– Еще не думала.

– Тогда приглашаю вас на ужин.

Заметив мою нерешительность, Вильем тут же дал задний ход:

– Простите меня. Вы наверняка сегодня устали. Тогда до встречи завтра ровно в три. Всего доброго.

Он резко развернулся и зашагал прочь, оставив меня в вестибюле, совершенно сбитую с толка. Мне было неловко, я чувствовала себя виноватой. Хотя, с другой стороны, мне что-то действительно было не по себе. Еще никогда я не чувствовала себя так скверно. Я медленно побрела в свой номер и сразу же улеглась на кровать, размышляя о том, сколько в моей жизни в последнее время происходит всякого разного, чего никогда не случалось раньше.

35


Я отправилась по магазинам Бергена в поисках чего-то подходящего и пристойного для выступления на концерте. Выбор пал на простое черное платье. Надела его перед концертом, стараясь не думать о том, что в похожем наряде выступала на траурной церемонии по Тео. Нанесла на лицо немного пудры, чувствуя, как начинает бурлить адреналин в крови. Наверное, адреналина оказалось слишком много. Пришлось бежать в туалет, где меня благополучно вырвало. Вытерев насухо слезящиеся глаза, я снова уселась перед зеркалом, опять припудрилась и слегка тронула помадой губы. Потом подхватила футляр с флейтой, плащ и направилась к лифту. Мы договорились с Вильемом встретиться внизу, в вестибюле.

По правде говоря, в последние дни на мое плохое самочувствие влияли не только погодные условия. Настораживала та холодность, с которой держался в последнее время Вильем после того приглашения на ужин. Разговаривал он сейчас исключительно о делах. Даже в такси мы обсуждали с ним только музыку, которую только что репетировали.

Но вот распахнулись дверцы лифта, и я вышла в вестибюль. Вильем уже поджидал меня, стоя у ресепшн. Очень импозантный в своем идеально сшитом черном смокинге. Неужели он так обиделся на меня за то, что я отказалась тогда поужинать с ним? Почему-то мне вдруг вспомнилось, что на начальном этапе наших отношений с Тео тоже возникали неловкие моменты. А еще что-то подсказывало мне, что Вильем совсем не гей…

– Прекрасно выглядите, Алли! – приветствовал он, поднимаясь со стула мне навстречу.

– Благодарю. Но чувствую, что это далеко не так.

– О, все женщины излишне самокритичны, и вы тоже не исключение, – заметил он как бы мимоходом по пути к такси, которое уже поджидало нас.

Всю дорогу мы ехали молча. Напряженная тишина, витавшая в салоне машины, действовала мне на нервы. Что за кошка пробежала между нами, недоумевала я. Почему Вильем так скован в общении со мной? Так холоден…

Прибыв в театр Логен, Вильем первым делом отыскал устроителя концерта. Она уже поджидала нас в фойе.

– Сюда, пожалуйста, – пригласила нас женщина и ввела в красивый зал с высокими потолками. В партере тянулись ряды кресел. Горели люстры и канделябры, освещая узкий балкон, который опоясал зал сверху. На пустой сцене возвышался величественный концертный рояль. Рядом стоял пюпитр для нот. То и дело мигали огни рампы. Светотехники проводили последнюю проверку сценического освещения.

– Оставляю вас одних, – сказала устроительница. – Можете пока порепетировать. Зрителей начнут запускать в зал за пятнадцать минут до начала концерта. Так что в вашем распоряжении по крайней мере минут тридцать, чтобы проверить акустику зала и качество звучания рояля.

Вильем коротко поблагодарил ее и взбежал по ступенькам на сцену. Подошел к роялю, поднял крышку и пробежался пальцами по клавишам.

– Слава богу, это «Стейнвей», – с явным облегчением выдохнул он. – Звук хороший. Ну что? Повторим все по-быстрому?

Я извлекла из футляра флейту и стала собирать ее. И тут заметила, как у меня трясутся пальцы. Мы быстро проиграли всю сонату. Потом Вильем стал повторять свои сольные номера, а я отправилась на поиски уборной, где меня снова вырвало. Я ополоснула лицо холодной водой и глянула критическим оком на свое отражение в зеркале. Что же это со мной такое творится, в который раз задалась я одним и тем же вопросом. Я никогда не страдала морской болезнью. Даже в самые неприятные моменты, когда море штормило и волновалось, я вела себя как подобает моряку. А тут нате вам пожалуйста! До начала концерта чуть менее двадцати минут, а я расклеилась, словно салага, впервые в своей жизни попавший в шторм. И как же я стану играть на флейте перед слушателями?

Через какое-то время я вернулась за кулисы и глянула в зрительный зал. Публика постепенно заполняла партер. Потом украдкой взглянула на Вильема. Судя по всему, он настраивал себя на выступление, творил свое- образный подготовительный ритуал. Что-то бормотал, разминал пальцы, расхаживал туда-сюда. Я не решилась побеспокоить его. К сожалению, Соната для флейты и рояля значилась в программе концерта последним номером. Что означало, что мне еще долго придется томиться за кулисами, ждать своего выхода и волноваться.

– С вами все в порядке? – шепотом спросил у меня Вильем, когда конферансье уже объявил его и стал зачитывать наиболее впечатляющие факты из его творческой биографии.

– Все хорошо, спасибо, – коротко ответила я.

В зале раздались громкие аплодисменты.

– Хочу еще раз принести самые глубокие извинения за проявленную бестактность тогда, когда я пригласил вас на ужин. Учитывая все обстоятельства, это был крайне неподобающий поступок. Совершенно неуместный. Мне вполне понятны ваши чувства и ваши переживания. Обещаю, впредь я буду относиться к ним с должным уважением. Надеюсь, мы останемся друзьями.

С этими словами Вильем направился на сцену, поклонился слушателям и сразу же сел к роялю. Свое выступление он начал с Этюда № 5, соль- бемоль мажор Фредерика Шопена, быстрого и технически чрезвычайно сложного произведения. Но вот растаяли в воздухе последние аккорды дивной музыки, и в этот момент я вдруг почувствовала нечто отдаленно похожее на разочарование. Почему Вильем предложил мне только дружбу, мелькнуло у меня, и я сама испугалась подобных мыслей. Интересно, как бы отреагировал Тео на мое внезапно возникшее влечение к Вильему?

Мне показалось, что прошла целая вечность в томительном бездействии, пока я нервно расхаживала за кулисами в ожидании нашего совместного номера. Наконец я услышала, как Вильем объявил мое имя, и я устремилась на сцену. Широко улыбнулась ему, словно благодаря за ту поддержку и ту доброту, которые он проявил ко мне в последние несколько дней. Потом поднесла флейту к губам, давая понять, что я готова. И мы начали играть.

Но вот наконец Вильем отыграл самый последний номер своей программы, после чего мы оба вышли на поклоны публике. Мне было так странно стоять рядом с ним на авансцене и кланяться зрителям. Устроители концерта даже преподнесли мне небольшой букетик цветов в знак благодарности.

