больше не слушается импульсов мозга.

— Стало быть, вам незачем нас опасаться. А что касается включения этого деяния в более широкую перспективу, тут вам и карты в руки. Понятно?!

Американец едва заметно кивнул. Салхус шумно перевел дух, опустил руку и продолжил:

«Забудь об этом, – произнес голос в его голове. Он хорошо знал его, но не любил… голос его матери. – Ох, дорогой, забудь об этом. Включи отопление. Обратись к врачу по поводу руки и этого пальца. Прекращай свою задумку, пока еще можешь. Не будь идиотом. Не ломай себе жизнь».

– Нет, – простонал он. – Слишком поздно.

— Уму непостижимо, что вы не только отказываете нам в помощи, но еще и саботируете расследование, скрывая от нас столь важную информацию, как загадочное исчезновение агента Secret Service. — Он стал прямо перед Сиффордом. — Если бы старая женщина, совершая пешую прогулку, не забрела случайно в ту ложбину и не упала без сознания буквально в нескольких метрах, мы бы и сейчас тщетно искали человека в костюме. И понятия не имели бы… — Петер Салхус кашлянул и умолк, словно старался взять себя в руки и не вспылить. Потом, по-прежнему стоя, добавил: — Вместе с начальником полиции Бастесеном, нашим министром юстиции и министром иностранных дел я подготовил официальную жалобу и направил ее вашему правительству. Копии посланы в Secret Service и ФБР.

Помимо всего прочего, что его мать могла понимать? Ведь именно она поставила его в подобное положение. Его мать подтолкнула его к этому.

— Боюсь, у американского правительства, ФБР и Secret Service есть проблемы посерьезнее подобной жалобы, — холодно отозвался Уоррен. — Однако… Be mу guest![45] Я не могу запретить вам переписку с другими, коль скоро у вас есть на это время. — Он стремительно встал, схватил с подлокотника спортивную куртку цвета хаки и с улыбкой сказал: — В таком случае моя миссия здесь, по сути, закончена. Я свое получил. И вам тоже кое-что досталось. Весьма плодотворная встреча, иными словами.

Он чуть ли не с любовью посмотрел на осколки разбитого стекла на полу. Он мог бы подобрать их и с силой прижать к яремной вене. Это было бы легко. Он быстро истек бы кровью и все закончилось бы.

Заманчивая идея. Но он зашел так далеко. Он отобрал жизнь. Покончить с собой теперь было бы неправильно.

Трое норвежцев попросту онемели, озадаченные тем, что американец вдруг собрался уходить, а Уоррен Сиффорд тронул Петера Салхуса за плечо: мол, посторонись.

Он снова посмотрел на пальцы левой руки. Задрожав, он вскрикнул. Выбежав из кухни, он схватил ключи с тумбочки, стоявшей у входной двери. К тому моменту, как он добрался до своего фургона, чувствительность практически целиком вернулась. Насколько он понимал, покалывание в пальцах означало, что кровь возобновляла процесс циркуляции. Этого было достаточно для продолжения.

— Кстати, — добавил он уже в дверях, меж тем как остальные по-прежнему не знали, что сказать. — Вы ошибаетесь насчет того, кто способен раскрыть дело. Это конкретное дело, как вы выразились. Ведь похищение нельзя отделить от мотивов, планирования, последствий и контекста. — На его губах играла широкая улыбка, но взгляд был отнюдь не дружелюбен. — Тот, кто найдет президента, сможет раскрыть дело. Все дело. К сожалению, я все больше сомневаюсь, что его раскроете вы. Это беспокоит… — он в упор посмотрел на Салхуса, — мое правительство, ФБР и Secret Service. Тем не менее желаю удачи! Честь имею.

И это именно то, чем он собирался заняться… Будь проклят голос его матери.

Дверь за ним закрылась, чуть громче, чем следовало бы.

***

Он уже знал, кто ему нужен. Он наблюдал за ней несколько раз. Она была чуть старше, чем требовалось, но ее красоту нельзя было отрицать. Он следил за этой женщиной уже целых семь месяцев, планируя и ожидая подходящий момент. Он проехал по кварталу, чтобы удостовериться, что ее машина припаркована там же, где и обычно.

