– Поделись.

– Примерка Шимаханского началась без пятнадцати одиннадцать.

– Ты же говорила, что по сути примерки не было. Был разговор, – напомнил ей Астраханский.

– В данном случае это не имеет значения. Я говорю только о времени.

– Ну, хорошо. И что?

– В пятнадцать минут двенадцатого Шимаханский и Тищенко вернулись из примерочной.

– Ну, если ты говоришь…

– Шимаханский и Воронович вышли из ателье примерно в одиннадцать восемнадцать. Сразу, как только надели пальто.

– Я не понимаю, что тебя так смущает?

– Есть одна неувязка, – проговорила Надежда. – Воронович притащил Шимаханского в гостиную примерно без двадцати двенадцать.

– Ну и что?

– Прошло двадцать минут. Неужели не понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– За это время они могли уехать далеко. Ночью, в отсутствие пробок – на другой конец Москвы. И, если бы уехали, Воронович повез бы Шимаханского в приемный покой ближайшей больницы или где-нибудь остановился и вызвал «Скорую» на то самое место.

– Кажется, что это логично, – согласился Астраханский.

– Мне не дает покоя задержка во времени. Что происходило в течение этих двадцати минут?

Лев спросил:

– Тищенко когда ушел из ателье?

– Сразу после того, как ушли Воронович и Шимаханский.

– Он мог подойти к машине и продолжить разговор с Шимаханским.

– Теоретически – да.

– Что было на самом деле, мы вряд ли узнаем, – сказал Астраханский и, взглянув на часы, закончил: – Значит, завтра утром?

Надежда подтвердила:

– Ровно в одиннадцать.

Глава 27

1863 год

Москва, Замоскворечье

Страх и горе воцарились вокруг сгоревшего бального павильона. Красота, знатность и гордость обеих столиц России была поругана и обращена в прах. Огонь не пощадил никого.

У пепелища бродили обгоревшие, едва укрытые от холода люди. У каждого была только одна цель – найти останки своих близких людей. Мужья искали своих жен, матери – дочерей. Иные, отыскав среди живых дорогих сердцу людей, с криком радости бросались в их объятия.

Среди выживших было немало обгоревших и раненых. Таких лакеи со всеми предосторожностями переносили в уцелевший дворец княгини Закревской. Мало-помалу туда перебралась большая часть выживших в пожаре и не оставлявших надежды отыскать своих близких.

Повсюду раздавались стенания и звучал громкий плач. Прислуга разносила нюхательную соль и питье.

Семен Порфирьевич Зотов бродил среди обгоревшей, покрытой пеплом публики. Здесь было много людей в разодранном, истребленном огнем платье. Благодаря легким нарядам сильнее всего пострадали дамы. Жизнь некоторых находилась в опасности или, по крайней мере, им предстоял долгий путь к излечению.

Однажды ему показалось, что он увидел в толпе Грушеньку. Зотов бросился к ней, но это оказалась девушка, похожая на его дочь. Страдающую душу Семена Порфирьевича охватило непереносимое горе.

Встречая знакомых, Зотов спрашивал, не видали ль они его Грушеньку и жену Калерию Федоровну, но неизменно получал один и тот же ответ:

– Нет, не видали.

Однако вскоре нашелся свидетель, который рассказал, что заметил у входа в галерею Калерию Федоровну, при ней находилась Грушенька, но он потерял их из виду, когда рядом упала горящая балка.

Оглушенный таким известием, Семен Порфирьевич вернулся на пепелище, где пожарники и холод делали свое дело. Сильная струя, выброшенная пожарным насосом, сшибла его с ног, но он не обратил на это никакого внимания, продолжая искать останки жены и дочери на руинах сгоревшего здания.

Семен Порфирьевич Зотов до утра бродил среди обугленных балок и выпавших кирпичей после того, как пожарные окончательно залили огонь водой.

Наконец в глубине развалин несчастный отец увидел скорчившийся обугленный труп. По какой-то страшной случайности нетронутой осталась только попавшая в воду рука, на которой был браслет Грушеньки.

Зотов рухнул возле скорбных останков дочери на колени и заорал страшным, животным голосом.

Глава 28

Обман

Уже до обеда конкурсная коллекция была полностью готова. Надежда в последний раз все осмотрела, проследила за тем, чтобы вешалки с платьями погрузили в фургон. Напутствуя Ираиду Самсоновну, которая сопровождала коллекцию, она сказала:

– Смотри там поаккуратнее.

