“Где же я найду феги, – ответила ты. – Сам знаешь, не я их делаю…”
“Кабы я мог предложить тебе четыре или пять шиллингов за пачку, – говорю я … – Оставь их себе”.
И пошел домой.
“Ты бы лучше собрал водоросли да разбросал их там, на поле”, – говорит мне мать.
“Водоросли! – говорю. – Кончились мои водоросли, мать”. Я сплюнул слюну, и она была густая, как куст колючего шиповника. Не сойти мне с этого места, если не так. У очага лежал котенок, он принялся лизать слюну, и его пробил кашель. Не сойти мне с этого места, если не так.
“Плохо дело”, – говорю. Лег я на кровать. А больше уже не поднялся. Из-за нехватки фегов. Моя смерть – на тебе, Джуан, подлиза к богатым…
– И моя смерть тоже! Это твои клоги
[66] меня сгубили, коварная Джуан. Я вложил тебе крону двенадцать шиллингов прямо в руку. Стояли самые мрачные холодные дни, мы прокладывали дорогу в Баледонахи. Я камни в тачке возил по топкой жидкой грязи, чтоб ее навеки залило да высушило раз и навсегда! Там мне и была суждена смерть. Надел я на ноги те клоги, так сквозь них любая капля просачивалась уже через два дня…
Отставил я тачку.
“Что с тобой такое?” – спрашивает мой напарник.
“Да все, мне уж хватит”, – говорю. Сел я на тачку в развилку ручек, задрал себе штаны до голени. А лодыжка у меня была синяя, как нос у Проглота. Клянусь Богом, была.
“Что с тобой?” – говорит Большой Босс, он там проходил.
“Да все, мне уж хватит”, – говорю.
“Да, боюсь, все, тебе уж хватит”, – говорит.
“Это все клоги Джуан Лавочницы”, – говорю.
“Чтоб их навеки залило да высушило, – говорит он. – Если она проживет подольше, скоро у меня на дороге ни одного рабочего не останется. Всех снесут на кладбище”.
Пошел я домой. Лег на кровать. В тот же вечер послали за доктором.
“Тебе конец, – говорит. – Ноги”.
“Да уж, мне конец, – говорю. – Ноги… клоги”.
“Это все клоги Джуан Лавочницы, – говорит доктор. – Пока она жива, не видать мне спокойной жизни…”
На другой день с утра позвали священника.
“Тебе конец, – говорит. – Ноги”.
“Да уж, мне конец, – говорю. – Ноги… клоги”.
“Это все клоги Джуан Лавочницы, – говорит он. – Пока она жива, не видать мне спокойной жизни. А тебе все равно конец, как ни крути…”
Конечно, так оно и вышло. Через неделю с того дня положили меня в гроб. Это все твои клоги, коварная Джуан. Моя смерть на твоей совести…
– И моя смерть на тебе, подлая Джуан. Это все твой кофей. О, твой клятый кофей! И твой джем. О, твой клятый джем, подлая Джуан. Твой кофей вместо чая и твой джем вместо масла.
Это был для меня черный день. О, кабы можно было бы того избегнуть. День, когда я оставил тебе свои карточки, подлая Джуан:
“Чая на этой неделе совсем не завезли. Уж не знаю, что у них не так, только мне ничего не прислали”.
“Не пришел чай, Джуан?”
“Совсем, ни чаинки”.
“А что же, люди не получат чая на этой неделе, Джуан?”
“Совсем не получат. Но на следующей неделе ты получишь сразу за две”.
“Да ты и раньше так частенько говорила, Джуан, а нам никогда не добавляли за ту неделю, что он не приходил… Клянусь Богом и Девой Марией, ни чаинки, Джуан. Ни единой крошечки. Даже чтобы ноготь прикрыть… А кофей этот у меня уже вот где”.
“Ты что же, не знаешь, что не я чай делаю? А если не нравится, можешь отнести свои карточки…”
Но ты хорошо знала, что я не могу их никуда отнести, подлая Джуан. Ты берегла чай для тех, кто мог заплатить тебе тройную цену: для хозяев, что сдают приезжим, которые ирландский учат, для туристов, для важных шишек и тому подобных… Ты при мне отдала чай служанке священника и еще четверть фунта – жене Сержанта. Старалась, чтоб священник не объявил про твою покражу алтарных денег, а Сержант не заявил на тебя в суде…
Пошел я домой, принес с собой кофей. Заварила мне старушка немного.
“Не стану я его пить, – говорю, – благослови тебя Бог”.
“Надо же тебе чем-нибудь перекусить, – отвечает она. – Ты же ничего не ел со вчерашнего утра”.
“Так и быть”, – говорю.
Глотнул я немного жижи, а она шершавая была, как шкура, с позволения уважаемого кладбища. Собака сразу стала вокруг меня вертеться. Только недолго. Убежала, и два дня после этого ее не видели.
“Что-то соки у меня в желудке не в порядке, – говорю. – Видно, все равно мне сейчас помирать. Помру, если выпью эти помои кофейные. А и не выпью – тоже помру…”
Вот и помер. Я и слова не мог сказать, а только потел этой дрянью, пока лежал… Это твой кофей меня до смерти довел, подлая Джуан. На тебе моя смерть…
– И моя смерть!
– И моя смерть!
– И моя тоже!..
– …Я за тебя голосовать не стану, Пядар. Ты позволил прожженному еретику оскорблять веру в стенах твоего постоялого двора. Крови в тебе настоящей не было. Вот если б я там был…
– Жулик ты был, Пядар Трактирщик. Ты взял с меня четыре четырехпенсовика за полстаканчика виски, а я был так зелен, что даже не знал, сколько нужно заплатить…
– Зато твоя жена знала. Она у меня выпила море таких маленьких стаканчиков. Но ты и про это, похоже, не знал до сего дня…
– Ты был мошенник, Пядар Трактирщик. Ты воду в виски добавлял.
– Не добавлял я.
– А я говорю – добавлял. Мы с Томасом Внутряхом заходили к тебе каждую пятницу после того, как забирали пенсию. Еще до войны. Виски всюду было – хоть залейся. Как только ты приметил, что Томас чуток навеселе, так сразу перевел разговор на женщин.
“Вот странно, что ты не женишься, Томас, – сказал ты. – Мужчина, у которого есть такая завидная полоса земли…”
“Она у меня есть, дьявол побери твою душу, – говорит Томас. – Вот и отдал бы ты за меня свою дочь”.
“Господи, да вот она. Я же ее от тебя не прячу”, – отвечаешь ты… Ведь был такой день, Пядар, не отрицай… Тут как раз заходит твоя дочь, берет с полки банку джема. Ты что думаешь, я не помню?
“А вот и она самая, – говоришь ты. – Пусть сама и решает”.
“Выйдешь за меня?” – спрашивает Томас, подсаживаясь к ней поближе.
“Почему бы и нет, Томас, – говорит она. – Полоса земли у тебя завидная, пенсия полгинеи…”
Мы еще посмеялись так немного, но Томас то ли шутил, а то ли всерьез. Твоя дочь вертелась вокруг, играла платочком у себя на шее… Ведь был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…
Потом твоя дочь подалась на кухню, а Томас за ней, чтоб зажечь трубку. Она его там задержала, но скоро вышла и заказала ему еще стакан виски.
“Скоро этот старый пачкун зальет себе шары дослепу, и тогда уже он наш до самого утра”, – говорит она.