Он уже начинал ощущать себя роботом. Всякий раз, когда он был уже близок к тому, чтобы похитить избранницу, его мозг, казалось, переходил в автоматический режим. Все проходило просто и четко, словно по шаблону. Он ощущал этот момент и действовал. Он больше не беспокоился о том, что его левый мизинец перестал работать. Единственное, что сейчас было важным, это получить нужную женщину.

30

Он знал, что она живет одна. Он все изучил и распланировал, как в предыдущие два раза. Он не верил в шанс или совпадение. Все должно идти строго по плану. Он работал над этим делом целых два года, ожидая самую холодную зиму за последние десять лет.

— Мы нашли президента, — прошептала Ингер Юханна Вик. — Это же совершенно…

Он припарковался через четыре машины от автомобиля жертвы и стал наблюдать, как она выходит из четырехэтажного офисного здания и садится в свою дорогую черную машину. Как только она выехала с парковки, он последовал за ней.

Она не знала, что сказать, хотела было засмеяться, но опять же осеклась, поскольку смех сейчас не более уместен, чем на похоронах. В результате из глаз опять хлынули слезы. Ее одолевало изнеможение, а оттого, что Ханна упорно не желала поднимать тревогу, нелепость ситуации ничуть не уменьшалась. Ингер Юханна испробовала все: и приводила разумные доводы, и упрашивала, и угрожала — безрезультатно.

Поездка домой обычно занимала ровно двадцать одну минуту, но в этот раз они потратили на семь минут больше из-за какого-то идиота, который выехал на красный свет и врезался в грузовик. Он чуть не потерял женщину из виду, но быстро нагнал ее в двух кварталах от дома. Он продолжал движение через две машины от нее, не желая, чтобы его заметили.

— Такая женщина, как Хелен Бентли, лучше знает, что делать, — тихо сказала Ханна и бережно укрыла президента пледом. — Помоги-ка мне, будь добра.

Паркуясь в своем гараже, женщина не обратила никакого внимания на красный фургон, проехавший мимо нее и свернувший налево.

Дышала Хелен Бентли тяжело, но ровно. Ханна легонько приложила пальцы к ее запястью, посмотрела на часы. Губы беззвучно шевелились, считая удары пульса, потом она осторожно вернула руку президента на прежнее место.

Он проехал по кварталу, еще раз вспоминая каждый ее шаг в повседневной рутине. Минут через пятнадцать она выйдет на прогулку со своей собакой, одной из тех ужасных пород, наполовину напоминающих пуделей. Это даст ему целую гору времени. Он объехал квартал по кругу и припарковался перед ее гаражом. Эта женщина никогда не выходила гулять с собакой через парадный вход, поэтому она не сможет заметить странный красный фургон, остановившийся у ее дома.

— Пульс ровный, спокойный, — шепнула она. — Думаю, это не обморок. Она уснула. Отрубилась. Обессилела душевно и физически.

Ханна бесшумно покатила в другую комнату. Попутно приглушив освещение, подчинявшееся голосовой команде:

Он очень осторожно достал из кармана маленькую бутылочку и тряпку. Пропитывая ткань хлороформом, он задержал дыхание. Вылив достаточное количество содержимого, он вылез из фургона и начал разгуливать по газону, будто жил в этом доме. Руки были в карманах, в правой он держал тряпку, пропитанную ядом.

— Темно!

Он уже осматривал дом ранее и прекрасно знал, что рядом с задним крыльцом есть идеальное укрытие. Он приблизился к дому, подходя боком на тот случай, если жертва решит выглянуть в окно. Как только он добрался до крыльца, то тут же уселся на ступеньки, прижавшись спиной к решетке, огораживающей вход.

Лампы медленно погасли. Ингер Юханна прошла за ней и закрыла дверь. Эта комната была поменьше. Красивый газовый камин в раме из матированной стали работал на полную мощность, на стенах играли зыбкие тени. Ингер Юханна устроилась в глубоком шезлонге, откинула голову на мягкий подголовник.

Это ощущение полной автоматизированности и систематичной работы без необходимости контроля позволило ему остаться совершенно спокойным и терпеливым. Его ноги были согнуты в таком положении, чтобы он смог быстро подняться при необходимости. Дыхание оставалось ровным и медленным. Он являл собой образец терпеливости, смирения и полного осознания того, что было поставлено на карту.