– Хорошо сработано, Алли! Очень хорошо, на самом деле, – поздравил меня Вильем, когда мы направились за кулисы.

– Присоединяюсь к вашим словам, Вильем. Согласен целиком и полностью.

Я повернулась на знакомый голос и увидела Эрлинга, директора Мемориального музея Грига. Он стоял в кулисах, а рядом с ним – еще двое незнакомых мужчин.

– Добрый вечер, – улыбнулась я. – Спасибо за добрые слова.

– Алли, позвольте представить вам Тома Халворсена, потомка Йенса Халворсена и, по совместительству, его биографа. Я уже не говорю о том, какой он виртуозный скрипач. А еще, тоже по совместительству, второй дирижер Филармонического оркестра Бергена. А это – Дэвид Стюарт, руководитель нашего оркестра.

– Рад познакомиться с вами, Алли, – обратился ко мне Том, в то время как Стюарт тут же переключил свое внимание на Вильема. – Эрлинг рассказал мне, что вы тут проводите кое-какие изыскания, касающиеся моих предков, так?

Я подняла глаза на Тома и подумала, что его лицо мне очень знакомо. Вот только не пойму, откуда я его знаю. Рыжеволосый, как и большинство местных жителей, россыпь веснушек вокруг носа, огромные голубые глаза.

– Да, пытаюсь, по крайней мере.

– Буду рад помочь вам, чем сумею. Но только, пожалуйста, не сегодня. Я только что прилетел из Нью-Йорка. Эрлинг встретил меня в аэропорту и привез прямо сюда, на концерт, чтобы я смог послушать игру Вильема.

– Такой долгий перелет умотает кого угодно! – воскликнули мы с ним почти одновременно и после короткой паузы смущенно улыбнулись друг другу.

– Вы правы, – снова подтвердила я. В эту минуту к нам повернулся Дэвид Стюарт.

– К сожалению, я вынужден покинуть вас прямо сейчас. А потому говорю всем до свидания. Том, перезвони мне, если будут хорошие новости.

Прощальный взмах рукой, и Дэвид исчезает из виду.

– Вы, наверное, в курсе, Алли, что мы все стараемся убедить Вильема присоединиться к нашему коллективу, филармоническому оркестру. Что надумали, Вильем?

– Кое-какие мысли имеются. Впрочем, вопросы тоже, Том.

– Тогда предлагаю заглянуть в одно местечко, это рядом, через дорогу. Перекусим, пропустим по рюмочке, а заодно и поговорим. Надеюсь, вы составите нам компанию, – обратился Том к Эрлингу и ко мне.

– Если у вас с Вильемом есть темы для обсуждения, то, пожалуй, мы не станем мешать вам.

– Никаких особых тем у нас нет. Жажду услышать от Вильема «да», и тут же откупориваем бутылку шампанского.

Десятью минутами позже все мы уже сидели в уютном ресторанчике за столиком при свечах. Том и Вильем, перегнувшись через столик, беседовали о чем-то своем, а я разговаривала с Эрлингом, сидевшим напротив меня.

– Вы действительно очень хорошо выступили, Алли. Слишком хорошо, чтобы не заметить, как вы талантливы. Не говоря уже о том, какое удовольствие вы получали сами от того, что играете.

– А вы тоже музыкант? – поинтересовалась я у него.

– Да. Во всяком случае, я родился в семье музыкантов. Как и Том. Играю на виолончели. Даже иногда выступаю в городе с небольшими оркестрами. Берген ведь очень музыкальный город. А наш филармонический оркестр – один из старейших в мире.

– Итак, – объявил нам Том, – можно заказывать шампанское! Вильем дал согласие.

– Мне никакого шампанского! Спасибо, но я никогда не пью после девяти вечера, – категорическим тоном отреагировал Вильем.

– А вы потихоньку начинайте приобщаться к спиртному и в неурочное время, коль скоро решили перебираться в Норвегию, – шутливо посоветовал ему Том. – Алкоголь – это то, что помогает нам, здешним жителям, пережить долгие и суровые зимы.

– Что ж, коль так, то присоединяюсь к вам в честь столь знаменательного события, – благосклонно уступил Вильем, когда возле столика появился официант с бутылкой шампанского.

– Ваше здоровье, Вильем! – хором провозгласили мы здравицу, когда подали еду.

– А мне вот после бокала шампанского сразу же полегчало, – улыбнулся Том, глянув на меня. – И я даже готов послушать ваш рассказ, Алли. Так все же, что именно связывает вас с Йенсом и Анной Халворсен.

Я коротко рассказала Тому о завещании Па Солта. Сказала, что среди тех дорогих вещей, которые оставил мне в наследство покойный отец, была и книга Йенса Халворсена, в которой он изложил биографию своей жены. Упомянула я и про армиллярную сферу, координаты на которой и привели меня вначале в Осло, а потом сюда, в Берген, в музей Грига.

– Поразительная история! – пробормотал Том вполголоса, внимательно разглядывая меня. – Выходит, нас связывают какие-то родственные узы. Вопрос лишь в том, какие именно. Я недавно достаточно скрупулезно изучал свою родословную, но пока не усматриваю никаких видимых связей между нами.

– Я тоже, – поспешила я с ответом, чувствуя себя неловко от того, что Том может подумать, будто я копаюсь в чужих жизнях исключительно из корыстных побуждений. – Между прочим, я заказала вашу книгу. Она сейчас летит ко мне по экспресс-почте из Штатов.

– Очень любезно с вашей стороны, Алли. Но, кажется, у меня дома есть лишний экземпляр. Могу подарить, если хотите.

– Спасибо. Но только с вашим автографом. Или подпишете хотя бы ту книгу, которая прибудет ко мне из Америки. Что ж, коль скоро я теперь знакома с вами лично, то, может, вы согласитесь помочь мне? Прояснить, так сказать, некоторые детали. Хотелось бы узнать, как складывалась история семьи Халворсен уже после того, как ушел из жизни Йенс. Вы в курсе?

– Более или менее да. К сожалению, его потомкам выпало жить в очень непростое время. Как-никак, а на этот временной отрезок приходятся сразу две мировых войны. Во время Первой мировой войны Норвегия оставалась нейтральной страной, но зато в ходе Второй сильно пострадала от немецкой оккупации.

– Правда? А я и понятия не имела, что Норвегия была оккупирована, – честно призналась я. – История никогда не числилась среди моих любимых школьных дисциплин. Я даже не задумывалась никогда над тем, какой урон нанесла минувшая война таким небольшим странам, как Норвегия. Считала, что основные действия на военном театре разворачивались между главными противниками. А тут Норвегия, такая мирная, спокойная страна. К тому же удаленная от всех и вся.

– Что ж, так или иначе, но мы все изучаем в школе историю своей страны. А у вас своя страна какая?