Ты взял у нее стакан. Плеснул туда щедро, до половины, воды из кувшина. А потом долил доверху виски. Ведь был такой день, Пядар…
Ты думаешь, я не видел, что ты делал? Я хорошо видел ту возню за стойкой, и твою, и твоей дочери. Ты думаешь, я не понял, что ты там шепчешь? Твоя дочь целый день спаивала Томаса Внутряха разбавленным виски. А он платил за воду, как за виски. И после этого весь вечер был пьяный… Твоя дочь день-деньской его умасливала. Скоро он начал заказывать виски стаканчиками и для нее, а она наполняла их одной водой. Шофер грузовика точно бы врезался в Томаса тем вечером, если б не пришла Нель Падинь, жена Джека Мужика, чтобы отвести его домой. Был такой день, Пядар, не отрицай. Грабитель ты…
– И меня ты тоже ограбил, Пядар Трактирщик. Твоя дочь вызвала меня в зал, вроде как я ей нравлюсь, села ко мне на колени. Тут подошла шайка гуляк из Яркого города, и их тоже отправили в зал, туда, где я. И бедному дурачку пришлось ставить им выпивку всю ночь. На следующий день она проделала то же самое, только в тот день ни одного гуляки из Яркого города не нашлось. Вместо этого она собрала попрошаек со всех углов, отправила их в зал, а бедному дурачку пришлось заказывать…
– Я очень хорошо это помню. Я как раз вывихнул лодыжку…
– …До тех пор, пока не осталось и монетки, чтоб ею звякнуть о стойку. Это все было частью твоего разбойного плана, Пядар Трактирщик: дочь твоя делала вид, что ей нравится всякий олух кривоногий с парой фунтов в кармане, покуда те фунты не кончатся.
– И меня ты ограбил, как и прочих, Пядар Трактирщик. Я вернулся домой отдохнуть из Англии, при мне двадцать фунтов заработка в нагрудном кармане. Твоя дочь вызвала меня в зал и села ко мне на колени. Какое-то дьявольское зелье добавили мне в выпивку. А когда я очнулся, у меня почти ничегошеньки не осталось, кроме двух шиллингов и пары жалких полупенсовиков…
– Ты и меня ограбил, Пядар Трактирщик. У меня был двадцать один фунт пятнадцать шиллингов. Я их получил за три полных грузовика торфа. Пришел к тебе спрыснуть сделку. В пол-одиннадцатого или в одиннадцать я оказался в заведении один. Тебя уже и след простыл. Это была еще одна твоя хитрость: сделать вид, будто ты ничего не заметил. Я пошел в зал с твоей дочерью. Она села ко мне на колени, обхватила меня под мышки… И что-то неправильное оказалось у меня в выпивке. Когда я пришел в себя, у меня осталась только сдача с фунта, что я взял еще раньше, которая лежала в кармане моих штанов…
– Меня ты тоже ограбил, Пядар Трактирщик. Неудивительно, что у твоей дочери было такое большое приданое, когда она вышла замуж за сына Джуан Лавочницы. Не дам я тебе никакого голоса, так и знай, Пядар.
– С самого начала я честно собирался вести предвыборную борьбу от имени Партии За Фунт. Но раз уж вы, сторонники За Пятнадцать, начали вытаскивать на свет отвратительные личные подробности, что, как я думал, присуще исключительно избирателям Партии За Полгинеи, я предам огласке сведения, которые не слишком красят вашего единого кандидата Нору Шонинь. Нора Шонинь была моим другом. Пусть политически я с ней соперничаю, это не значит, что я не уважал ее лично и не поддерживал с ней дружеских отношений. А посему мне мерзко говорить об этом. Мне это больно. Мне это неприятно. Мне это отвратительно. Но вы, избиратели За Пятнадцать, сами первые начали. Так что не обессудьте, если я выберу для вас палку по вашему росту. И теперь вам придется спать в той постели, которую вы сами себе застелили! Там, наверху, я был хозяином питейного заведения. И никто, кроме записного вруна, не вправе сказать, что мое заведение не было приличным. Вы очень гордитесь своим единым кандидатом. Ее тепло привечают все – за ее порядочность, честность и добродетельность – если, конечно, все вы говорите как есть. Но Нора Шонинь была пьяницей. Знаете ли вы, что редко выпадал день, когда она не заходила ко мне, а в особенности каждую пятницу, когда Томас Внутрях уже сидел в пабе, и не выпивала с ним по четыре или пять пинт портера в задней комнате заведения.
– Неправда! Неправда!
– Ты врешь! Ты врешь, Пядар…
– Ты лжешь! Это неправда!..
– Это правда! Мало того что она пила – она впала в зависимость. Часто я отпускал ей выпивку в кредит. Но нечасто она его выплачивала…
– Да она капли в рот не взяла ни разу…
– Наглая ложь…
– Это неправда, Пядар Трактирщик…
– Это правда, дорогие соупокойники! Нора Шонинь напивалась втайне. Обычно, если у нее не было дел ни в каких других лавках нашей деревни, она приходила по натоптанной тропинке через рощу к черному ходу. А приходила она и по воскресеньям, и в будни, и после закрытия вечером, и до открытия утром.
– Неправда! Неправда! Неправда…
– Норе Шонинь ура!..
– Партии За Пятнадцать ура!
– Норе Шонинь ура, ура, ура, ура!..
– Дай тебе Бог здоровья, Пядар Трактирщик! Всыпь ей как следует, засранке! А я-то никогда и не знала, что эта сучка была тайно пьющая! А кем же еще ей быть! Якшаться с моряками…
6
– …Сердце! Сердце, спаси нас, Господи…
– …Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные… Мои друзья и знакомые, родичи и соплеменники могли бы прийти и преклонить колени у моей могилы. Родственные сердца воспылали бы огнем молитвы, а сочувствующие души запели бы “Аве Марию”. Мертвая почва ответила бы живой земле, мертвое сердце согрелось любовью живого сердца, и мертвые уста усвоили бы смелость живых…
Дружеские руки поправили бы мою могилу, дружеские руки воздвигли бы надо мной памятный камень. Дружеские языки возгласили бы слова погребального обряда. Родина моя, кладбище у храма Бреннана! Святая земля Сиона моего…
Но ни Келли нет в Галлохе, ни О’Маниней в Мэнло, никого из семьи Мак Кра нет боле на Равнинах, ибо иначе не оставили бы моих бренных останков гнить в грубой земле гранита, в негостеприимной земле холмов и заливов, в скудной земле валунов и курганов, в бесплодной земле вьюна и торицы, в одинокой земле Вавилона моего…
– Как на нее дурь находит, так она уж совсем плохая…
– …Погоди и дай мне досказать мою историю, мил-человек…