— Врач Хелен Бентли сейчас не требуется, — сказала Ханна, остановив кресло рядом. — Но на всякий случай надо каждый час будить ее. Возможно, у нее небольшое сотрясение мозга. Первой могу подежурить я. Когда Рагнхильд обычно начинает беспокоиться?

Через четыре минуты задняя дверь распахнулась. Он услышал цоканье собачьих лап, как только женщина вывела животное на крыльцо. Было четко слышно, как собака вышла с кухонного линолеума на деревянные ступеньки. Женщина, как он точно знал, была в наушниках, слушая свой голубой iPod (который он видел множество раз, проходя мимо нее при наблюдении).

— Около шести, — ответила Ингер Юханна и зевнула.

Услышав первый шаг на ступеньках, он вскочил на ноги. Женщина была потрясена и испугана, замерев буквально на секунду. Собака также сильно испугалась, завизжав своим тоненьким голосом на всю улицу. Он потянулся и схватил ее за плечо. Толкнув жертву на землю, он тут же оседлал ее прежде, чем она смогла закричать. Когда ей, наконец, удалось открыть рот, он мгновенно засунул туда тряпку. Она пару раз дернулась и обмякла. Ее глаза расширились от ужаса.

— Тогда первая вахта моя. А ты вздремни часок-другой.

Собака попыталась напасть на преступника, защищая хозяйку, но не нанесла никакого вреда. Он лишь раз с силой оттолкнул животное, которое затем, слегка описавшись, спряталось под лестницей на заднем дворе.

— Ладно. Спасибо тебе.

Питомец наблюдал, как хозяйка прекратила борьбу, подняв правую руку в так и не свершившемся ударе. Затем она обмякла и человек, который напал на нее, чуть ли не с любовью погладил ее лицо. Когда преступник достал тряпку и попытался взвалить женщину на плечо, собака, сидевшая под крыльцом, в последний раз тихо взвизгнула.

Но Ингер Юханна не встала. Смотрела в огонь за искусственными дровами. Он словно завораживал ее, прозрачно-синий внизу, а поверху оранжево-желтый.

— Знаешь… — На нее вдруг пахнуло ароматом Ханниных духов. — Мне кажется, я никогда не встречала такого человека…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— …как я, — улыбнулась Ханна, глядя на нее.

Ингер Юханна коротко улыбнулась и пожала плечами.

Несколько раз Эйвери пришлось напомнить себе, что, по состоянию на текущий момент, расследование утекло из ее рук. Алиби Джимми Дохри действительно подтвердилось, снова оставив их без каких-либо зацепок. Единственная надежда, которая оставалась, это вероятность того, что судмедэксперты нароют что-то новое.

— Да, и как ты. Но вообще-то я имела в виду Хелен Бентли. Я хорошо помню избирательную кампанию. В смысле я всегда довольно внимательно слежу…

Блэк ненавидела ощущение того, что находится где-то в сторонке, хотя и знала, что это снова позволит ей расставить приоритеты. Ей предстояло понять, что иметь жизнь вне работы вполне нормально. Сейчас, когда с Роуз все продвигалось спокойно, а ее отношения с Рамиресом были на этапе «слишком хорошо, чтобы быть правдой», наступили отличные времена.

— Довольно внимательно, — перебила Ханна Вильхельмсен с негромким смешком. — Да у тебя прямо-таки нездоровый интерес к американской политике! Мне казалось, я сама не в меру увлечена этой страной, но с тобой обстоит куда хуже. Может… — Она покачала головой. Словно прикидывала, не нарушит ли ее вопрос важную границу, отделяющую дружелюбность от дружбы. Но все-таки спросила: — Может, стоит выпить по бокальчику вина? — И тут же спохватилась: — Хотя глупо, наверно. В такую поздноту. Забудь.

— А я бы с удовольствием. — Ингер Юханна опять зевнула. — Не откажусь.

Выйдя из А1 в семь вечера, они с Рамиресом съездили к нему и забрали несколько коробок. Оба практически по-детски радовались, укладывая вещи в багажник машины Эйвери и направляясь затем к ней домой. Для Блэк это был особенный момент, поскольку она знала, что Роуз подъедет чуть позже. Она еще не рассказала дочери о переезде ее парня и, честно говоря, слегка нервничала из-за этого. В любом случае, идея о том, что теперь они вместе, заставляла ее сердце биться быстрее.

Ханна подъехала к встроенному шкафу. Открыла его, легонько нажав на дверцу, и без колебаний достала бутылку красного вина; при взгляде на этикетку Ингер Юханна вытаращила глаза.