– Швейцария. – Я негромко рассмеялась, глянув на собеседника.

– Тоже нейтральная, – хором сказали мы оба.

– Но вернемся к моей стране, – продолжил свой рассказ Том. – Нас оккупировали в 1940 году. Кстати, когда я пару лет тому назад выступал с концертом в Люцерне, то Швейцария показалась мне очень похожей на Норвегию. И не только из-за обилия снега. Обе эти страны живут в какой-то самоизоляции от остального мира. Вы не находите?

– Пожалуй, – согласилась я, наблюдая за тем, как Том с аппетитом уплетает свою еду. И все же почему его лицо кажется мне таким знакомым? – снова подумала я. Должно быть, что-то общее объединяет его с теми предками, на фотографии которых я насмотрелась в последнее время. – Так все же Халворсены уцелели во время этих двух мировых войн?

– История довольно печальная. И не для моего затуманенного после длительного перелета сознания. Словом, давайте отложим наш разговор на потом. Встретимся где-нибудь отдельно и поговорим. Как насчет того, чтобы заглянуть завтра после обеда ко мне домой? Ведь в этом доме когда-то жили Анна и Йенс. Можно сказать, что там прошли самые счастливые годы их совместной жизни.

Том слегка нахмурился, и меня охватило волнение при мысли о том, что он наверняка без прикрас знает всю историю их взаимоотношений.

– Да я уже видела ваш дом пару дней тому назад, когда наведывалась в Тролльхауген.

– Значит, тогда вы без труда найдете дорогу. А сейчас, Алли, прошу простить меня, но мне уже давно пора баиньки. – Том поднялся со своего места и глянул на Вильема. – Желаю вам благополучного возвращения в Цюрих. Администрация нашего оркестра свяжется с вами незамедлительно. Если что надумаете новенького, непременно звоните мне. Итак, Алли, жду вас завтра у себя ровно в два часа дня. Договорились?

– Да. Спасибо вам, Том.

– Что, если нам прогуляться до гостиницы пешком? – спросил у меня Вильем после того, как мы распрощались с Эрлингом, который вызвался отвезти Тома домой. – Здесь совсем недалеко.

– Отличная мысль! – сразу же согласилась я. Немного свежего воздуха совсем не помешает моей раскалывающейся от боли голове. Мы медленно побрели по мощенным булыжником улочкам и вышли к гавани. Вильем замер у самой кромки воды.

– Берген… Моя новая родина! Правильно ли я решил, Алли? Как думаете?

– Не знаю, Вильем, не знаю. Но вряд ли отыщется второй такой красивый город, в котором захотелось бы жить. Трудно поверить, что здесь, в Бергене, может вообще происходить что-то плохое.

– Вот это-то меня и беспокоит, Алли! Не бегу ли я прочь от своих проблем? Не пытаюсь ли забыться после всего, что произошло с Джек? После ее смерти я колесил по свету, как безумный. И вот наконец решил осесть в Бергене. Зачем? Чтобы спрятаться ото всех и вся? – Вильем тяжело вздохнул и отвернулся от воды. Мы медленно побрели вдоль набережной по направлению к нашему отелю.

А я внутренне даже задохнулась от удивления. Ведь Вильем только что недвусмысленно обозначил, что его умерший партнер был женщиной.

– Но можно ведь объяснить все и в более позитивном ключе. Например, обосновать ваш переезд сюда тем, что вы хотите получить шанс на новый старт, – предложила я.

– Можно, да, – согласился Вильем. – Кстати, Алли, давно хотел спросить вас, а как вы пережили свою трагедию, ведь все время невольно задаешься вопросом: «Почему я продолжаю жить, когда их (его, ее) уже нет?»

– Во-первых, я ее еще не пережила. Еще продолжаю переживать. К тому же у меня есть и ряд отягощающих обстоятельств. Ведь это Тео буквально силой заставил меня сойти на берег прямо в ходе регаты. И вскоре после этого погиб сам. Боже! Сколько бессонных ночей я провела, задаваясь одним и тем же вопросом: спасла бы я его, если бы в ту самую минуту была рядом с ним, на борту яхты? Умом понимаю, что едва ли, но не перестаю думать об этом.

– Да… Поистине, это дорога в никуда. Я уже давно понял, что жизнь – это не более чем цепь случайных и очень непредсказуемых событий. Взять хотя бы нас с вами, к примеру. Мы живы, значит, надо двигаться куда-то вперед. Продолжать жить со своим горем. Мой психотерапевт, кстати, объяснил мне, откуда у меня вдруг появились симптомы обсессивно-компульсивного расстройства, все эти неврозы, навязчивые состояния и прочее. После смерти Джек я словно с цепи сорвался. Потерял всякий контроль над собой. Вот в последнее время стараюсь как-то компенсировать. Но, наверное, даже немного перестарался по этой части. Впрочем, я чувствую себя гораздо лучше. Даже вот позволил себе сегодня бокал шампанского после девяти вечера. – Вильем слегка пожал плечами. – Как бы то ни было, Алли, а малыш учится ходить заново. Да, именно так, учится ходить…

– И замечательно. А как полное имя Джек?

– Жаклин. В честь Жаклин де Пре. Ее отец был виолончелистом.

– Когда вы впервые упомянули имя Джек, я подумала, что речь идет о мужчине, а не о женщине…

– Ага! Вот вам еще один пример формы моего самоконтроля. И ведь работает же… Во всяком случае, защищает от избыточного внимания со стороны чересчур назойливых женщин, которые изредка попадаются на моем пути. Стоит мне упомянуть имя своего партнера – Джек, и их тут же как ветром сдувает. Я, конечно, не рок-звезда какая-то, но и у меня, как у всякого концертирующего пианиста, тоже имеются свои поклонницы и даже обожательницы. Пожирают меня глазами, а после выступления пристают с просьбами продемонстрировать им свой… как бы это поделикатнее выразиться, инструмент. Одна пылкая дама с неуемной эротической фантазией даже предложила, чтобы я сыграл для нее Этюд № 2 Рахманинова абсолютно голым.

– Надеюсь, вы сразу догадались, что я не из числа таких дам?

– Конечно! Более того…

Мы остановились возле входа в отель, и Вильем снова оглянулся назад, взглянул на залив, прислушался к тихому прибою.

– Более того… У нас с вами все как раз наоборот. Снова повторюсь. Мое приглашение на ужин было крайне неуместным. Впрочем, это так типично для меня. – Вильем угрюмо вздохнул. – В любом случае благодарю вас за чудесное выступление. Надеюсь, и в будущем мы с вами останемся на связи.

– Вильем, это мне надо благодарить вас. Ведь это вы снова вернули мне музыку. А сейчас мне пора укладываться спать. Глаза слипаются сами собой. Иначе я рискую уснуть прямо здесь, на тротуаре.