“ … И тогда пестрая курочка стала кудахтать на весь двор что было мочи: «Я снесла яичко! Я снесла яичко! Теплое, свежее, на навозной куче. Теплое, свежее, на навозной куче. Я снесла яичко …» «Да чтоб тебе пусто было с твоим яичком, мы от него и так чуть не оглохли, – сказала ей старая курица-наседка. – Я вот отложила девять кладок, шесть двойных кладок, четыре выводка высидела, шесть десятков полных яиц снесла и сто одно пустое с того первого дня, как стала нестись на навозной куче. И щупали во мне яйцо пятьсот сорок шесть раз …»”
– …Жаль, что меня там не было, Пядар. Негоже тебе позволять прожженному еретику оскорблять твою веру…
– …Я выпил дважды по двадцать и еще две пинты, одну за другой. Ты-то знаешь, Пядар Трактирщик…
– …Говорю тебе, Томас Внутрях хорошо устроился…
– А ты вот думаешь, будто я этого не знаю…
– Разрази дьявол тебя и твои бессмысленные стихи. Я-то и не ведаю даже, не собирается ли моя там, дома, отдать все мое большое хозяйство старшему сыну и дочери Придорожника…
– …“У сына Шона дочь была”…
– …Подсунул мне убийца отравленную бутылку…
– Клянусь душой, как говорится…
– Я старший из обитателей этого кладбища. Разрешите мне сказать…
– Qu’est ce qu’il veut dire – “разрешите сказать”…
– …И сую руку в карман, а затем достаю…
– …Это все твои клоги, коварная Джуан…
– …О, Доти, дорогая, меня так измотали эти выборы. Вечные пересуды да свары. Голоса! Голоса! Голоса! А знаешь, Доти, выборы и вполовину не такое культурное мероприятие, как я думала. Оныст, вовсе нет. Все эти пересуды такие беспардонные. И оскорбительные. Оныст! И лживые. Оныст! Ты слышала, что сказал про меня Пядар Трактирщик: будто я там, наверху, выпивала четыре или пять пинт каждый день. Оныст! Портера! Ладно бы он сказал даже виски. Но портер! Этот совершенно некультурный напиток. Ух! Ну конечно, ты не веришь, что я пила портер, Доти. Ух! Портер, Доти! Это же ложь! Черный портер, гадкий, некультурный. Это ложь, Доти! А как же еще. Честной двигарь…
И что я брала напитки в кредит… Скандал, Доти, скандал! И что я пила запоями. Ух! Вранье и скандал. Кто бы мог подумать такое про Пядара Трактирщика? А ведь я с ним дружила, Доти. Это был человек, к которому захаживали культурные люди… Швырять грязью, вот как культурные люди называют такое. Как говорит Старый Учитель, “наш первородный зверь, скованный и заточенный в нас, “древний человек”, как называет его святой Павел, вырывается наружу во время выборов”… Я чувствую, что и моя культура порядком поистерлась с тех пор, как я стала общаться с этим Демосом
[67]…
Томас Внутрях, Доти? Пядар и про него тоже сказал. Заявил, что больше всего я к нему рвалась, когда сидел в трактире Томас Внутрях. Нетрудно догадаться, какой дурной славой он меня хочет покрыть… Оныст, Доти, да мне и не нужно было бегать за Томасом. Это он сам за мной бегал. Оныст! Есть люди, которые созданы для романтизма, Доти. Ты слышала, что Кинкс сказал Бликсен в “Пламенном поцелуе”? “Это сам Купидон создал тебя из собственного ребра, сладость-радость”…
Не бывало ни единой поры в моей жизни, когда меня бы не преследовала орда поклонников: и в дни юности в Ярком городе, и когда я была вдовой в Паршивом Поле, да и теперь здесь у меня аффэр-де-кёр
[68], как он это сам называет, со Старым Учителем. Но это все безобидно: платонически, культурно…
Доти! “Сантименты”! Забудь милые равнины Дивных Лугов. Тебе лучше усвоить, что я говорю, лучше, чтоб ты сама сумела выбросить из головы всякое предубеждение и предвзятость. Это первый шаг к культуре, Доти… Я была молодой вдовой, Доти. И замуж я вышла тоже юной. И снова романтическая судьба, Доти. Томас Внутрях потерял из-за меня всякий проблеск разума в ту пору, когда я была вдовой:
“Дьявол побери твою душу, ведь у меня есть уютный домик, – говаривал он. – Есть, голубушка, у меня добрый надел земли. И скот, и овцы. И сам я все еще бодрый и сильный мужчина. Но мне все труднее даются любые хлопоты: пасти, сеять, крыть крышу. И само место приходит в запустение от того, что нету там славной хозяйки… Ты вдова, Нора Шонинь, а твой сын женат, и дом за ним, так какой же тебе толк оставаться теперь в Паршивом Поле? Дьявол побери твою душу, выходи за меня…”
“Де гряс, Томас Внутрях”, – говорила я ему. Хоть и не было никакого смысла ему говорить “де гряс”, Доти. Он слонялся за мной по пятам. И всякий раз, как мы встречались в деревне, он напирал, чтоб я сходила с ним выпить. Оныст! “Де гряс, Томас, – говорила я, – я в жизни ни капли не выпила”…
Оныст, ни капли, Доти… Но Доти, то, что он говорил мне о любви:
“Возьму тебя я в жены, Нора Шонинь…Ты свет звезды и солнце урожая.Мой клад янтарный, жизни лучший клад…”
Оныст, он так говорил, Доти. Но я знала, что это канун зимы для нашего романа, и отвечала ему вот как:
“Луна, о малютка луна Шотландии. Ты будешь безутешна нынче ночью, и ночью завтрашней, а после них бессчетными ночами, скользя одиноко по небу в тщетных поисках места у Долины Ли, где Найси и Дейрдре
[69] нашли себе приют, возлюбленные…”
Он пришел ко мне в Паршивое Поле за три недели до моей смерти, пришел с бутылкой виски. Оныст, пришел. И он так хотел любви, что его было жаль. Не знаю, Доти, манила бы я его так, если б не препятствия истинной любви. И я сказала ему вот что:
“Малютка луна Шотландии не найдет места тайного свидания”. Так я сказала. “Найси и Дейрдре не суждено вовек ни назначить встречи, ни вкусить плодов на празднике урожая их любви под милыми скалами долины Ли, долины возлюбленных”.
“Дьявол побери твою душу, отчего же нет?” – сказал он.
“Препятствия истинной любви, – отвечала я. – Чужим людям есть резон до самой смерти держать меня в разлуке с моей единственной любовью. И не дано нам иного свидания, кроме встречи на кладбище. Но вечно там мы будем отмечать праздник урожая истинной любви…”
У меня сердце разрывалось говорить ему это, Доти. Но я была права. Оныст, была права. Катрина Падинь встала меж мной и моей истинной любовью. Мелкие житейские дрязги. Она не желала видеть ни единой женщины, входящей в дом, где жил Томас Внутрях. Она хотела его земли, хотела для себя одной. Не бывало под солнцем такого, чего бы она у него не украла. Оныст…
– Это же ложь несусветная, стерва! Не воровала я и не крала ни у Томаса Внутряха, ни у кого другого. Стерва! Ты тайком напивалась в укромном уголке у Пядара Трактирщика! Пила тайком!.. Пила тайком! Не верь ей, Доти! Не верь ей!..
Эй, Муред… Муред… Эгей, Муред… Ты слыхала, что эта стерва, Нора Шонинь, обо мне сказала? Я лопну! Я лопну! Лопну!..