Казалось, оно вообще может взорваться, когда Эйвери, приехав домой, увидела, что Роуз уже там. Она ожидала в машине, так как не имела возможности попасть внутрь. Дочь вышла и поздоровалась, как только они подошли к ступеням. Рамирес нес две коробки, держа их друг на друге, а Блэк катила чемодан на колесиках.

— Зачем такое, — быстро сказала она. — Мы же всего по бокальчику!

– Всем привет, – сказала Роуз с понимающей улыбкой на лице и таким же тоном. – Итак… Что происходит?

— Вина — епархия Нефис. Она только рада будет, что я тоже отведала хорошего вина.

– Идем наверх, – ответила Эйвери. – Обсудим это.

Ханна откупорила бутылку, зажала ее между колен, взяла два бокала, тоже осторожно пристроила на коленях, закрыла дверцу и вернулась на прежнее место.

– Ладно, – согласилась она.

Что-то в глазах дочери выдало ее. Эйвери могла с уверенностью сказать, что Роуз все поняла еще до того, как они добрались до лифта.

— Вообще-то чудо, что ее избрали, — сказала Ингер Юханна, пригубив вино. — Изумительно! В смысле вино.

– Что думаешь об этом? – спросила Блэк, не дав ненужному напряжению повиснуть в воздухе и вызвать утомительную паузу.

Она приподняла бокал: дескать, твое здоровье! — и отпила еще глоток.

Роуз взглянула на Рамиреса несколько удивленно:

– Ты переезжаешь?

— Ты что-то хотела сказать по поводу ее избрания, — заметила Ханна. — Как ей это удалось? Чем она взяла? Ведь поголовно все комментаторы твердили, что рановато еще выбирать женщину.

– Да, – кивнул он. – Но, если по какой-то причине тебя это не устраивает, нам стоит поговорить.

Ингер Юханна улыбнулась:

«О Боже, – подумала Эйвери, ощутив, как сердце готово взорваться. – Он действительно готов сделать это».

— Главное тут — фактор «икс».

– Нет, – ответила Роуз, – думаю, это здорово. Это означает, что я могу перестать беспокоиться о ней, так как в ее квартире теперь будет находиться как минимум один взрослый и ответственный человек.

— Фактор «икс»?

– Черт, – улыбнулся Рамирес, – тебя только что сделали, детка.

— То, что не поддается объяснению. Сумма достоинств, которые невозможно определить и указать. У нее было все. Если кто из женщин и имел шансы, то она. И только она.

– Да… В этом плане она очень похожа на свою мать.

— А Хиллари Клинтон?

– Ого, да меня ждут неприятности, – пошутил он. – Вы обе постоянно будете рядом…

Причмокнув, Ингер Юханна проглотила капельку вина, которую смаковала во рту.

– Мы позаботимся о тебе, – произнесла Эйвери.

— Думаю, это лучшее из вин, какие мне доводилось пробовать, — сказала она, глядя на бокал. — Для Хиллари время еще не пришло. Она и сама это понимала. Но, возможно, настанет и ее черед. Попозже. Она вполне здорова и до своего семидесятилетия, как мне кажется, имеет все шансы. Так что время у нее есть. Преимущество Хиллари в том, что вся подноготная уже известна. Прежде чем она стала первой леди, ее жизнь перетряхнули до основания. Я уж не говорю о годах в Белом доме. Вся грязь давно на глазах. Нужно время, чтобы это отошло подальше.

– Для начала, – добавила Роуз.

— Но ведь и под Хелен Бентли тоже копали, — заметила Ханна, пытаясь сесть поудобнее. — Гонялись за ней, как стая кровожадных псов.

К тому моменту, как двери лифта открылись и они втроем вошли внутрь, держа коробки в руках, все уже смеялись. Этот момент заставит Блэк ощутить всю теплоту… спокойствие. Во всем этом было нечто настолько правильное, будто кто-то скрывал последний кусочек огромного пазла и она только что нашла его, вставив на место.

***

— Само собой. Штука в том, что они ничего не нашли. Ничего существенного. Ей хватило ума признать, что студенческие годы она провела отнюдь не как монашка. И сказала она об этом, не дожидаясь вопросов. Причем с широкой улыбкой. Даже подмигнула. В упор глядя на Ларри Кинга. Погасила гол в зародыше. Гениально.