Ираида Самсоновна ответила:

– Мое дело сдать – и сразу обратно.

Надежда проводила фургон и вернулась в гостиную. Дождавшись, когда выйдет Виктория, она открыла створку шкафа, достала Кузнецовскую чашку и переставила оставшиеся четыре так, чтобы не было заметно ее отсутствия.

Спустя пятнадцать минут из своего кабинета она позвонила Виктории и попросила принести ей кофе.

Виктория принесла, и Надежда перелила его в Кузнецовскую чашку, потом открыла окно и выплеснула кофе на улицу. Обдула чашку феном и оставила досыхать на подоконнике.

Ираида Самсоновна вернулась в ателье недовольная. Ей очень не понравилась организация конкурса. По ее словам, коллекцию встретил какой-то непонятный человек. Ираида Самсоновна даже отказалась ее отдавать, но ей выписали квитанцию.

– Хорошо бы тебе самой съездить в администрацию конкурса и убедиться, что там все в порядке.

Надежду позабавила подозрительность матери, но она все же поехала туда, предполагая, что обернется задолго до конца рабочего дня и не пропустит ни одной примерки.

Конкурсный штаб располагался в крупном выставочном центре. Уже на подъезде к нему Надежда встретила рекламные щиты, оповещающие о начале конкурса.

Припарковавшись на платной стоянке, она отыскала ответственного администратора и представилась ей:

– Надежда Раух, участница конкурса. Хочу с вами познакомиться и убедиться в том, что моя коллекция размещена в хороших условиях.

Администратор посмотрела на нее удивленным взглядом и ответила:

– В наших списках такой участницы нет.

– Две недели назад я заполнила и подала все документы, – уверенно заявила Надежда.

– Повторяю вам, у нас такой участницы нет! – Женщина собралась уйти, однако Надежда схватила ее за руку:

– Подождите!

– Что вы делаете? Я вызову охрану!

– Дайте мне объясниться.

– У вас есть ровно одна минута.

– Два часа назад моя мать привезла сюда две стойки с конкурсными образцами.

– Сомневаюсь, что у вас их кто-то принял. Вас нет в списках участников. Неужели непонятно?

Надежда протянула квитанцию:

– Вот подтверждение.

Администратор покосилась на бумажку и сморщила нос:

– Филькина грамота!

– Я вызову полицию.

– Вызывайте. Я вашей коллекции не видела и знать вас не знаю.

– Пожалуйста, помогите мне разобраться, – умоляющим тоном проговорила Надежда. – Мы так усердно работали – торопились закончить коллекцию к сегодняшнему дню.

– По условиям конкурса коллекции мы принимаем до послезавтра, – уточнила администратор. – Послезавтра заканчиваются примерки на манекенщиц.

– Ничего не понимаю. Мне кажется, здесь происходят странные вещи.

– Когда, вы говорите, приезжала ваша мать? – спросила администратор.

– Два часа назад.

– Примерно в это же время в хранилище поступила коллекция другого дизайнера, – администратор заглянула в листок, который держала в руках. – Ее имя – Алена Козырева.

– Козырева? – Надежда изменилась в лице. – Подождите… Где эта коллекция?

– Ну, знаете… – Администратор пожала плечами.

– Это в ваших интересах, – с нажимом проговорила Надежда. – В противном случае завтра все информационные телеканалы расскажут, что на конкурсе модельеров орудуют мошенники. На одном из них я сообщила, что участвую в конкурсе.

– Чего вы хотите?

– Покажите мне коллекцию Козыревой.

– Идемте!

Они прошли мимо демонстрационного подиума, потом, зайдя за кулисы, проследовали по извилистым коридорам вспомогательного блока. Администратор открыла дверь с табличкой «Алена Козырева» и спросила:

– Можно?

В ответ раздался женский голос:

– Входите!

Они вошли в комнату, где стояли стойки с одеждой. За столом сидели две женщины и пришивали к платьям ярлыки.

Надежда кинулась к стойке.

– Но это моя коллекция! – Она взяла плечики с шелковым платьем и показала администратору вышитый ярлычок с надписью: «Ателье Надежда Раух». – Видите?!

Администратор выхватила платье из рук сидящей за столом портнихи и, глянув на изнанку горловины, вскричала:

– Они перешивают ярлыки! – Выйдя в коридор, администратор прокричала: – Позовите охрану!