Интерлюдия номер четыре
Грязь измельченная
1
Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой. Он должен быть услышан…
Здесь, на кладбище, призрак Нечувствия оскверняет гробы, выкорчевывает тела и месит тесто распадающейся плоти для хладной печи земли. Его ничуть не заботит ни закатный румянец щек, ни белизна лица, ни жемчужный блеск зубов, что составляют гордость девы. Ни крепкие члены или проворные ноги, что составляют гордость юноши. Ни язык, что увлекал толпы чарами слов и сладостным ритмом. Ни чело, что познало лавровый венок триумфа. Ни мозг, что некогда был путеводной звездой для каждого мореплавателя “в открытом море высокой науки”… Ибо они лишь лакомые кусочки свадебного пирога, что печет он для своей семьи и помощников: мухи, личинки, червя…
Там, на земле, комочки нежной пушицы на каждой болотной кочке. Таволга – божественный лекарь любого луга. Подлётки чайки осторожно метут мягкими крыльями по нагому берегу. Беззаботный голос дитяти громко звучит в горделивом росте плюща на щипце, в хвастливом ветвлении колючих кустов в живой изгороди и в спасительной кровле деревьев в роще. И задорная песня коровницы на закате доносится с дальнего берега, словно веселая музыка вновь обретенного счастья в Золотом Краю…
Но хлопья пены по краям бурлящего потока закручиваются в узких рукавах реки, покуда не становятся грязью. Бледные стебли высохшей горной травы на продуваемом насквозь торфянике уносятся в затерянные овраги по воле ветра. Безнадежно брюзжит пчела, держа путь в свой улей с полей наперстянки, где истощились запасы меда. Ласточка приглаживает перья на коньке амбара, и в трелях ее эхом отражается одиночество вихря, что воет на покинутых просторах пустыни. Рябина гнется на иссушающем ветру…
Ноги скорохода наливаются тяжестью, посвист пастушка хрипнет, и жнец откладывает серп в прокосе, что еще не сжат…
Жизнь платит свою дань кладбищу…
Я Труба Кладбищенская. Пусть услышат голос мой! Он должен быть услышан…
2
… Что же это? Еще одно тело, батюшки! Жена моего сына, не иначе! Ее легко узнать… И гроб-то какой у нее дешевый. Если ты и вправду жена моего сына…
Бридь Терри! Быть не может. Тебе давно уже пора здесь оказаться. И дрожь тебя пробивала, и мокрота отходила, и с сердцем перебои, как я припоминаю… В очаг упала, говоришь… И у тебя не хватило сил самой оттуда выбраться. Солоно тебе пришлось, бедняжке…
Послушай-ка вот что!.. Ну ты же не за новостями сюда явилась, Бридь? Да что ты говоришь-то… А! Покоя ты хочешь! Уж этого тут все хотят, стоит сюда попасть…
Ты слыхала, что надо мной скоро крест поставят, Бридь? Что уже договорились. Только когда? Через две недели? Через месяц… Не знаешь? Сказать по правде, Бридь, не часто ты много чего и знала хоть о чем-нибудь…
Понимаю. Да ты уже сказала, что упала в очаг… И не оставили никого, чтоб за тобой приглядеть! Вот только этого им еще и не хватало! За такой паразиткой, как ты. Да ничего в этом обидного, Бридь. Ну, теперь-то уж тебе полегчает. Здесь-то ты не упадешь. А если и упадешь, то падать тебе недалеко…
Послушай-ка, Бридь… Вот что, Бридь, веди себя пристойно и не строй из себя Шониня Лиама, этот уж все кладбище измучил, с тех пор как пришел сюда с рассказами про свое паршивое старое сердце… Жена моего сына все хворает, говоришь… И у нее еще один малыш! Это правда?.. И это ее не доконало! Вот ведь чудо чудное. Только новых родов она точно не переживет. Могу поспорить с тобой на что хочешь, Бридь, она обязательно окажется здесь после следующих же родов… И это девочка… Божечки, Бридь… Норой они ее назвали… Назвать в честь Норы Грязные Ноги! Ведь пользуется тем, что меня в живых нет!..
Жена моего сына и Кать Меньшая без конца собачатся друг с другом… Космы друг другу выдирают, говоришь! Ай-яй-яй, надо же! Вот оно как, Бридь! А ведь никто не верил. Как скверно эта засранка со мной обращалась, с тех пор как водворилась к нам в дом на мою голову с этого самого Паршивого Поля! Что за чай она мне подавала! А постельное белье у меня было только то, что я сама себе стирала! Теперь-то весь свой норов ей придется показывать кому другому, раз уж случилось так, что меня нет в живых, Бридь. Ну ничего, Кать Меньшая ей не девочка для битья, это я точно тебе говорю…
Будет суд, говоришь? Ох, душа моя грешная, и разговоры теперь пойдут, и споры, и расходы… Это Кать Меньшая тебе сказала? Сказала, что всю одежду Майринь для колледжа купили в Ярком городе у Джека Дешевки! Значит, жена моего сына и вполовину на это не потратилась как следует. Ну да откуда Кать Меньшой про это знать, если у нее у самой ничего нету, кроме длинного языка?
А даже если и так, то какое ей дело? Совсем у ней стыда не осталось – отпускать замечания бедной девочке, которая пошла в колледж. Долгонько пришлось бы ждать, пока кто-нибудь из ее рода стал бы школьной учительницей. Закон до нее доберется, вот увидишь! Надеюсь, у Патрика хватит ума нанять против нее Мануса Законника. Уж этот-то парень сидр из нее выжмет… Покоя ты хочешь, говоришь. Так ведь всем нам только он и нужен! Да не в то место ты пришла искать покоя, Бридь… Значит, вся картошка, которую мой Патрик посадил в этом году, это на Репном поле? Да что же это, там и двух грядок не разобьешь… А у Нель два луга под картошку!.. Ну да, Бридь, там, конечно, просторные два поля, но им таких участков и семи не хватит, как ты понимаешь… Что ты там последнее сказала, Бридь? Да хватит уже вспоминать, как ты упала в огонь, очнись да прекрати бормотать без толку… Что ты говоришь про сына Нель?.. Как огурчик, говоришь… А … Случайной работой перебивается, да?.. Божечки! Я уж думала, если верить Шониню Лиаму, то больше он и дня не проработает!..
Его вылечили на источниках святой Ины! Да что ты! Его зараза мать будто знала, куда посылать лечиться! Она и собственную судьбу видит, зараза! Но я бы ни за что на свете не поверила, что его на источниках святой Ины вылечили. Да и что на этих источниках хоть какое-то лечение есть, я бы тоже не поверила. Жена моего сына себе все коленные чашечки стерла в паломничествах. Да нет ни одного источника, от колодца у нашего собственного дома до Колодца на краю света
[70], где бы она не побывала, да что-то не шибко ей помогает. Вечно ей нездоровится. Следующие роды ей еще аукнутся, я тебе точно говорю.
И это лишь малая часть хитрого плана Нель – послать его к источнику святой Ины и сказать, будто его там вылечили. Эта зараза спелась со священником!.. Да Богу в душу тебя и твой источник святой Ины, Бридь! Нет, конечно. Вот именно, он самый. Священник. А то как же. Дал “Книгу святого Иоанна”
[71] ее сыну, вот так его и лечили, Бридь. А как же еще! Священник. И теперь кто-нибудь обязательно умрет вместо него, раз он лечился “Книгой святого Иоанна”. Смерть возьмет свое. Мы всегда это слышали… Иди ты к Богу в рай, Бридь. Уж конечно, не Нель уйдет вместо него. Немудрено, Бридь, что ты упала в очаг, раз ты такая бестолочь. Уж конечно, Нель ничего за это не грозит… Да и дочери Бриана Старшего тоже. И никому из их рода. Джек Мужик – вот кого они наметили спровадить. Уж будь уверена, она сказала священнику обречь его на смерть в обмен на излечение ее сына. Сохрани нас всех, Господи! У бедного Джека всегда жизнь была тяжелая с ней, заразой. Она о нем ни капельки не заботилась. Попомни, что я тебе говорю, Бридь: Джеку теперь назначен срок, и скоро ты его здесь увидишь. Только это не заботит ни Нель, ни Брианову дочку. Они ж за него кучу денег получат по страховке!..
Вот, значит, как? А судебный процесс все еще идет, значит… Осенью в Дублин поедут, да? Господи, а ведь в Дублин ехать – это большие расходы, Бридь… Говорят, что дело может даже дойти до повторного суда! Уж это Нель разорит подчистую. Пусть так и будет! Только, Бридь, даже если ее сын и излечился, он, конечно, не сможет заработать денег… О, да он и работает только по случаю, верно?.. И костыли с собою носит всюду – туда, где работает!.. А от докторов у него бумажка, что бедру его лучше не станет! Может, и так. Только какой ему толк носить с собой костыли в сад или на болото! Это еще одна хитрость Нель. Она всегда была коварная…
Говорят, теперь ей дорогу строят до самого дома, так что священник и граф смогут ездить туда на моторе. Чтоб ей недолго радоваться той дороге!.. И той чертовой дороге, и любой другой!.. Да забудь ты про дорогу, Бридь, не будет там никогда никакой дороги! Кто же передвинет все эти валуны?..
Покоя тебе опять! Ты здесь просто пугалом станешь и посмешищем, если будешь все время долдонить одно и то же… Бидь Сорха мучается, говоришь? Так ей и надо! Всё почки у нее! Кроме Нель и жены моего сына, мало кого я бы так хотела здесь видеть, как ее. А у Кать Меньшой опять со спиной худо? И эту тоже чтоб черти взяли! Еще одна… А Бриан Старший резвый, как осел в мае, говоришь. Да я и не сомневалась!.. За пенсией-то он все еще может ходить? Бывают же люди, которым сразу все счастье! Он мне в деды годится. Не спусти Бог мерзкому зудиле!..