После того, как Рамирес убрал свои коробки в угол спальни и они съели несколько кусочков пиццы, Роуз задала вопрос, от которого они пытались уклониться. Эйвери была уверена, что она не хотела никого задевать, но тема была слишком щепитильной.

Она подняла бокал, посмотрела сквозь него на огонь, вино заиграло всеми оттенками красного — от глубокого темного до светло-кирпичного, по краю бокала.

– Итак, – начала она с улыбкой, – могу ли я осмелиться и спросить, что все это означает? То, что вы решились жить вместе, большой шаг. Что нас ждет впереди?

— Вдобавок Хелен Бентли служила во Вьетнаме, — сказала Ингер Юханна и опять улыбнулась. — В семьдесят втором. В двадцать два года. И до поры до времени разумно молчала об этом, сообщила, только когда в начале президентской кампании какой-то индюк или, вернее сказать, ястреб напомнил, что США фактически находятся в состоянии войны с Ираком. И что Commander in Chief просто обязан иметь военный опыт. Полнейшая чепуха, конечно! Посмотрите на Буша! В молодости покрасовался чуток в мундире летчика, но никогда не выезжал и не вылетал за пределы США. И тебе известно… — От вина в голове уже сейчас чувствовалась легкость. — Хелен Бентли сумела повернуть все в свою пользу. Выступила по телевидению и серьезно заявила, что никогда не афишировала свои двенадцать месяцев во Вьетнаме, так как, питая глубокое уважение к ветеранам, получившим физические увечья и психические травмы, не желала зарабатывать популярность на том, что, по сути, было чисто конторской работой. На войну она пошла не по принуждению, а из чувства долга. И вернулась домой, по ее словам, взрослым и поумневшим человеком, понимая, что вся эта война — роковая ошибка. Точно так же и война с Ираком, которую она поначалу поддерживала, обернулась кошмаром, и необходимо найти достойный и правомерный способ выйти из нее. Причем как можно скорее.

Эйвери с Рамиресом слегка напряженно переглянулись, но затем улыбнулись.

– Думаю, нам сначала самим стоит обсудить это перед тем, как делиться с другими, –ответила Блэк.

Она быстро прикрыла бокал ладонью, когда Ханна хотела подлить вина.

– Мам, давай смотреть правде в глаза, ты не становишься моложе. Лучше понять это, пока не стало слишком поздно.

— Нет, спасибо. Чудесное вино, но я собираюсь поспать.

Рамирес издал искренний смешок. Эйвери толкнула его в бок и закатила глаза.

Ханна не настаивала, заткнула бутылку пробкой.

– Ты у нас тоже не юнец, – напомнила она.

— Помнишь, как мы сидели тут и смотрели церемонию инаугурации? — сказала она. — И говорили о том, что, наверно, они очень здорово спланировали свою жизнь. Помнишь?

– В любом случае, это круто, – сказала Роуз. – Я рада за тебя, мам. Правда.

— Да, — отозвалась Ингер Юханна. — Пожалуй, я тогда… переживала больше, чем ты.

Блэк было очень приятно слышать это от дочери. Менее года назад Роуз пыталась заставить ее вернуться к отцу, хотя бы дать ему шанс. Сейчас Эйвери пыталась понять, откуда появились такие перемены. Ей в голову пришло, что делая попытки стать лучшей матерью и убедиться, что она заняла прочное место в жизни дочери, они вообще не касались темы отца.

— Потому что ты не такой скептик, как я. По-прежнему способна восхищаться.

Ночь подкралась незаметно. Как только стукнуло десять вечера, Роуз направилась к входной двери.

— А как же иначе! — воскликнула Ингер Юханна. — Хиллари Клинтон отрабатывает имидж жесткого, несговорчивого и самоуправного политика, тогда как…

– Было весело, – сообщила она. – Теперь третий лишний уходит. Буду рада помочь распаковаться, когда вы все перевезете.

— …она всеми силами старается создать совершенно другой образ, верно?

– Милая, ты совсем не лишняя, – сказала Эйвери.