В ходе разбирательств портнихи сообщили полицейскому, что работают у модельера Алены Козыревой, и это она приказала заменить ярлыки.

Надежда написала заявление о краже коллекции и в тот момент, когда поставила роспись и дату, в кабинет администратора вошел Сергей Аполлинарьевич Козырев. Он удивился:

– Надежда Алексеевна, вы здесь зачем?

– Гражданка Раух утверждает, что у нее украли конкурсную коллекцию платьев, – пояснил полицейский. – Она и администратор конкурса установили: в одной из комнат ярлыки «Ателье Надежды Раух» поменяли на ярлыки «Алена Козырева».

– Алена Козырева – это моя дочь. Она в списке участников конкурса. – Козырев неодобрительно взглянул на Надежду: – А эта особа, насколько мне известно, в конкурсе не участвует.

– Сергей Аполинарьевич! – вскричала Надежда. – Вы меня обманули!

Он достал из кожаной папки документ и протянул его полицейскому:

– Вот контракт, который мы заключили с Надеждой Алексеевной Раух. В нем говорится, что она отшивает конкурсные образцы. Эскизы моделей нарисовала моя дочь. Надежда Раух – всего-навсего исполнитель.

Полицейский взял контракт и, не читая его, спросил:

– И кто с этим будет разбираться?

– Мы! – В кабинет влетел Марк Фридманович и, глянув на Надежду, сказал: – Выехал, как только ты позвонила. Между прочим, пропустил встречу с клиентом. Что тут происходит?

Они оставались в кабинете администратора до позднего вечера. Чуть позже туда приехал юрист Козырева, и начались адвокатские дебаты, продолжение которых после одиннадцати часов вечера было перенесено на завтра.

Надежда чувствовала себя разбитой и одновременно уничтоженной, в ее голове не укладывался поступок Козырева. Фридманович проводил ее до машины и перед тем, как захлопнуть автомобильную дверцу, сказал:

– Езжай домой и как следует выспись. Завтрашнюю встречу я проведу без тебя. Ни в коем случае не отвечай на звонки Козырева и жди от меня известий.

Глава 29

Тертый калач

Заснув только под утро, Надежда, как ни странно, хорошо выспалась. Вместе с первыми лучами холодного осеннего солнца в ней укоренились твердая уверенность в себе и спокойствие. Так было всегда: в трудные моменты жизни Надежда Раух брала себя в руки и проявляла стойкость бойца.

Лев Астраханский не пришел ночевать, и это было к лучшему – иначе она бы не сдержалась и рассказала ему о том, что произошло с ее коллекцией. Запланированное на одиннадцать часов оперативное мероприятие требовало от них решительных и слаженных действий. Надежда отложила на потом все остальное.

К девяти утра она приехала в ателье. Войдя в кабинет, проверила чашку и сунула ее в заранее приготовленный прозрачный пакет. Положив пакет на свой письменный стол, несколько раз передвигала его, прикидывая, куда посадить Тищенко, чтобы тот его увидел.

В половине одиннадцатого появился Астраханский. Он спросил:

– Готова? – и, увидев на столе пакет с чашкой, кивнул: – Давай начинать.

– Я приглашаю Тищенко?

– Приглашай. – Лев вышел за дверь.

Надежда сняла трубку и позвонила в закройную:

– Валентин Михайлович, пожалуйста, скажите Тищенко, чтобы он пришел в мой кабинет.

Через несколько минут к ней постучали. Надежда ответила, не вставая из-за стола:

– Войдите!

В кабинет вошел Тищенко:

– Надежда Алексеевна, вызывали?

– Присаживайтесь, Анастас Зенонович, – она указала на заранее приготовленный стул. – Хотела обсудить с вами расстановку мебели в новой закройной.

– Да-да, я с удовольствием… – начал Тищенко и, заметив чашку, вдруг замолчал.

Надежда дотронулась до пакета и, решив сымпровизировать, рассказала:

– Представьте, я нашла эту чашку в мешке с бумажными обрезками. Кажется, из нее пил Шимаханский. Сегодня чашку заберет следователь и отдаст на экспертизу.

Не отрывая глаз от пакета, Тищенко тяжело сглотнул и спросил:

– О чем хотели поговорить?

– Я же сказала – о расстановке мебели в закройной.

– Ах да! Простите, я что-то задумался.

– Вы здоровы, Анастас Зенонович? – забеспокоилась Надежда.

Он холодно улыбнулся:

– Нет, ничего. Я в полном порядке.