Послушай, Бридь, полно людей попа́дало в очаг так же, как и ты. Ты свой век отжила. Удивительно, как ты дом-то не спалила заодно… У Патрика померли двое телят?.. От черной ножки?
[72] Боже правый! И ведь надо же, чтоб именно у него они померли!.. А Нель своих привила вовремя? Эту заразу духи хранят, не иначе. Причем ее земля – испокон веков рассадник черной ножки. Священник…
Мало торфа Патрик нарезал в этом году, говоришь? Как же ему резать торф, если он все время должен присматривать за своей неряхой женой? Ему бы ее удушить, как кошку под горшком, раз уж она не может помереть своей смертью… И пять кур у нас пропало за один день. Господи, какая потеря!.. А у Нель-то ни одной курицы не пропало. Притом что вокруг нее все холмистые места, где искони лисы водились. Ой да. У нее-то в доме женщина есть. Дочь Бриана Старшего. Она-то умеет за курами приглядеть, это тебе не дочь Норы Шонинь с Паршивого Поля. Я вот уверена, что даже лиса и та побаивается трогать кур у Нель. Это все священник…
У Патрика теперь нет свиней, вот как? О, свиней-то не стало с тех пор, как меня не стало… При мне-то по два выводка поросят подрастало каждый год… Нель выручила тридцать пять фунтов за свой выводок!.. Божечки!.. У вас-то свиньи всегда были лучше, чем у нее, Бридь… А вы получали всего тридцать два фунта пятнадцать шиллингов? Нель-то деньгу заколачивает, конечно. Это все священник…
От Баб с Америки никаких вестей последнее время, говоришь… Ты сама вестей не слыхала?.. Бриан Старший говорит, что Нель получит от Баб все деньги… Вот, значит, как он говорит, Бридь? “Кому же Баб отдать все свои деньги, как не своей единственной сестре Нель? Во всяком случае, уж не женщине, что давно лежит в земле, их отдавать…”
Вот что он говорит, Бридь? Конечно, а что же еще ему говорить, если его собственная дочь замужем за сыном Нель?..
Слыхала, толкуют, что Томас Внутрях по-прежнему рвется жениться? Вот ведь паршивец! Ему бы лучше о душе подумать… Думаешь, Патрик уже не заходит к нему так часто, как в пору, пока я была жива?.. Я всегда его заставляла, не мытьем, так катаньем, чтобы он все делал для Томаса. Да, Патрик такой человек. Не удержать ему дом, если меня нет. Нель будет им вертеть… Говоришь, Нель наняла человека, чтоб тот резал торф для Томаса Внутряха в этом году? Божечки! Что-что, Бридь? Брось бормотать, говорю я тебе… Что Томас Внутрях сказал, что если он не женится, то оставит свою полосу земли и хижину Нель! “Катрина не была ко мне так сердечна, как Нель, – говорит он. – Видит Бог, не была. Моя полоса земли – вот что было нужно Катрине”… Мерзавец, дармоед, пьянчуга, пустозвон Томас Внутрях этот!..
Вот, значит, какие у тебя замечательные новости, Бридь Терри! Да разве не известно всему белому свету, что земля Нель рядом с землей Томаса Внутряха! Послушать тебя, так можно подумать, Нель больше сделала для его земли, чем мой Патрик… Будто я не знаю не хуже твоего, Бридь, что земля Нель – сплошные валуны?.. Боже правый, Бридь, и тебе еще ума хватает говорить такое мне в лицо! Тебе-то какое дело, кто получит землю Томаса Внутряха? Тебе-то что терять?..
Покоя тебе опять? Да ты его не заслужила, паразитка… Что ты там говоришь, Бридь? Что я должна подвинуться в могиле и дать тебе место? Можно подумать, тебя послушав, что это твоя могила. А ты знаешь, что за эту могилу мои Пятнадцать Шиллингов были уплачены еще за год до моей смерти? Хорошенький товар мне бы сюда подкинули – обгоревшую бабу. Да в жизни ни ты сама, ни кто из твоей семьи не оказался бы на Месте За Пятнадцать Шиллингов. Впрочем, теперь тебе проще. У тебя же в доме пятеро на доль живут…
Мира и покоя тебе? Я тебе сейчас дам “мира”! Проваливай отсюда с миром, так-то! А на мое место здесь не зарься. На моих похоронах был лучший гроб из лавки Тайга, три бочонка портеру, а священник кропил святой водой…
А теперь, паразитка, уж коли ты меня до этого довела, так я перед всем кладбищем скажу, кто ты такая есть… Что ты там говоришь?.. “Человек из семьи Падинь, похороненный на Месте За Пятнадцать Шиллингов, – такая же редкость, как седло на коте…” Да чья бы корова мычала, Бридь, – вы же нищие. Не я ли всегда подавала твоему отцу? А он вечно являлся ко мне ни свет ни заря и клянчил чашечку чаю, когда в доме не было ничего, кроме картошки и соленой трески. Как ты нагло заговорила-то! Вот уж правда, что-то навозные кучи стали возвышаться в наши дни. Что-что, дармоедка?.. Нету надо мной такого красивого креста, как над Норой Шонинь… Проваливай отсюда, дармоедка…
3
… Бридь Терри, дармоедка… Бидь Сорха, пьянчуга… Кити Печеная Картошка… Кать Меньшая, язва… Томас Внутрях, паршивец… Бриан Старший…
Хорошо ему, мерзкому зудиле, распускать язык теперь, когда у мужа его дочери все наладилось. Может, неправду сказал этот убогий сборщик ракушек, Шонинь Лиам, что Пядару в жизни больше не видать никакой работы? Вылечили его на источнике святой Ины! Вылечили, как же. Богом клянусь, что его зараза мать получила для него “Книгу святого Иоанна” из рук священника. Бедняга Джек Мужик заплатит за все эти дела. Теперь его имя в книге черного ворона в уплату за “Книгу святого Иоанна”. И он скоро окажется здесь. Но я уверена, что они его даже не предупредили. Совсем, видно, стыд потеряли, о Господи!
Священник, Нель и дочь Бриана Старшего перешептываются друг с другом потихоньку: “Честное слово, святой отец, – говорит Нель. – Если кто-то и должен уйти, то старому Джеку было бы справедливо отправиться в мир иной. Он все равно скоро скончается. Ему уже давно нездоровится. Но мы об этом ничего не скажем. Это его обеспокоит. Никому ж не хочется расставаться с жизнью, спаси нас, Господи…” Вот как она, должно быть, сказала, зараза…
У жены моего сына опять младенец. Удивительно, как он ее не доконал. Но эта кобыла крепкая – крепкая, как скалы у Паршивого Поля, которые Боссы на постройке дорог проклинают, потому что их ни одна взрывчатка не берет… И все-таки еще одни роды – и она окажется здесь. Готова поспорить на что угодно…
И ребенка они назвали Норой! Какая жалость, что меня там не было. Жена моего сына уже раз подумала, что может выкинуть этот номер, когда родилась Майринь. Я уже завернула ее в одеяльце и собралась нести к крестильной купели.
“Какое имя дадите малышке, благослови ее Бог?” – спросила тогда Муред Френшис, она была рядом.
“Майре, – говорю, – какое же еще. Имя моей матери”.
“Мать-то девочкина, там, в постели, говорит, что хочет назвать ее Норой”, – сказал Патрик.
“Нора Грязные Ноги! – сказала я. – Назвать по имени своей матери. Чего же еще она скажет? А нам-то чего ради, Патрик?”