– Завтра я улетаю первым утренним рейсом, – сообщил Вильем, когда мы с ним зашли в пустой вестибюль гостиницы. – У меня в Цюрихе целая куча дел. Всякие организационные вопросы… Все надо порешать… Том торопит, настаивает на том, чтобы я как можно скорее влился в их коллектив.

– А когда вы вернетесь сюда?

– Где-то в конце октября – начале ноября, чтобы успеть подготовиться к концерту в честь столетия со дня смерти Эдварда Грига. Вы еще будете в Бергене? – поинтересовался он, когда мы остановились перед лифтом.

– Пока не знаю, Вильем, – честно призналась я.

– Тогда… – Мы вошли в кабинку лифта и нажали каждый на свой этаж. – Вот вам моя визитка, так, на всякий случай. Дайте о себе знать. Хочу быть в курсе того, как у вас в дальнейшем будут складываться дела.

– Обязательно! – пообещала я.

Лифт замер на его этаже.

– До свидания, Алли.

С этими словами Вильем одарил меня мимолетной улыбкой, слегка поклонился и вышел из кабинки.

Десять минут спустя я отключила ночник возле своей кровати и подумала, что постараюсь не потерять Вильема из виду. Нет-нет, никаких намерений закрутить с ним роман или что-то в этом роде. Просто он мне нравится. К тому же он сам только что косвенно признался, что и я ему тоже нравлюсь.

36


– Приветствую вас у себя дома! Проходите! – Том широко улыбнулся, открывая дверь в свой Фроскехасет. Я вошла в прихожую. – Пожалуйста, сюда! В гостиную. Что будете пить?

– Стакан воды, если не возражаете.

Том вышел, а я в это время стала разглядывать комнату. Несколько причудливый декор, выдержанный, как я догадалась, в традиционном норвежском стиле. Много домотканых вещей, и все очень уютно. Большое количество разнокалиберных кресел, диван с высокой спинкой, на которую наброшено кружевное покрывало. Вся мебель сгруппирована вокруг огромной чугунной печи, которая наверняка способна согреть дом в любые морозы. Единственная вещь, выбивающаяся из общего стиля, – черный лакированный рояль возле эркерного окна, выходящего на великолепный фьорд, раскинувшийся внизу.

Я поднялась со своего места, чтобы получше разглядеть многочисленные фотографии в рамочках, расставленные на крышке бюро, примостившегося в дальнем углу комнаты. Довольно безобразный образчик мебели в стиле псевдорококо. Одна фотография особо притянула мое внимание: возле фьорда мальчуган лет трех, скорее всего, Том, сидит на коленях у женщины. Мать и сын запечатлены в яркий солнечный день. Оба улыбаются во весь рот, у обоих огромные выразительные глаза, которые буквально светятся изнутри. Когда в гостиной снова появился Том, я тут же заметила очевидное сходство хозяина дома с тем малышом.

– Приношу свои извинения за некоторый беспорядок в доме. Я перебрался сюда всего лишь несколько месяцев тому назад, после смерти мамы. И вот все еще руки не дошли, чтобы заняться интерьером. Сам я большой поклонник минимализма. Этот стиль нынче очень моден в современной Скандинавии. А все эти реликвии прошлого оставляют меня совершенно равнодушным.

– А я как раз сидела и думала о том, как мне по душе такая патриархальная старина. От этих вещей веет…

– Реальностью! – снова заговорили мы хором.

– Прочитали мои мысли! – усмехнулся Том. – Но коль скоро вы копаетесь в прошлом, изучаете жизнь Йенса и Анны, то я подумал, что вам будет интересно увидеть своими глазами тот первозданный интерьер, в котором они когда-то обитали, пока я не вышвырнул отсюда большую часть вещей на свалку. Ведь большинство мебели в доме – это еще их мебель. Всем этим вещам более ста двадцати лет. Собственно, все в доме, включая даже водопровод, насчитывает приблизительно такой же возраст. Они купили этот участок земли, точнее, его купила Анна, в 1884 году. Потом год ушел на то, чтобы построить здесь дом.

– Я никогда ничего не слышала о них обоих, пока не прочитала эту книгу, – извиняющимся тоном проговорила я.

– Что ж, это и не удивительно. Правда, Анна была более известна в Европе, но в свое время Йенс тоже снискал некоторую славу, особенно в Бергене. Можно сказать, что после смерти Грига в 1907 году он обрел наконец свой голос, хотя его музыка всегда была немного вторичной по отношению к музыке маэстро. И даже откровенно подражательной, если уж быть честным до конца. Не знаю, насколько вам известно, как тесно была переплетена жизнь Грига с жизнью Йенса и Анны, но…

– О, мне известно достаточно много, то есть мне известно все, о чем написал сам Йенс. Особенно то, как Григ, можно сказать, спас Анну в Лейпциге, вызволив ее из рабской кабалы у хозяйки пансиона.

– Да. Но вы еще не знаете самого главного. Это станет вам известно, когда вы прочитаете уже мою книгу. Ведь это Григ разыскал Йенса в Париже, где он на тот момент жил с какой-то натурщицей на Монмартре. Баронесса, его покровительница, уже бросила его, и Йенс перебивался случайными заработками, играя на скрипке. Пил беспробудно, баловался опиумом. Ну да все это было типичным явлением в богемных кругах Парижа того времени. Наверняка Григ устроил ему разнос, поговорил с гуленой, так сказать, по-мужски. После чего купил ему билет до Лейпцига и буквально в приказном порядке отправил обратно, велел явиться к Анне и вымаливать у нее прощение.

– Кто вам рассказал все эти подробности?

– Мой прадедушка Хорст. А ему, в свою очередь, это рассказала сама Анна, уже лежа на смертном одре.

– И когда Йенс вернулся к Анне?

– Где-то приблизительно в 1884 году.

– То есть спустя несколько лет после того, как Григ спас Анну. По правде говоря, Том, финал книги меня разочаровал. Я так и не смогла понять Анну, которая приняла мужа обратно, и это после стольких лет отсутствия и такого предательства, которое он совершил по отношению к ней. С другой стороны, мне непонятно, зачем Григу понадобилось разыскивать Йенса в Париже. Ведь маэстро прекрасно знал, какие чувства питает к нему Анна. Что-то здесь не стыкуется, как мне кажется.

Какое-то время Том молча изучал меня, словно что-то прикидывая в уме.

– Да, в истории постоянно случаются подобные казусы. Я это понял, когда занялся изучением истории своей семьи, – заговорил он после некоторой паузы. – Вроде факты тебе известны, но истинной мотивации тех или иных человеческих поступков нам никогда не узнать. Во всяком случае, такие знания даются большим трудом. Не забывайте, мы ведь изучаем историю жизни Халворсенов, рассказанную Йенсом. Это он написал биографию своей жены, это его интерпретация тех давних событий. То есть я хочу сказать, что мысли самой Анны нам фактически не известны. Мы не знаем, что она думала, что и как переживала… Да и книга была опубликована уже после ее смерти, стала, по сути своей, таким подношением в ее честь.