— Да. Безусловно. Однако это требует времени. В Хелен Бентли есть что-то… — Она покачала головой, отвела за ухо прядь волос. И тут только заметила, что линзы очков сплошь захватаны пальчиками Рагнхильд. Сняла очки, протерла подолом блузки. — Что-то не поддающееся определению, — добавила она немного погодя. — Факторы «икс». Теплая, красивая, женственная, а вместе с тем сумела доказать свою силу карьерой и участием в войне. Она, без сомнения, крепкий орешек, и врагов у нее предостаточно. Но и с ними она обращается… иначе? — Ингер Юханна надела очки, взглянула на Ханну. — Понимаешь, о чем я?

– Она права, – ответил Рамирес. – Если уж говорить об этом, то лишний здесь я.

— Да, — кивнула та. — Другими словами, она мастерица пудрить народу мозги. Даже ожесточенных противников заставляет поверить, что относится к ним с должным уважением. Но мне любопытно, как обстоит с ней самой.

– Нет, сэр, – улыбнулась Роуз, покачав головой. – Уже время ложиться спать. Кого, как ты думаешь, мама предпочла бы иметь рядом, когда выключат свет? Тебя или меня?

— С ней самой? Что ты имеешь в виду?

– Роуз! – смущенно и немного шокировано воскликнула Блэк.

— Брось, — улыбнулась Ханна. — Ты ведь не думаешь, что она вправду такая белая и пушистая, как кажется?

– Да ладно, мам, – засмеялась дочь. – Все в порядке. Каждый берет свое.

— Но… Если б там что-то было, кто-нибудь наверняка бы давно докопался! Американские журналисты как раз по этой части здорово наторели, что угодно разнюхают.

Эйвери сложно было смутить, но он почувствовала, как лицо покраснело.

– Спокойной ночи, Роуз, – ответила она, недоверчиво покачав головой.

Как ни странно, Ханна выглядела оживленной, впервые за все время их неблизкого и не слишком продолжительного знакомства. Казалось, тот факт, что пропавший американский президент сейчас в полной отключке лежит на диване, выгнал ее из непроницаемого кокона дружелюбной безучастности, каким она обыкновенно себя окружала. Весь мир затаил дыхание, изнывая от страха за Хелен Лардал Бентли. И Ханна Вильхельмсен, похоже, наслаждалась всеобщими мучениями. Ингер Юханна вообще не знала, как все это понимать. И по душе ли ей это.

– Сладких снов, голубки, – кивнула дочь и вышла.

— Глупышка! — засмеялась Ханна и толкнула ее в бок. — Нет ни одного человека, ни одного на всем свете, кто бы не имел какого-нибудь постыдного секрета, который он тщательно скрывает от других. Чем выше стоишь на иерархической лестнице, тем опаснее для тебя даже самый пустяковый проступок в прошлом. У нашей подруги наверняка тоже что-то есть…

– Храбрая девчонка, – произнес Рамирес, когда дверь закрылась.

— Пойду лягу, — сказала Ингер Юханна. — Ты посидишь?

– Да уж. И чем ближе мы становимся, тем больше я узнаю. Я бы хотела сказать, что у нее это от отца, но, думаю, мы оба знаем, что это не так.

— Да, конечно, — кивнула Ханна. — Во всяком случае, пока ты не проснешься. Подремлю, наверно, прямо тут, в кресле, и почитать у меня есть что.

– Это точно, – ухмыльнулся он, стоя на кухне, расправляя коробки от пиццы и собирая посуду. – Она еще и умная, и злюка.

— Пока Рагнхильд не проснется, — уточнила Ингер Юханна и, опять зевнув, ушаркала в гостевых тапках на кухню за водой. На пороге она обернулась и тихо сказала: — Ханна…

– Я все еще чувствую, что пропустила столько всего важного в ее жизни, – кивнула Эйвери.

— Да?

– Давай будем честны. Это так и есть. И это отстой. Но ты все сделала правильно. Сейчас ты здесь и я могу с уверенностью сказать, что она это ценит.

Ханна не повернула кресло. Сидела, по-прежнему глядя на игру пламени. Она успела подлить себе вина и приподняла бокал.

Блэк подошла к Рамиресу сзади, обняв его за талию и положив голову на спину между лопатками.

— Все-таки почему ты не хочешь сообщить, что она здесь?

– Спасибо, – произнесла она.

Ханна отставила бокал. Медленно повернулась к Ингер Юханне. В комнате было темно, только горел огонь в камине да с улицы проникал свет майской ночи. Среди густых теней лицо Ханны казалось совсем худым, глаз не рассмотришь.