“Да и выбор имен-то у вас небольшой, – сказала Муред. – Катрина, или Нель, или…”
“Придушить да утопить ее, заразу, – говорю. – По мне, лучше девочке вовсе имени не давать, чем Нель… Нет для нее более подходящего имени, Патрик, – рассуждаю, – чем имя ее бабушки Майре”.
“Это твой ребенок или мой? – говорит Патрик, а сам уже разъярился. – Нора, вот как ее будут звать!”
“Но Патрик, кровиночка, – вразумляю я, – подумай о девочке и о том, какая ей предстоит жизнь. Ты разве не слышал, что я тебе говорила? Моряки…”
“Закрой свой рот, дьявол возьми мою душу!”
Пожалуй, это были первые оскорбительные слова, какие я вообще от него услыхала.
“Ну, если так обстоят дела, – говорю, – давай. Только пусть кто-нибудь другой, а не я, несет ее к крестильной купели… Я к себе уважение имею, слава Богу. Хочешь назвать ее Норой – называй. Мне дела нет. С меня хватит и того, что одна Нора в этот дом уже таскается, так тут еще и вторая все время будет. Если так тому и быть, то я здесь не останусь. Пойду куда глаза глядят…”
Отдала я младенца Муред, хлопнула дверью и вытянула за собой шаль. Патрик пошел в заднюю комнату к дочери Норы Шонинь. Не успела я и глазом моргнуть, как он ко мне вернулся.
“Называйте вы ее любым именем, каким хотите, – говорит. – Назовите вы ее хоть Тритатушки-тритата, только меня в это дело не впутывайте. Дня не проходит – стоит мне глаза открыть, и сразу я у вас между молотом и наковальней…”
“Сам виноват, Патрик, – говорю я ему. – Если б ты послушал моего совета и совета Баб…”
Он из дома молнией вылетел. С того самого дня и до тех пор, покуда мне не закрыли глаза, в этом доме и речи не было о том, чтобы назвать кого-то из младенцев Норой. Но теперь эта засранка, его жена, пользуется тем, что я умерла…
Про крест уже договорились, во всяком случае. Бедный Патрик славный малый, хоть, похоже, у него не остается и монетки из-за этой мотовки, которая не умеет ходить ни за свиньями, ни за телятами, ни в поле работать, ни на болоте. Чует мое сердце, трудно ему будет заниматься сразу всем, но когда Майринь станет школьной учительницей, может, подсобит ему чем-нибудь…
А неплохо заявила Бридь Терри: “Нет над тобой такого прекрасного креста, как над Норой Шонинь”. Так будет, чувырла. Крест из Островного мрамора, как над Пядаром Трактирщиком, и ограда, как у Джуан Лавочницы, и цветы, и надпись по-ирландски…
Если я его не сильно побеспокою, то, конечно, расскажу Пядару Трактирщику про крест. Это было бы справедливо – поговорить с ним именно мне, раз уж я собираюсь за него голосовать, – а не Муред, или Кити, или Доти. У них у всех, конечно, есть кресты. Неважно, что он прислушивался к Норе Грязные Ноги! Теперь-то каша уже заварилась. Но – Боже милосердный – как же они поцапались на следующий день. Пусть только Пядар Трактирщик вовремя обратит на меня внимание, уж я ему расскажу, кто такая Нора Грязные Ноги. Правда, с теми, что За Фунт, тяжело иметь дело. Очень уж они о себе высокого мнения…
Оставлю-ка я пока Пядара Трактирщика в покое. Слишком он занят выборами, как ни крути. Я лучше расскажу Джуан Лавочнице, а она – всем, кто на Участках За Фунт. Лучше скажу, что крест надо мной поставят уже через…
– …Он зарезал меня ударом под ребро, в печень. Предательский род Одноухих…
– …Разве не глупо с нашей стороны было упустить английский рынок, Куррин?..
– …“Это Война двух иноземцев, Патс”, – говорю…
– …Оныст, Доти! У нашей семьи всегда был светлый ум. Взять хотя бы меня, например… У моего сына, который женился в Паршивом Поле, есть сынишка, он ходил в школу к Старому Учителю, и тот мне сказал, что с ним никто не сравнится. К литературе у него особенный талант: “Культура у него в крови, – говорит. – Я это по нему вижу”. Оныст, так он и сказал, Доти. Ты знаешь, у меня дочь вышла замуж за сына Катрины Падинь, и ее девочка пошла теперь учиться на школьную учительницу. Конечно, все мозги у нее от моей дочери, а не от семьи Лиданя и не от семьи Падиня, это уж точно…
– Все ты врешь, стерва! Ты пила тайком в задней комнате у Пядара Трактирщика! Пила тайком! Моряки! Моряки!..
Эй, Муред! Муред, слышишь? Ты слышала, что сказала Норушка Грязные Ноги? Я лопну! Я лопну!..
4
– …Во имя Господа милосердного, Нора Шонинь, оставь меня в покое. Хорошее же ты выбрала время поговорить про novelettes. Сейчас мне надо побеседовать со своей старой соседкой Бридь Терри. У меня не выдалось случая с ней поговорить, с тех пор как она прибыла сюда. Все мое время занимала ты, твоя культура и выборы!..
Ты здесь, Бридь Терри?.. Упасть в огонь! Первый урок физики, который я дал в школе, был о том, как важно держать воздух подальше от огня. Именно воздух питает пожар, Бридь. Это следует усвоить повсеместно… И что же, никто не остался в доме, чтобы перекрыть доступ воздуха, вот оно как, Бридь… В этом случае, думаю, лучше всего было б… Нет, боюсь, в таких случаях наука бессильна, Бридь… О, так, значит, ты ищешь покоя, Бридь?.. Боюсь, что в подобных случаях наука также бессильна… Что такое, Бридь?.. Весь белый свет собрался на ту свадьбу, Бридь!..
– Святая правда, Учитель. Весть белый свет гулял на той свадьбе. Вы можете гордиться женой, Учитель. Там была прорва всего: хлеб, сахар, чай, шесть сортов разного мяса, виски и даже Шон Пейн
[73], Учитель. Шон Пейн, Учитель! Когда один из наших, Шемас, напробовался виски и портера, он пошел в гостиную попробовать Шон Пейн. Говорит, точь-в-точь так же здорово, как самогон Эмона с Верхнего Луга. Не беспокойтесь, Учитель. Она устроила щедрую свадьбу. Такую же щедрую, как если б вы сами были живы. Учительша – женщина достойная, Учитель. Она к нам зашла за два дня, чтоб пригласить на свадьбу всех, кто у нас в доме. Я была еще слишком слаба, Учитель. А вот если бы нет, Учитель, то – клянусь Писанием, ни словом не совру – я бы там точно была. “Может, у тебя найдется в запасе кувшин парного молока, Бридь?” – говорит она.
“Конечно, найдется, и даже два кувшина, Учительша, – отвечаю я. – И кабы было больше, я бы вам уж точно не пожалела. Ни вам, ни супругу вашему, который теперь уж в земле, на кладбище. Бедный Старый Учитель, да будет Бог к нему милостив!” – так вот я сказала.
“Я собираюсь устроить хорошую свадьбу, Бридь, – продолжает она. – Мы с Билли Почтальоном уже это обсуждали. Хорошая свадьба, сказал Билли Почтальон, – как раз то, чего он и сам бы очень хотел, награди его Бог.
“Я уверена, если б Старый Учитель знал, что я снова собираюсь выйти замуж, Билли, – говорю я ему, Бридь, – то первым делом велел бы мне устроить хорошую свадьбу. Он бы ничего не пожалел для соседей. И разумеется, не стал бы ничего жалеть для меня”. Да, для меня бы он тоже ничего не пожалел, Бридь…”
“Ей-ей, Учительша”, – говорю я, – уж не знаю, стоит ли мне даже заикаться об этом, Учитель, но такой уж у меня язык – без костей: “Честное слово, Учительша, – говорю, я-то ведь думала, что вы больше замуж не выйдете”.