– Лично я на месте Анны схватилась бы за разделочный нож, увидев Йенса на пороге своего дома. Нет, что ни говори, а ее жених Ларс был во всех отношениях более предпочтительным вариантом.

– Вы имеете в виду Ларса Трулссена? Вы же знаете, он уехал в Америку. И даже приобрел там некоторую известность как поэт. Женился на одной состоятельной барышне из семьи ньюйоркцев в третьем поколении, но с норвежскими корнями, обзавелся целым выводком ребятни.

– Правда? Вот это хорошая новость. У меня даже настроение улучшилось после такого сообщения. Я очень за него переживала. Но мы, женщины, все так устроены. Не всегда выбираем лучших парней, верно?

– Пожалуй, мне лучше оставить ваше заявление без комментариев, – рассмеялся в ответ Том. – Скажу лишь одно, что, впрочем, лежит на поверхности. Остаток жизни они прожили счастливо, в любви и согласии. Наверное, Йенс до конца своих дней был глубоко признателен Григу за то, что тот вытащил его из парижских подворотен, и Анне за то, что она простила его. Кстати, эти две супружеские пары были очень дружны, много времени проводили вместе, да и жили по соседству, совсем рядом друг с другом. После смерти Грига Йенс помогал в организации музыкальной кафедры и факультета музыки в университете Бергена на средства, которые завещал для этих целей Эдвард Григ. Сегодня факультет преобразовался в Академию Грига. Ее я и окончил в свое время.

– Я ничего не знаю об истории семьи Халворсен после 1907 года. Этим годом, между прочим, и заканчивается книга Йенса Халворсена. И музыки его я никогда не слышала.

– Мне кажется, что среди его сочинений не так уж много достойных, заслуживающих того, чтобы их услышали. Впрочем, когда я разбирался в его нотах, которые многие годы пылились в коробках на чердаке, то отыскал пару-тройку очень любопытных произведений. К примеру, концерт для фортепьяно с оркестром. Насколько мне известно из моих изысканий, его никогда не исполняли на публике.

– Неужели?

– Между прочим, в рамках празднования столетия со дня смерти Эдварда Грига запланировано множество всяких разных мероприятий, в том числе и большой концерт здесь, в Бергене, который станет финальным аккордом всех празднований.

– Да, Вильем говорил мне об этом.

– Как вы понимаете, программа концерта будет составлена таким образом, чтобы максимально полно представить слушателям норвежскую музыку. Как было бы здорово, если бы на этом концерте состоялась и премьера сочинения моего прапрадедушки. Я побеседовал на этот счет с членами организационного комитета и с самим Эндрю Литтоном. Это наш известный и уважаемый дирижер, а на данный момент еще и мой непосредственный руководитель. Они прослушали фрагмент сочинения, один из самых вдохновенных, по моему мнению. Короче, концерт для фортепьяно с оркестром внесен в программу концерта, запланированного на седьмое декабря. Как только я отыскал ноты на чердаке, то тут же переслал их одному талантливому парню для дальнейшей оркестровки. Но вчера, вернувшись из Нью-Йорка домой, нашел на своем автоответчике удручающую новость. Оказывается, у этого человека заболела мать, серьезно заболела. Это случилось несколько недель тому назад, а в результате он даже еще не приступал к работе над оркестровкой.

Том замолчал. По унылому выражению его лица было понятно, что новость совершенно выбила его из колеи.

– Получается, что едва ли мы успеем что-то сделать до декабря месяца. Очень жаль… Очень! Повторяю, на мой вкус, это, несомненно, лучшее из того, что написано Йенсом. И конечно, весь антураж… Представляете, премьерное исполнение концерта Халворсена на торжествах в честь Эдварда Грига, того самого Халворсена, который когда-то играл в составе оркестра на премьере спектакля «Пер Гюнт». Лучшего обрамления и не придумаешь. Впрочем, хватит о моих бедах. Поговорим лучше о вас, Алли. Вы когда-нибудь работали в оркестре?

– Господь с вами! Конечно, нет. Не думаю, что уровень моего исполнительского мастерства тянет на работу в серьезном профессиональном коллективе. Я себя расцениваю как такого любителя игры на флейте.

– После того, что я слышал вчера, категорически с вами не соглашусь. Вильем сказал мне, что вы четыре года отзанимались в Женевской консерватории. И после этого вы, Алли, пытаетесь уверить меня в том, что вы всего лишь любитель. Стыдно! – укорил меня Том.

– Ну, может быть, я немножко приврала… Но в любом случае до последнего времени я числила себя в рядах профессиональных яхтсменов.

– Вот так дела! И каким же образом вы приобщились к миру профессионального спорта, интересно знать?

За чашечкой чая с травами, которые Том специально для меня отыскал в кухонном буфете, я поведала ему всю причудливую историю своей жизни, включая и те события, которые привели меня в конце концов в Берген. Кажется, я уже стала привыкать к тому, что мне приходится снова и снова рассказывать эту историю самым разным людям. Правда, не столько эмоционально привыкла, сколько к самим фактам. Сама не знаю, хорошо это или плохо.

– Боже мой, Алли! А я-то думал, что у меня сложная жизнь. По сравнению с вашей… да… Не могу представить, как вам удалось пережить столько горя. Салютую вам, Алли! Примите мое самое искреннее восхищение.

– Рецепт прост. Постоянно ищу, чем заняться. Вот погрузилась в изучение собственного прошлого, – натянуто ответила я. Мне уже не терпелось поменять тему разговора. – Впрочем, я вам уже достаточно задурила голову пустыми разговорами о себе. А потому прошу вас о небольшом одолжении. Расскажите мне, пожалуйста, о следующих поколениях Халворсенов, ненамного отстоящих от нас по времени. Если вы, конечно, не против, – добавила я на всякий случай, понимая, что, вольно или невольно, вторгаюсь уже на личную территорию Тома. Ведь речь идет о членах его семьи, о его близких. К тому же мне ужасно не хотелось, чтобы он подумал, будто я претендую на какое-то родство со всеми этими людьми. – Ведь мне только тридцать лет, а потому, как ни верти, если меня что-то и связывает с Халворсенами, то это «что-то» лежит в недавнем прошлом.

– Мне тоже тридцать. Я родился в июне. А вы?

– Тридцать первого мая. Так, во всяком случае, сказал мой приемный отец.

– Вот как? А я первого июня.

– С разницей в один день, – задумчиво бросила я. – Но продолжайте, пожалуйста. Я уже вся превратилась в слух.

– Ну что вам сказать? – Том отхлебнул из своей чашки. – Я вырос здесь, в Бергене. Меня воспитывала мама. Она умерла год тому назад. После чего я перебрался в этот дом.