– Все хорошо?

— Потому что я ей обещала, — ответила она. — Неужели непонятно? Я пожала ей руку. Потом она отключилась. Обещания надо выполнять. Ты согласна?

– Да. Знаешь, она и правда умная. Знает, когда уйти. Может она почувствовала вибрации в воздухе?

Ингер Юханна улыбнулась.

– Какие?

— Да. Как раз в этом мы с тобой согласны.

Все еще обнимая Рамиреса, Эйвери медленно скользнула рукой к ширинке и расстегнула ее.

– Те, что говорили ей о том, что мать хотела бы побыть наедине со своим соседом. Или, как она выразилась, взять свое.

– Я же говорил, – ответил он, повернувшись с ухмылкой на лице. – Умная девчонка.

31

***

На Восточном побережье США было ровно шесть вечера.

После всего они уселись на кухонном полу, прижавшись спинами к мебели. Их вещи были разбросаны повсюду. Все это заставило Эйвери почувствовать себя на двадцать лет моложе, кем-то вроде тех возбужденных молодоженов, которые договорились заняться сексом в каждой комнате дома.

«Возможно, это не такая уж плохая идея», – подумала она.

Младшая дочь Ала Муффета, Луиза, получила разрешение приготовить обед. Приезд дяди надо отметить, так она считала. После смерти бабушки, папиной матери, они почти потеряли связь с отцовской родней, и Луиза настояла на своем. Ал закрыл глаза в безмолвной молитве кухонным богам, глядя, как она снова и снова открывает шкаф с деликатесами.

– Кажется, мне понравится жить с тобой, – запыханно произнес Рамирес, улыбаясь. Он наклонился и поцеловал ее в плечо.

Так-так, гусиная печенка.

– Аналогично, – ответила она.

Последняя банка русской икры из ящика, которым семейство отпускников расплатилось с ним за то, что он вылечил их щенка от запора.

– Чувствую, что мне пора кое-чем с тобой поделиться.

— Луиза, — негромко сказал он. — Совершенно не обязательно доставать все, что у нас есть. Притормози, будь добра.

– Чем же?

Девочка обиженно надула губки.

– Я никогда не был женат, но был близок к этому. Я также никогда не обсуждал это, но и прекрасно знаю тебя. Раз мы зашли так далеко, тебе стоит знать эту часть моего прошлого.

— Хоть ты и считаешь, что с родней особо незачем церемониться, я думаю, это самый подходящий повод устроить обед с размахом, папа. Кого нам угощать, если не дядю? Моего дядю, папа! Моего родного дядю!

– Ладно, – ответила она.

Ал Муффет набрал воздуху и медленно выдохнул:

– Мы познакомились в колледже, еще на первом курсе. С первого дня она стала для меня всем. Я не скакал по койкам, чем обычно занимаются парни в общежитиях. Четыре года в колледже, два после, большую часть которых я провел в академии. Я купил кольцо и все, что требовалось. Я безумно нервничал, понимаешь? Я таскал эту проклятую штуковину с собой целых шесть недель и не мог заставить себя сделать предложение. Как оказалось, не зря. Как-то я приехал домой чуть раньше, надеясь удивить ее. Я думал сделать это после приятного ужина.

— Не забудь, он мусульманин. Свинина исключается!

Эйвери изо всех сил старалась, но так и не смогла представить себе Рамиреса, опустившегося на одно колено.

«Слишком уязвим, – подумала она. – Тогда он был совершенно другим человеком».

— А ты как раз обожаешь ребрышки. Фу, стыдись!

– Думаю, что понимаю, к чему ты клонишь, – ответила Блэк. – Не обязательно заканчивать, если не хочешь.

Он любил дочкин смех. Она смеялась точь-в-точь как ее мама; смех — последнее, что сохранилось в памяти, когда Ал Муффет закрывал глаза и пытался представить себе жену, а не ту изможденную тень, какой она стала от болезни. Но ничего не выходило. Лицо забылось. Он помнил лишь легкий аромат духов, которые подарил ей на помолвку и которым она с тех пор отдавала предпочтение. И смех. Мелодичный, звонкий, как колокольчик. Луиза унаследовала этот смех, и порой Ал нарочно рассказывал что-нибудь смешное, чтобы закрыть глаза и слушать, как она смеется.