“Да уж, Бридь, дорогая, – отвечает она, – я бы и не стала, тут дело точно не во мне, а в том, что Старый Учитель сказал мне за несколько дней перед тем, как скончался. Я сидела на краешке его кровати, Бридь, и взяла его за руку: “Что же мне делать, – говорю я ему, – если с тобой что-нибудь случится?” А он так и расхохотался, Бридь.
“Что же тебе делать? – спрашивает. – Да что же делать такой прекрасной, полной сил молодой женщине, как ты, если не снова идти замуж?”
А я начала хныкать: “Не стоит тебе такое говорить”.
“Такое, – отвечает он, – как раз и стоит говорить. Не будет мне покоя в грязи кладбищенской, если ты мне не пообещаешь, что снова выйдешь замуж”.
Видит Бог, Бридь, именно это он и сказал”.
– Блудница!..
– Бог не допустит, чтобы я про нее наврала, Учитель. Именно так она и сказала. “Вам, должно быть, предстоят большие расходы, Учительша, – говорю. – У вас профессия денежная, да и на почте парню неплохо платят, храни вас обоих Господь, – говорю. – Но, клянусь своим спасением, дорогое это дело – сыграть хорошую свадьбу в наши дни, Учительша”.
“Если бы не то, что он сам отложил перед смертью, и не страховка, которую я за него получила, я бы и не надеялась, Бридь. Старый Учитель был человек экономный, награди его Бог, – сказала она. – Не пил, не безобразничал, так что монет у него в кошельке скопилось порядочно, Бридь…”
– Блудница! Блудница! Она и за половину этих денег мне креста не поставила…
– Так ведь я ей так и сказала, Учитель: “Не стоит вам ничего делать, Учительша, покуда вы сначала не поставите крест над Старым Учителем”.
“Бедный Старый Учитель теперь в лучшем из миров, – отвечает она. – Сейчас он на Пути истины, а раз он там, то кресты его уже больше не беспокоят. И я уверена, Бридь, что, узнай он про меня и Билли, который пока по-прежнему на Пути лжи
[74], то и сам велел бы нам не забивать голову никакими крестами, а наслаждаться и дарить друг другу все, что в наших силах. Не зря его называли Большим Учителем, Бридь, – сказала она. – Он был велик и сердцем, и всем прочим”. Клянусь своим спасением, Учитель, именно так она и сказала…
– Блудница! Вороватая блудница…
– …Упал со стога овса…
– …Сердце! Сердце, спаси нас, Господи…
– …Ну конечно, Голуэй выиграл Всеирландский чемпионат по гэльскому футболу
[75]…
– Это в сорок первом, да? Если ты про сорок первый, то они не выиграли…
– Именно про сорок первый я и говорю. Пусть благодарят за это Кенни Конканнана. Свет еще не видывал такого футболиста. Он измотал, извозил, накрутил и порвал команду Кавана, всех игроков, одного за другим. Талантливый был футболист, блестящий. Я его видел на Кроук-парке
[76] в полуфинале…
– Они прошли полуфинал против Кавана, но финальную игру-то они не выиграли…
– О, ну конечно, выиграли! Вот как раз Конканнан в одно лицо и выиграл…
– Ты про сорок первый? Потому что если так, то Голуэй не выиграл тогда Всеирландский финал. Они обыграли Каван с разницей в восемь очков, а Керри выиграло у них самих в финальной игре – гол и одно очко
[77]…
– Да ну побойся ты Бога, с чего бы это они выиграли? Я же сам был в Дублине и смотрел полуфинал против Кавана! Нас трое туда на велосипедах приехало
[78]. Вот ни словом не совру, все время только на велосипедах. Уж полночь была, когда мы добрались. И спали в ту ночь под открытым небом. Даже выпить ни разу не получилось. Вся одежда на нас вымокла от пота. А после игры мы пробрались к футболистам, и я лично пожал руку Конканнану.
“Вот тебе моя рука, – говорю. – Ты самый способный футболист, какого я только видел. Подожди еще месяц до финальной игры. Даст Бог, я опять здесь буду смотреть, как ты вынесешь Керри…” И накажи меня Бог – вынес…
– В сорок первом, да? Если так, то не вынес тогда Голуэй Керри, это Керри их вынесло…
– Да помилуй Бог. Ты еще старому болельщику это расскажи – “Керри их вынесло”. Ты, видать, меня совсем за идиота держишь!..
– В сорок первом, говоришь? Ты на финале-то был?
– Не был. Вот не был. Зато я видел полуфинал против Кавана, говорю я тебе. Что ж ты за бестолочь, если не понимаешь, чего я толкую! Мы приехали домой вечером в воскресенье. Пить да есть нам хотелось ужасно. Такой дьявольский голод! Не было ни одной чертовой деревни, какую бы мы проехали без криков “Голуэй, ура!”. А когда добрались до дома, уже забрезжил рассвет понедельника. Слез я с велосипеда в начале стежки. “Если суждено, – говорю я двум другим, – нам оправиться от голода и жажды за месяц, Богом клянусь – опять поедем. Очень бы мне хотелось посмотреть, как Конканнан побьет Керри” Ну и побил, конечно, вот тебе слово. Ему это ничего не стоило…
– В сорок первом, а? Да я тебе говорю, что это Керри выиграло. Ты, должно быть, и на финале не был?..
– Не был. Ну не был я. А как бы я мог? Ты что ж думаешь, если б я мог, я бы не был? Ну что ж ты за бестолочь такая? На следующий же день по приезде домой с полуфинальной игры я так и свалился больным! Простуду подхватил – из-за того, что вспотел и спал на улице. Ну, она сейчас же перешла в хроническую. Так что через пять дней, считая с того дня, я и оказался здесь, в грязи кладбищенской. И как же я был бы на финальной игре? Вот же ты бестолочь чертова…
– Так что ты там плетешь насчет того, что они выиграли у Керри?
– Ну конечно, им же несложно было…
– Это сорок первый был? Ты, должно быть, какой-то другой год вспоминаешь!..
– Сорок первый. Какой же еще. Они выиграли у Керри в финале.
– Да говорю же тебе, не выиграли они. Это Керри выиграло у них гол и очко. Гол и восемь очков у Керри, а у Голуэя семь очков
[79]. Судья, конечно, засудил Голуэй, и пусть даже так, ему это не впервой. Но игру выиграло Керри…
– Подай тебе Боже хоть каплю ума! С чего бы это Керри выигрывать финал, если его Голуэй выиграл?..
– Так ты к тому времени уже помер. А я матч смотрел. И прожил потом еще девять месяцев. Игра мне в этом, правда, ничуть не помогла. Я все больше хворал день ото дня. Но все-таки я видел, как их побили…
– Помилуй тебя Боже! Ты же самая большая бестолочь, какую я в жизни встречал! Хоть бы ты сто раз их видел, Керри не выиграло у Голуэя. Я же сам был на полуфинале в Кроук-парке! Ты бы только видел, как они в тот день разнесли Каван! А Конканнан! О, способный был футболист! Я бы ничего у жизни больше не просил, только посмотреть на него, как он выиграет у Керри через месяц после того дня… Для него же это сущий пустяк был, сущий…
– Это финал сорок первый был, да?..
– Ну да. А то когда же? Ну что ты за бестолочь такая?