Надежда взяла карандаш и нарисовала на бумажном листе прямоугольник:

– Раскройный стол поставим ближе к окну или к двери?

– К окну, – сказал Тищенко. – Или ближе к двери.

– Я не поняла. Куда вы хотите?

– Мне все равно.

– Предположим, закройный стол поставим у окна. Тогда стеллаж с лекалами и кроем – к этой стене. Так хорошо?

– Что, простите?

– Да что с вами? – удивилась Надежда.

– Прошу прощения, я отвлекся.

Надежда разблокировала телефон, посмотрела на время и незаметно для Тищенко включила диктофон.

– Мне нужно зайти к Ираиде Самсоновне. Ждите меня здесь. Я скоро вернусь. – Она вышла в коридор, неплотно прикрыв дверь и остановилась, прислонившись спиной к стене. Ожидавший там Астраханский приник глазом к щели.

В кабинете было тихо, Надежда стояла и ждала первых слов Астраханского, которые могли не прозвучать. Но они все-таки прозвучали. Он рванул на себя дверь и громко сказал:

– Что вы делаете?! Сядьте на место! – после этого Лев вошел в кабинет.

Надежда ворвалась туда вслед за ним и увидела, что Тищенко держал в руках чашку. Анастаса Зеноновича била крупная дрожь.

– Зачем протирали чашку?! Отвечайте?! – громовым голосом спросил Астраханский.

Николай Романецкий

– Я случайно… Я не знал… – отрывисто бормотал Тищенко.

Истошные сны

– Вы стирали свои отпечатки пальцев!

– Я?! Нет! – Тищенко импульсивно вскочил со стула, но Лев вернул его на место, надавив рукой на плечо: – Врете!

Лаборатория по исследованию реактивных двигателей «Мэйхан»

Анастас Зенонович опустил голову:

Вашингтонский технологический институт

– То есть да…

Колсон, штат Вашингтон

– Что?

25 апреля 1994

– Вы правы…

Роланд подошел к двери в работорию, прислонил швабру к стене. Потом достал из кармана карточку, провел ею через замок и нажал три клавиши.

– Что?! – прокричал Астраханский. – Не слышу!

Замок недовольно пискнул. Дверь осталась закрытой.

– Я вытирал свои отпечатки пальцев, – раздельно проговорил Тищенко.

Роланд проделал все с начала и вновь услышал недовольный писк.

– Зачем?

— Дай-ка я!

– Чтобы никто не узнал, что чашку выбросил я.

Надежда подошла к своему креслу и, опустившись в него, сказала:

Роланд обернулся. Перед ним стоял доктор Китс.

– Вы отравили Шимаханского?….

— Сначала надо номер набрать, а потом уж вставлять карточку! Какой у тебя номер, Роланд?

– Нет! Это не я! – закричал Тищенко. – Я только выбросил чашку!

— Три и пятнадцать.

– И вы не рассчитывали, что ее кто-то найдет?…. – ухмыльнулся Лев Астраханский.

Доктор Китс нажал клавиши, отобрал у Роланда карточку и провел ею через замок.

– Кто знал, что Соколов спрячет мешок за стенд? Этот идиот все время лезет не в свое дело. Я был уверен, что уборщица вынесла мешок на помойку.

На этот раз писк оказался радостным, а дверь тут же уползла в сторону.

– А тут – нате вам!

– Что теперь со мной будет? – спросил Тищенко.

— Видишь, как все просто! — Доктор Китс отдал Роланду карточку и прошел в лабораторию.

– Вы опытный человек. Знаете, что все зависит от того, какое содействие окажете следствию.

Там громко кричала машина, которую докторы называют Ародинамической Трубой.

– Я дам нужные показания, – Тищенко согласно закивал головой. – В мои годы оказаться в тюрьме – верная смерть.

Роланд взял швабру и вздохнул.

– Задаю первый вопрос: зачем вы выбросили чашку?

Опять доктор Китс подумал, что уборщик забыл, как открыть замок. А Роланду просто нравилось нажимать кнопки с циферками. Он всякий раз представлял себе, как циферки убегают внутрь — сначала три единички, потом одна, а потом еще пять, вереницей, взявшись за руки, и, подобно Роланду, нажимают там, в замке, маленькие круглые кнопки. Как на пульте управления Космическим Кораблем. В результате Корабль начинает ездить, а дверь открывается…

– Мне приказал он.