– Мои самые искренние соболезнования, Том. Мне хорошо известно, что это значит – терять родителей.

– Благодарю. Да, действительно было непросто. Частично потому, что мы с мамой были очень близки. Мама растила меня одна. Никакого отца рядом, никого, кто бы помог нам или поддержал.

– А вы хотя бы знаете, кто ваш отец?

– Еще как знаю! – Том иронично вскинул бровь. – Между прочим, он прямой потомок Йенса Халворсена. Феликс, так зовут моего отца, его правнук. Но, в отличие от своего прадеда, который все же нашел в себе мужество вернуться к Анне и повиниться перед ней, мой отец из категории тех людей, кто ни под каким предлогом не желает нести ответственность за свои поступки.

– Он еще жив?

– Вполне вероятно. Хотя на момент встречи с мамой он был на двадцать лет старше ее. По моему мнению, отец – самый музыкально одаренный потомок Халворсенов по мужской линии. А вот у моей мамы, как и у Анны, был прекрасный голос. В общих чертах история такова. Мама брала у моего отца уроки игры на фортепьяно, а потом в какой-то момент он попросту соблазнил ее. Когда ей исполнилось двадцать, она забеременела. Но Феликс отказался признать ребенка своим и предложил ей сделать аборт.

– Тихий ужас! Это мама вам рассказала?

– Да. Впрочем, зная Феликса, я поверил каждому ее слову, – нарочито бесстрастно обронил Том. – Ей, конечно, пришлось нелегко, когда я появился на свет. Родители тут же лишили ее наследства. Они родились в деревне на севере, где до сих пор еще очень сильны стародавние традиции на сей счет. Марта, так звали мою маму, сильно бедствовала в те годы. Не забывайте, тридцать лет тому назад Норвегия была сравнительно бедной страной.

– Ужасно, Том! Просто ужасно! И что она сделала?

– К счастью, в ситуацию вмешались мои прадедушка и прабабушка, Хорст и Астрид. Они предложили маме кров, поселили здесь, у себя. Впрочем, как мне кажется, мама так и не оправилась от того удара, который нанес ей Феликс. У нее начались тяжелейшие приступы депрессии, которые продолжались вплоть до самой ее смерти. И, само собой, ей так и не удалось реализоваться в качестве певицы.

– А Феликс в конце концов признал вас своим сыном?

– Он был вынужден пойти на попятную после того, как суд постановил провести анализ ДНК, когда я был уже в подростковом возрасте, – мрачно пояснил Том. – После смерти прабабушки дом перешел по наследству ко мне, а не к Феликсу, который приходился ей внуком. Тогда он попытался оспорить завещание, называл нас с мамой мошенниками, которые обманным путем завладели его имуществом. Но провели тест на ДНК. И бинго! Стопроцентная вероятность того, что в моих жилах течет кровь Халворсенов. Впрочем, я в этом никогда и не сомневался. Мама никогда не врала. Не стала бы она лгать мне и в этом случае.

– Что ж, скажу вам, что ваше прошлое складывалось не менее драматичным образом, чем мое, – попыталась я изобразить улыбку и очень обрадовалась, когда Том улыбнулся в ответ. – Встречаетесь ли вы с отцом?

– Изредка я вижу его в городе. Но никаких прямых контактов между нами нет.

– Так он тоже живет в Бергене?

– О да, здесь, в горах. Неразлучен с бутылкой виски и по-прежнему обожает женщин, которые бесконечной вереницей тянутся к дверям его дома. Вот он и есть истинный Пер Гюнт по своей натуре. Человек, который не способен признавать свои ошибки, не говоря уже о том, чтобы раскаяться в них. – Том уныло пожал плечами.

– Послушайте, Том, я тут немного запуталась… Вы только что рассказали мне о своих прадедушке и прабабушке. Но тогда получается, что одно поколение у нас выпадает. А что стало с родителями Феликса, вашими дедушкой и бабушкой?

– Вот про эту печальную историю я вчера вскользь упомянул в разговоре с вами. Я их никогда не видел. Они умерли еще до моего появления на свет.

– Как обидно, Том! – воскликнула я, чувствуя, как слезы сами собой брызнули из моих глаз.

– Ради бога, Алли! Не плачьте! Все замечательно, жизнь продолжается, и я в полном порядке. Вам пришлось значительно хуже, чем мне.

– Понимаю, Том. Все понимаю… Простите… Но эта история такая грустная, что я невольно расчувствовалась, – сказала я, в душе, однако, не совсем понимая, что же именно так растрогало меня до слез.

– Сами догадываетесь, я не большой любитель распространяться на эту тему. Честно признаюсь, сам поражен, что так разоткровенничался с вами.

– И я вам за это крайне благодарна. Честное слово, Том. И последний вопрос, если можно… А версию вашего отца обо всем случившемся вы знаете? То есть его вариант этой истории вам известен?

Том бросил на меня ледяной взгляд.

– Разве у этой истории может быть другой вариант?

– Ну знаете ли…

– Знаю! Это никчемный эгоист и подонок, который бросил мою мать в беде, да еще беременной… Вы это имеете в виду, рассуждая об ином варианте?

– Да, – поспешила я заверить своего собеседника, понимая, что ступаю на весьма зыбкую почву. И тут же дала задний ход. – Да, из того, что вы рассказали мне, Том, так оно и есть. И тут вы абсолютно правы.

– Что не мешает мне порой испытывать к Феликсу нечто похожее на жалость. – Том тоже пошел на попятную. – Ведь он превратил свою жизнь в сплошной кошмар и растратил впустую потрясающий талант. Хвала богам, какие-то крохи этого таланта достались и мне, за что я буду ему всегда благодарен.

Том мельком глянул на часы, и я поняла, что мне пора откланяться.

– Мне пора… Надо бежать. Я и так отняла у вас столько времени.

– Нет, Алли, не торопитесь. Побудьте еще немного. Я вот только подумал, что очень хочу есть. Глянул на часы. В Нью-Йорке как раз сейчас время завтрака. Как насчет блинов, а? Это единственное блюдо, которое я могу сварганить, не заглядывая в поваренную книгу.

– Том, только честно! Скажите сами, когда мне надо будет выметаться из вашего дома, ладно?

– Договорились. Но пока еще рано. Сейчас вы пройдете вместе со мной на кухню. Будете помощником шеф-повара, ладно?

– Ладно.

Пока мы занимались жаркой блинов, Том продолжал расспрашивать о моей жизни.

– Из того, что вы рассказали мне, следует, что ваш приемный отец был очень оригинальным человеком.

– О да! Еще каким оригинальным.

– И столько сестер… Наверняка вам никогда не было скучно. Знаете, единственный ребенок в семье – это сложно. Иногда чувствуешь себя очень одиноким. В детстве мне так хотелось братика или сестричку.

– Вот уж что правда, то правда. От одиночества я никогда не страдала. Всегда рядом были подружки для игр, было чем заняться. К тому же большая семья научила меня умению делиться.