– Ах, да все в порядке, – произнес он. – На самом деле я очень давно не говорил об этом. Что-то вроде словесного поноса.

— Что здесь происходит? — спросил Файед, появившийся на пороге. — Кто у вас глава семьи? Ты?

– Да, поняла, – сказала Блэк, понимая, что сама еще не рассказала свою историю неудачного брака.

Он подошел к кухонному столу, взъерошил Луизе волосы. Девочка улыбнулась, взяла баклажан и начала привычными движениями срезать кожуру.

«Это должно скоро произойти. Я не могу вечно держать все в себе… Особенно, учитывая, что теперь мы живем вместе».

Мне не разрешается ерошить ей волосы, подумал Ал Муффет. С не по годам взрослой девочкой так обращаться нельзя, Файед. Ведь ты совсем не знаешь ее.

– Итак, я заваливаюсь в квартиру, немного нервничая, потому что это, возможно, та самая ночь. И… не поверишь, я услышал все даже раньше, чем увидел. Думаешь то, что я услышал, не сподвигло меня заглянуть? Я должен был увидеть все своими глазами. Глупо, да? В общем, я прошел в спальню и понял, что звук идет из душа. Дверь была приоткрыта. В принципе, у нас была одна из тех симпатичных стеклянных ширм. И я все увидел. Увидел голую задницу этого урода, когда он брал ее сзади. И ей действительно нравилось. Правда нравилось. Я сорвался. Я тихо открыл дверь так, что парень даже не мог знать о происходящем, пока я не схватил его за плечо и не дернул. Я ударил его и, когда он грохнулся прямо в душ, оттолкнул девушку в сторону. Я промок насквозь, но это того стоило. Не стану лгать. Она разняла нас, пока я не успел нанести ему такой ущерб, что меня посадили бы. Уверен, что сломал ему нос. Скорее всего, вывихнул и челюсть.

— Хорошие у тебя дочки, — сказал Файед, поставив бутылку вина на незатейливый дубовый стол посреди кухни. — Думаю, оно вам понравится. А где Шерил и Кэтрин?

– А как она среагировала? – спросила Эйвери.

— Шерил уже двадцать, — буркнул Ал. — В прошлом году она уехала из дома.

– Без понятия, – пожал он плечами. – Я развернулся и ушел. С тех пор мы ни разу не общались.

— Вот как. — Файед отступил немного в сторону, чтобы, выдвинув ящик, сохранить равновесие. — Штопор тут найдется?

– Вообще?

Алу почудился запах алкоголя. Когда же Файед обернулся к нему, определенно заметил, что глаза у брата влажные, а рот словно обмяк.

– Она потылась дозвониться, но я не отвечал, – покачал Рамирес головой. – Я вернул кольцо в магазин и использовал деньги на первоначальный взнос для новой машины. На самом деле, эта машину у меня до сих пор, – усмехнулся он, хотя ничего смешного в этом не было.

— Ты пьешь? — спросил он. — Я думал…

«Печальная история, – подумала Блэк. – Но объясняет многое».

— Крайне редко, — перебил Файед и кашлянул, будто стараясь взять себя в руки. — Но в такой день, как сегодня… — Он опять засмеялся и локтем подтолкнул племянницу: — Вижу, ты решила устроить настоящий пир. И я с тобой согласен. Кстати, у меня и подарки приготовлены для вас, для девочек. После обеда откроем. В самом деле очень приятно повидать вас всех!

– Спасибо, что рассказал, – произнесла она вслух. – Судя по всему, мы еще очень многого не знаем друг о друге. Даже не уверена, привлекает все это или настораживает.

— Вообще-то, кроме нас двоих, ты пока никого не видел. — Ал выдвинул ящик. — Но Кэтрин скоро придет. Я предупредил, что обедать будем примерно в полседьмого. У нее сегодня игра. Сейчас, наверно, матч уже кончился.

– Думаю, и то, и другое, – ответил он.

Штопор зацепился за взбивалку. Ал осторожно вытащил его, подал брату.

– Боже… это должно быть сильно угнетает.

— Что ты говоришь! — с жаром воскликнул Файед, забирая штопор. — Моя племянница участвует в спортивном матче, а ты молчишь! Могли бы пойти посмотреть! Мои ребята спортом не интересуются. — Он покачал головой и недовольно поморщился. — Ни один. Нет у них соревновательного инстинкта.