В работории доктор Китс подошел к доске с формулами, взял кусок мела и замер, не обращая внимания на крик Ародинамической Трубы. Труба кричала необычно, почти плакала, ей что-то не нравилось.

– Кто? – в разговор вмешалась Надежда, и Лев Астраханский буквально пришпилил ее к креслу осуждающим взглядом.

Но Тищенко ответил и на этот вопрос:

На табло, висевшем над компьютером, слева от точки, горело число тринадцать, а справа быстро-быстро мелькали в окошках циферки.

– Мне приказал Вадим Воронович, помощник Шимаханского.

За криком машины доктор Нолет и доктор Сорнуэл не слышали, как вошли Роланд с доктором Китсом, а вот Роланд слышал голоса хорошо.

– Он объяснил, зачем?

– Нет, не объяснил.

— Эффективность? — громко спросил доктор Нолет, заглядывая через окно в аэродинамическую трубу.

– Вы знали, что в кофе содержался препарат, убивший Шимаханского?

— Девяносто четыре процента, — отозвался сидящий перед компьютером доктор Сорнуэл.

– Тогда еще нет. Но потом, сопоставив все факты, я понял, что Антона Геннадьевича убил Воронович.

— Мало!.. С мощностью что?

– Но как? – удивилась Надежда. – Виктория приготовила кофе и принесла его в примерочную. Воронович все это время провел в гостиной и в фойе.

— А ты как думаешь?!. По-прежнему скачет!

– Вы так считаете? – прищурился Тищенко.

— Да подними ты напор! — Доктор Нолет подбежал к доктору Сорнуэлу и схватил его за плечо. — Я сказал, подними напор! И дополнительно увеличь угол атаки!

– Говорите! – приказал ему Лев.

— Ни в коем случае! Отпусти! — Доктор Сорнуэл сбросил с плеча руку доктора Нолета.

– Воронович заходил в тот вечер в примерочную и провел там не менее пятнадцати минут. Он присутствовал при нашем разговоре с Шимаханским.

— Не бойся, все будет в порядке!

– Постойте… – заговорила Надежда. – Когда туда заглянул Фридманович, Вороновича не было.

— Лопасти могут не выдержать… Увеличивать угол атаки больше нельзя! Мы угробим турбину!

– Фридманович явился до того, как в примерочную пришел Воронович и Виктория принесла туда кофе.

— Брось! Мы уже добились результата. Почти…

– О чем вы говорили с Шимаханским в примерочной? – спросил Астраханский.

Доктор Сорнуэл мотнул головой и стремительно заскакал пальцами по клавиатуре.

– Я уже рассказывал Надежде Алексеевне…

Роланд зажмурился от восхищения. Вот если бы и у него получалась быстрота!.. Но сперва надо развить мышечную ловкость. Так говорит миссис Стоуди и велит клеить звездочки.

– Теперь расскажите мне.

Циферки побежали от клавиатуры в компьютер, принялись нажимать маленькие круглые кнопки. Как на пульте управления Космическим Кораблем…

– Шимаханский предложил мне возглавить собственное ателье по пошиву мужского костюма. Мы обсуждали специфические пункты контракта со шведской компанией. Антон Геннадьевич готовился к сделке.

Крик Ародинамической Трубы изменился, начал затихать.

– Значит, Воронович был в курсе? – спросила Надежда.

– В курсе чего? – не понял Тищенко.

— А если наши уравнения не верны?! — сказал в наступившей тишине доктор Сорнуэл.

– Что вы организуете свое ателье и собираетесь от меня уходить.

Тишина пробудила от раздумий стоящего у доски доктора Китса. Он обернулся:

– Конечно, он знал.

— Что случилось?

– И вы считаете, что Воронович подсыпал амлодипин в кофе Шимаханского?

— Ничего. — Доктор Нолет снял очки. — Вот этот тип решил перекрыть эксперименту кислород.

– У него было время, пока я и Шимаханский обсуждали контракт.

— Ты в своем уме, Берт! — Кусок мела в руке доктора Китса рассыпался на крошки. — Четыре года работы!..

– Остается неясной одна деталь, – проговорил Астраханский. – Как Воронович заставил вас сделать то, чего вы не хотели делать?

Доктор Сорнуэл медленно развернулся на кресле, тоже снял очки, достал носовой платок и вытер блестящий от пота лоб:

– Что именно?

— Четыре года работы пока что привели к нулевому результату!