– А вот я рос эгоистом. Все только для себя. Для мамы я вообще был принцем, не иначе, – обронил Том, раскладывая блины по тарелкам. – И одновременно постоянно чувствовал некоторое давление с ее стороны. Ей хотелось, чтобы, став взрослым, я оправдал все ее ожидания. Ведь я в какой-то степени был смыслом всей ее жизни, самым дорогим, что у нее было.

– А вот нас с сестрами всегда учили оставаться самими собой, – сказала я, присаживаясь к кухонному столу. – Вы никогда не чувствовали себя виноватым за то, что причинили вашей маме столько страданий своим появлением на свет?

– Чувствовал. Скажу вам даже больше, хотя и прозвучит жестоко. Когда на маму накатывали эти ее приступы депрессии, она порой упрекала меня, говорила, что это по моей вине ее жизнь пошла под откос. И тогда мне хотелось накричать на нее, сказать, что я вообще-то не просил, чтобы она меня рожала. Что это был ее сознательный выбор.

– Что ж, получается, мы с вами такая сладкая парочка, не правда ли?

Вилка Тома зависла в воздухе. Он глянул на меня.

– Получается так, Алли. По правде говоря, я даже рад тому, что нашелся наконец человек, который вполне понимает мои запутанные семейные проблемы.

– Да и мои семейные проблемы не проще, – улыбнулась я. И он тоже улыбнулся, и я тут же почувствовала некое дежавю от всего происходящего.

– Странно, – добавил Том спустя несколько секунд, словно размышляя вслух, – но у меня такое ощущение, будто я знал вас всегда.

– Понимаю, – немедленно согласилась я с ним.

Чуть позже Том отвез меня на своей машине в гостиницу.

– Завтра вы свободны? – поинтересовался он на прощание.

– Пока никаких определенных планов нет.

– Отлично! Тогда я заеду за вами, и мы совершим небольшую лодочную прогулку по бухте. А я в это время расскажу вам, что случилось с Пипом и Карин, моими дедушкой и бабушкой. Как я уже говорил, это сложная, очень болезненная и драматичная глава в истории семьи Халворсен.

– Хорошо. Но одно «но». Вы не возражаете, если мы переместим нашу прогулку на сушу? После гибели Тео я полностью утратила былую морскую удаль. Как говорится, ноги меня больше на воде не держат.

– Понимаю. А что, если вы снова заглянете ко мне во Фроскехасет? Я заеду за вами в гостиницу ровно в одиннадцать. Идет?

– Идет.

– Тогда всего доброго, Алли.

– Всего доброго, Том.

Я помахала ему рукой, стоя у входа в отель. Потом поднялась к себе в номер. Долго стояла возле окна, любовалась открывшейся панорамой и размышляла о том, что мы проговорили с Томом несколько часов. Говорили о чем угодно, обо всем. Но как же непринужденна и легка была наша беседа, никаких усилий, никакого напряжения ни с чьей стороны. Я приняла душ и улеглась в постель. Чем бы ни закончились мои исследования по поводу собственного прошлого, подумала я, одно ясно уже сейчас. Я обзавелась новыми друзьями. Хорошими друзьями…

И с этой приятной мыслью я быстро заснула.

37


Проснувшись на следующее утро, я поняла, что от вчерашнего благодушного настроения не осталось и следа. Я опрометью бросилась в ванную, где меня тут же стошнило. Кое-как доползла до кровати и снова улеглась. Ну почему мне так плохо? – в отчаянии вопрошала я со слезами на глазах. Я привыкла считать себя абсолютно здоровым человеком. В детстве я болела лишь единожды и всегда была надежной помощницей Ма, мужественно сражаясь вместе с ней против всяких вирусных инфекций, которыми по очереди болели остальные мои сестры.

Но сегодня я чувствовала себя просто ужасно. Стала припоминать, что первый приступ тошноты у меня случился еще на острове Наксос. Уж не занесла ли я тогда себе в желудок какую-нибудь инфекцию? И эта зараза продолжает мучить меня по сию пору. Ведь, по правде говоря, все последнее время я чувствовала себя неважно. Более того, мне даже стало намного хуже, чем тогда. Конечно, уныло размышляла я, все эти стрессы последних недель тоже наложили отпечаток на мое самочувствие. Нет, надо взять себя в руки и начинать есть. Наверняка уровень сахара в моей крови и так ниже некуда. С такими мыслями я заказала себе полноценный завтрак – кофе и булочку с джемом, преисполнившись решимости хоть силой, но впихнуть все это в себя. «Думай о том, что ты сейчас борешься со своей болезнью, Алли», – подбадривала я себя, сидя в кровати с подносом на коленях и сражаясь с каждым куском булки не на жизнь, а на смерть.

Двадцатью минутами позже весь мой сытный завтрак оказался в унитазе. Чувствуя общую слабость, я тем не менее кое-как оделась, зная, что через полчаса за мной заедет Том. Надо все же спросить у него, не знает ли он какого-нибудь хорошего врача из местных. Потому что, вне всякого сомнения, я больна. И в этот момент зазвонил мой мобильник.

– Алло?

– Алли, это ты?

– Тигги! Здравствуй! Как дела?

– Я… Со мной все в порядке. А как ты?

– Я все еще в Норвегии.

Последовала короткая пауза, а затем короткое:

– Да?

– В чем дело, Тигги?

– Ничего… ничего такого… просто захотела узнать, не вернулась ли ты в Атлантис.

– К сожалению, пока еще нет. А что там? Что-то случилось?

– О нет, что ты! Там все прекрасно. Вот позвонила, решила узнать, как ты.

– У меня все хорошо. Узнала кучу интересного о тех вещах-подсказках, которые оставил мне Па Солт.

– Отлично! – чересчур жизнерадостно воскликнула в трубку сестра. – Ты все же дай мне знать, когда вернешься из Норвегии. Возможно, у нас получится пересечься. Люблю тебя, Алли!

– И я люблю тебя, Тигги.

Спускаясь на лифте в вестибюль, я ломала голову над тем, какой странный получился сегодня разговор с Тигги. Я привыкла к тому, что она у нас постоянно пребывает в безмятежном состоянии души и тела. Не говоря уже об этой ее уникальной способности улучшать самочувствие людей вокруг себя, заряжая их своими эзотерическими верованиями и надеждами. Но сегодня в ее голоске я не услышала ни обычной безмятежности, ни эзотерической надежды. Надо будет обязательно послать ей письмо по электронной почте и обо всем расспросить как следует. Сегодня же! Сразу же по возвращении…

– Здравствуйте, Алли, – поздоровался со мной Том прямо на выходе из лифта.

– Привет, – ответила я, широко улыбаясь и всеми силами стараясь скрыть свое плохое самочувствие.