– Ну они же не выиграли…
– Выиграли. Выиграли. Вот Конканнан один у них и выиграл…
5
… Эй, Муред… Слышь меня? Вы чего это не разговариваете? Что на вас такое нашло последнее время? Ни “ух”, ни “ах”, ни “ай-ай-ай” от вас не услышишь с тех пор, как прошли эти выборы. Уж Бридь Терри теперь обретет покой. Чтоб ей пусто было! Ведьма чертова! Добрая-то свара всяко лучше худого мира…
Вы ж не расстроились, что Нора Грязные Ноги провалилась на выборах? Это ее научит в другой раз не быть такой заносчивой, а то если бы она прошла, то и вовсе потеряла бы всякие берега…
За Пядара Трактирщика я голосовала, Муред. А за кого же еще? Ясное дело, ты же не думаешь, что я стала б голосовать за Норушку, зазнобу моряцкую, тайную пьянчужку. Я себя для этого слишком уважаю, Муред. Голосовать за женщину, которая пила тайком, а?..
А Старый-то Учитель что-то стал с ней очень резок последнее время, Муред. Прямо сам черт его под землей не удержит, с тех пор как Бридь Терри рассказала ему о свадьбе его жены. И знаешь, Муред, что Учитель сказал нашей Паршивой Норе на следующий день, когда она надулась на него за то, что он перестал читать ей новелеты? “Оставь меня, шлюха, – сказал. – Оставь меня. Ты ни человеку, ни зверю, ни покойнику не компания…”
Весь крещеный свет знает, что так и сказал, Муред… А что тебе спорить, Муред? Что же я, сама его не слышала?..
Только, Муред, какие-то вы все больно унылые да молчаливые стали в этой части погоста. Во прах обращаетесь? У Писателя язык совсем отсох? Уж для Колли-то потеря небольшая, скажу я тебе. Он так его измучил… О, так Колли и сам во прах обращается?.. Ох, ну ты смотри, а вот это мне уже не нравится, Муред. Сказочка про курочек у него была такая замечательная, душевная. Я-то вот кур для выгоды держала, не то что эта бестолочь, которая там после меня осталась, жена моего сына… Вот он, суд Божий, Муред, – завестись червю в глотке у мужика, который выпил дважды по двадцать пинт и еще две…
Так, значит, этот малый уже весь целиком разложился, Муред? Это тебе эти сказали, За Полгинеи, что он разложился? Я думала, Муред, ты и не разговариваешь с теми, которые За Полгинеи. Ну да, а что ж ему еще делать, как не разложиться? Тут у покойника другого пути и нет: могила-то За Полгинеи. То-то мне кажется, Муред, что какой-то странный запах идет от этого места. Вот если б я была ты, я бы их лучше вовсе не трогала…
Что там за шум, Муред? А, это эти, За Полгинеи… Празднуют, что их кандидат победил на выборах. Оглохнут они здесь, на кладбище. Нищеброды! Отребье воровское без всякого воспитания! Послушай только, о чем они судачат! Боже сохрани нас и помилуй! Это же сущее наказание – лежать с ними со всеми на одном кладбище… Только, Богом клянусь, по мне лучше выбрать кандидата За Полгинеи, чем Нору Грязные Ноги. Не будь другого выбора, я бы за такого проголосовала, ей назло…
– …Был такой день, Пядар Трактирщик, не отрицай…
– …Подсунул мне, убийца, отравленную бутылку…
– …Кобылка с белым пятном. На ярмарке Святого Варфоломея я ее купил…
– …Я это хорошо помню. Я вывихнул себе лодыжку…
– …Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер! Гитлер…
– …Жаль, что они не отнесли мои останки…
– …Твоя правда. Она самая жизнерадостная женщина на кладбище, но как найдет на нее эта дурь…
– Она всегда хотела вернуться на Дивные Луга Восточного Голуэя…
– Знает она, что ее плетка-многохвостка поджидает. Продырявить череп бедняге старику очажным крюком…
– А может, так ему и надо. Она сама говорила, что он ни роздыху, ни проходу ей не давал с того дня, как она вышла замуж за его сына…
– …Дайте сказать!..
– …А смешней всего было глядеть, как они ему крышу перекрывают…
– …И улыбка у нее на лице такая ясная…
– Разрази дьявол и тебя, и ее. Чтоб ее черти в ад унесли. Мне-то какое дело до ее ясной улыбки? Ты точно такой же мерзавец, как этот поэт тут. Улыбка ясная! А у дочери Придорожника что, тоже ясная улыбка? Разрази ее дьявол за то, что она ввергла моего старшего сына в искушение. Отвела ему глаза какой-то чертовщиной. Отвела, понимаешь! Она, должно быть, из “вольных каменщиков” или еще черт знает откуда. Лапу решила наложить на всю мою большую собственность…
– …Погоди, я тебе еще расскажу, как продал книги учителю… Зашел я в заведение Пядара Трактирщика. В этот раз Старый Учитель аккурат оказался там. Я навел о нем подробные справки. У Пядара им были не особо довольны. Посещал он их через девять раз на десятый. Мужчина был прижимистый. Но просто терял голову от Учительницы.
“Понятно, – сказал я себе. – У меня такой капкан есть, что и на тебя сгодится, мой мальчик…”
“Лучшие в мире истории о любви”, – говорю я ему. Он набросился на них так жадно, будто голодный младенец на титьку. “Пять гиней за комплект”, – говорю. “Это очень дорого”, – сомневается он. “Это отчего же дорого? – возражаю. – Полгинеи сейчас, а остальное в рассрочку, когда вам заблагорассудится. Солидный комплект. Ни в жизнь не пожалеете, что украсили им свою домашнюю библиотеку. Посмотрите, какая бумага! И это самые сливки романтических историй. Только взгляните на содержание: “Елена и Троянская война”, “Тристан и Изольда”, “Изгнание сыновей Уснеха”, “Данте и Беатриче”… Вы не женаты?.. Нет… Вы уже в таком возрасте, и до сих пор не читали этих прекрасных историй о любви: о Елене – the face that launched a thousand ships and burnt the topless towers of Ilium
[80] – и про ревность Дейрдре:
“В час, когда род владетелей Альбы[81]С сынами Уснеха за дружбу пил,Юной дочери лорда ДунтронаТайное Найси лобзанье дарил”…
Представьте себе, уважаемый… Вы сидите в каком-нибудь укромном уголке под шум прибоя, дева небесной красоты прильнула к вашей груди, а вы даже не в состоянии рассказать ей ни одной из «Лучших в мире историй о любви»”…
Он начал колебаться. Я взялся за него покрепче, только ни черта мне это не помогло.
“Они слишком дорогие для таких, как я. Нет ли у вас каких-нибудь подержанных книг?”
“Мы компания уважаемая, – отвечаю я. – Не можем подвергать опасности здоровье ни наших путешественников, ни наших постоянных клиентов. Как знать, не заразят ли подобные книги вас или вашу супругу какой-нибудь инфекцией?.. Понимаю. Вы не женаты. Но женитесь с Божьей помощью и вот тогда осознаете, какое сокровище таит в себе подобное издание. Вечерами, когда снаружи воет вихрь, а вы и ваша супруга у теплого очага…”
Но это все оказалось напрасной тратой слов…
Я зашел в казармы. Там был только Рыжий Полицейский.
“Книжки, – бросил он. – Да у меня их там наверху полная комната. Надо мне будет их вскорости сжечь, если только не принесет кого-нибудь в поисках макулатуры”.
“А что за книги?” – спрашиваю.
“Романы, – говорит. – Барахло… Заваль… Но все равно помогают мне убивать время в этом клоповнике…”
Пошли мы наверх. Книг видимо-невидимо. Заваль, как он и сказал. Простецкие романы о любви, которые заглатывают молоденькие глупые девчонки. По правде сказать, многие оказались подписаны именем и фамилией моей знакомой медсестры из Яркого города. Я отобрал из них самые лучшие, те, что смотрелись почище, и вырвал из каждого первую страницу. Потом обошел несколько разных школ в окрестностях и через несколько дней снова вернулся назад, к Старому Учителю. Мне даже было неловко, что раньше я так ругал при нем подержанные книги.