– Как он заставил вас забрать и выбросить кружку и чем это объяснил?

— И приведут к нему снова, — закричал доктор Нолет, — если мы не добьемся результата прежде, чем нам действительно перекроют кислород. Причем перекроют извне. — Он подскочил к вешалке, сорвал с нее плащ и бросился к двери.

Помолчав, Тищенко сказал:

Доктор Нолет всегда не замечал уборщика, и потому Роланд с ним не попрощался.

– После примерки Воронович зажал меня в темной гостиной и приказал избавиться от кружки, из которой пил Шимаханский. Он шантажировал меня тем, что все расскажет Надежде Алексеевне.

— Между прочим, Франки прав. — Доктор Китс ссыпал в урну меловые крошки, вытер руки мокрой губкой, лежащей возле доски. — Эксперимент можно было продолжить.

– Вам не показался странным его приказ?

Доктор Сорнуэл поджал губы:

– Я об этом не думал. Я просто хотел проработать у Надежды Алексеевны, по крайней мере, несколько ближайших месяцев и не знал, что было в кружке.

– Вас не удивило то, что Воронович пошел наперекор Шимаханскому?

— Если людям суждено перепрыгнуть через пятнадцать «махов»,[1] то мне бы тоже хотелось, чтобы первыми оказались мы… Но я не собираюсь ставить под угрозу всю нашу работу только потому, что ты не способен прочесть собственное имя в распечатке.

– Это их дела, – неприязненно поморщился Тищенко. – Я в них не лезу.

— Распечатка!.. — доктор Китс фыркнул. — Между прочим, тут пахнет большими деньгами, Берт!

– И все же вы влезли, – сказал Астраханский. – Причем по самые уши. Теперь вы сообщник.

Доктор Сорнуэл убрал в карман носовой платок:

– Я всего лишь забрал и выбросил кружку! – воскликнул Тищенко.

— Ну что ж, если ты хочешь, чтобы мы их непременно получили, ради Бога! Бери на себя ответственность. Я готов заниматься расчетами. Но на кнопку будешь нажимать ты.

– Вы тертый калач, знаете, что это «всего лишь» тянет на пять лет. Скрыв информацию о том, что Воронович был в примерочной, вы преступили закон и ввели следствие в заблуждение.

Доктор Китс махнул рукой, снял белый халат и повесил его на вешалку.

– Но ведь сейчас-то я сотрудничаю со следствием!

— Спокойной ночи, доктор Китс, — сказал Роланд, потому что доктор был добрым человеком.

– Кто вам сказал? – удивился Лев.

Тот кивнул, надел плащ и скрылся за дверью. Доктор Сорнуэл посмотрел ему вслед, пожал плечами и повернулся к компьютеру. Щелкнула клавиатура. Дверь в Ародинамическую Трубу открылась. Доктор Сорнуэл встал и скрылся за дверью. Сквозь окно Роланд видел, как он там рассматривает свою Турбину.

– Вы.

Теперь можно было браться за уборку. Роланд оглядел работорию и порадовался: докторы намусорили немного. Наверное, больше спорили и ругались, чем работали.

Астраханский широко улыбнулся:

Из Ародинамической Трубы доносился голос доктора Сорнуэла, время от времени говорящего самому себе грубые слова. Роланд наклонился, чтобы переставить на другое место урну и отшвабрить меловые крошки.

– Я не веду следствие по этому делу и не имею к нему никакого отношения.

И тут ему показалось, что в работории появился еще кто-то. Роланд поднял голову. Но увидеть никого не успел, потому что его не стало.

Тищенко вскочил с места, тщательно вытер Кузнецовскую чашку своим фартуком и поставил ее на стол.

Бертрам Сорнуэл рвал и метал. «Эти два молокососа все дело готовы загубить ради показухи. Вынь да положь им мгновенный результат! Я бы и сам не прочь его добиться, да только результат от одного хотения не появляется. Иногда требуется еще и терпение… Кислород, видите ли, им перекроют! Будет цела турбина — не перекроют, слишком много средств уже вбухано. А вот если угробим ее, тогда точно конец! На новую никто денег не даст. И главная идея будет похоронена всерьез и надолго. Во всяком случае, мне уже воскрешать ее не придется. А идея верна, печенкой чую. И все последние неудачи объясняются исключительно нашим недомыслием…»

– Мы ни о чем не говорили. Я вас не видел, – сказал он деловито и направился к двери.

Сорнуэл чертыхнулся вслух.