– С вами все в порядке, Алли? Вы сегодня… какая-то бледненькая…

– Да… То есть не совсем, – призналась я, когда мы с ним направились к выходу. – Неважно себя чувствую… Все последние дни. Надеюсь, ничего серьезного. Обычная желудочная инфекция, скорее всего. Кстати, я хотела спросить вас, не могли бы вы порекомендовать мне хорошего доктора здесь, в Бергене?

– Конечно, могу. Более того, могу вас отвезти к нему прямо сейчас.

– Ради бога, нет. Я еще не настолько плоха. Просто чувствую себя… не очень, – призналась я, пока Том помогал мне усесться в его старенький «Рено».

– Вид у вас, Алли, действительно нездоровый, – сказал Том, беря в руку мобильник. – Давайте я договорюсь о визите к нему во второй половине дня.

– Большое спасибо. И простите, что гружу вас своими проблемами, – пробормотала я в ответ, пока Том набирал нужный номер. Потом он перекинулся парой слов на норвежском со своим собеседником.

– Ну вот! Все в порядке. Записал вас на прием к врачу на половину пятого. А сейчас, – он обозрел мое бледное лицо и ободряюще улыбнулся, – предлагаю следующий план действий. Я отвожу вас к себе во Фроскехасет и укладываю на диван под теплый плед. После чего вы сами решите, что предпочитаете: выслушать историю про моих дедушку и бабушку или послушать, как я буду играть для вас на скрипке.

– А совместить оба эти действа никак нельзя? – Я слабо улыбнулась в ответ, немного удивившись, как Том сумел догадаться, что в такой стылый осенний день, да еще с проблемами в желудке, теплый плед, занимательная история и хорошая музыка – это действительно все, что мне нужно.

Через полчаса я уже удобно устроилась на диване, получив дополнительный бонус в виде накалившейся докрасна чугунной печки. Немного согревшись, я попросила Тома сыграть для меня на скрипке.

– Ладно! – Он подавил шутливый вздох. – Только не подумайте, пожалуйста, что музыка, которую я сейчас буду исполнять, как-то связана с вашим нынешним состоянием.

– Хорошо! Не подумаю, – пообещала я, несколько озадаченная столь неожиданной репликой.

– Что ж, тогда начнем.

Том любовно подложил скрипку себе под подбородок и пару секунд настраивал инструмент, потом коснулся смычком струн, и зазвучали первые, невообразимо прекрасные аккорды одного из моих любимых произведений. И я невольно рассмеялась, поняв наконец, что означал его шутливый намек.

Том прервал игру и тоже улыбнулся.

– Повторяю, к вам это не имеет никакого отношения.

– Но вы все равно угадали. Потому что «Умирающий лебедь» Сен-Санса тоже числится в списке моих любимых.

– Вот и прекрасно.

С этими словами он возобновил игру, а я возлежала на диване, мне было тепло и уютно, мне играл серенаду талантливый виртуоз-скрипач. И вообще, я удостоилась чести быть единственным слушателем на этом приватном концерте. Растаяли в воздухе последние волшебные звуки, и я зааплодировала.

– Великолепно! Браво!

– Спасибо. Что изволите послушать еще?

– Все, что вам самому нравится.

– Ладно. Тогда вот это…

Следующие сорок минут пролетели как один миг. Я прослушала замечательную подборку самых любимых произведений Тома, включая первую часть Концерта для скрипки с оркестром Чайковского и знаменитую сонату Тартини «Трель дьявола». Я смотрела на Тома и видела, как он всецело погружается в мир музыки, витает сейчас мыслями далеко отсюда. Собственно, это происходит со всяким настоящим музыкантом, когда он начинает играть. Как же я могла целых десять лет прожить без музыки, без общения с музыкантами, уже в который раз подумала я. Ведь и мне когда-то было знакомо это блаженное чувство отрешенности от всего земного и парения в небесах. Наверное, в какой-то момент я все же задремала. Расслабилась и душой, и телом настолько, что отключилась от всего и вся. Проснулась от того, что кто-то осторожно тронул меня за плечо.

– Ой, простите меня! – воскликнула я, открыв глаза. Передо мной стоял Том и сосредоточенно разглядывал меня.

– Другой бы на моем месте разобиделся не на шутку. Единственный слушатель, понимаете ли, засыпает прямо по ходу концерта. Но так и быть! Я не стану относить ваше поведение на свой счет.

– И не надо, Том! Честное слово! Между прочим, то, что я умудрилась заснуть под вашу музыку, – это тоже своеобразный комплимент вашему исполнительскому мастерству. Можно мне воспользоваться вашей ванной? – Я осторожно выбралась из-под пледа.

– Да, пожалуйста. Прямо по коридору и налево.

– Спасибо.

Я вернулась в гостиную в гораздо более терпимом состоянии, особенно в сравнении с тем, что творилось со мной сегодня утром. Тома я нашла на кухне хлопочущим возле плиты.

– Чем занимаетесь? – поинтересовалась я.

– Готовлю ланч. Уже второй час дня. Полагаю, вы проспали больше двух часов.

– Какой позор! Неудивительно, что вы почувствовали себя оскорбленным. Любой бы на вашем месте… Простите еще раз!

– Какие извинения, Алли! Вам ведь столько пришлось пережить за последние недели.

– Пришлось, – согласилась с ним я. Почему-то мне не стыдно было признаваться перед этим человеком в своих слабостях. – Я так тоскую по Тео.

– Не сомневаюсь. Знаете, звучит дико, но я понимаю. И в какой-то степени даже завидую вам.

– Почему?

– Потому что сам я еще ни разу не испытывал подобных чувств по отношению к женщине. Понятное дело, связи у меня были, и не одна, но все, как правило, заканчивалось ничем. Я пока еще не встретил «ту единственную», о которой всегда говорят и мечтают.

– Еще встретите, Том. Обязательно встретите!

– Может быть, может быть… Но, сказать по правде, с возрастом надежды мои тают, а иллюзии развеиваются. Наверное, Алли, я просто прикладываю мало усилий в поисках своей единственной.

– А не надо никаких усилий, поверьте мне, Том. Ваша единственная появится так же неожиданно, как возник в моей жизни Тео. Вы это сразу же почувствуете. А что вы готовите?

– Единственное, что точно могу не испортить. Макароны по собственному рецепту. Так сказать, пасту а-ля Том.

– Не знаю, что вы добавляете в свою пасту, но лично я готова поспорить, что паста в моем исполнении, которую я окрестила «особой пастой», будет намного лучше, – слегка подначила я его. – «Особая паста» – это мое фирменное блюдо.

– Что ж, пари так пари! Принимаю ваш вызов! Да знаете ли вы, что люди со всего Бергена съезжаются ко мне только затем, чтобы отведать моей пасты. Даже с близлежащих гор спускаются, – с важным видом проговорил Том, отбрасывая макароны на дуршлаг. Потом выложил пасту на блюдо и полил сверху соусом. – Прошу к столу! Угощайтесь!