– Пешком! – на глазах у Мари выступили слезы: – Ненавижу вас, ненавижу, ненавижу!

Уже не сдерживаясь, она разрыдалась и, задев меня плечом, выбежала в коридор.

Я же без сил прислонилась к косяку двери. Кажется, мне суждено покинуть дом проклинаемой всеми без исключения членами этой семьи – и осознавать сей факт мне было неожиданно горько. Кроме того, вполне могло статься, что я действительно только что разрушила будущее счастье Мари.

И лишь позже я подумала, что она ведь действительно попробует сбежать… В результате, следующий час я потратила на то, чтобы не дать этому свершиться: строго-настрого запретила Федору выпускать Мари из дома, предупредила Елену Сергеевну и Аннушку.

Позже я помогала Полесовой руководить упаковкой чемоданов – как обычно делала она все в последний момент, суетилась без толку и больше мешала, чем помогала. О том, чтобы ей отменить поездку и остаться вместе с детьми, и речи не шло: «Это ведь именины! Мы не можем так обидеть Афанасия Никитича, он столько для нас делает…». И, даже более того, сама сказала мне, что и Лёлечке, ее младшей, тоже придется остаться, раз я не еду – ведь Елена Сергеевна будет слишком занята в Березовом, чтобы возиться с ребенком.

О том, что супруг ее не явился вчера вечером, отделавшись лишь странной запиской, что, мол, заночует у приятеля, она совершенно не беспокоилась. Наверное, она бы не расстроилась, если б Георгий Павлович не поехал в Березовое и вовсе.

Но Полесов все же явился – помятый, неухоженный и хмурый. Вчера мы долго спорили с Кошкиным о том, что с ним делать. Отпустить? Он расскажет о моих странных отношениях с полицией при первой же возможности. Оставить в остроге, а родным солгать о командировке или еще чем-то? Но это насторожит его близких, и уж точно насторожит Сорокина, потому как Полесов никогда не ездил в командировки, и должность его этого не предусматривала…

Я настаивала, что его нужно отпустить. В конце концов, Полесов не сделал ничего такого, за что его следовало бы арестовывать. Степан Егорович же, твердо сказав, что хотя бы эту ночь его следует продержать взаперти, согласился отпустить Полесова наутро.

При появлении Георгия Павловича я поспешно ушла к себе, дабы его не провоцировать, и надеялась, что хотя бы до отъезда в Березовое он не успеет меня выдать. Уехала чета Полесовых только в четвертом часу дня – в экипаже, присланном Курбатовым. Сам граф с внуком, насколько я знала, выехали, как и планировали, в полдень.

О том же, как прошел остаток дня, и вспоминать не хочется… Дети, разочаровавшись во мне, снова принялись устраивать мелкие пакости – признаться, я уже стала забывать, что это такое, так что потеряла сноровку и реагировала вовсе не так бесстрастно. Около часа мне пришлось потратить, чтобы просто собрать их в классной; потом еще полчаса я искала хорошо спрятанный задачник, а кончилось все тем, что, когда нашла его и раскрыла – по моим рукам, столу и юбке тотчас начали расползаться отвратительные жирные тараканы… От неожиданности и омерзения я взвизгнула совершенно по-идиотски, принялась стряхивать их и с ногами забралась на стул.

Оттуда, придя немного в себя, я подняла взгляд на мальчиков и Мари, мстительно улыбающуюся. И в этот момент не выдержала: унижение, обида, осознание полной своей беспомощности – что не могу даже с детьми управиться – накатили на меня с такой силой, что я тотчас бросилась вон из класса. Самое ужасное – расплакалась я еще до того, как спустилась со стула.

И далее я повела себя совсем непедагогично: заперлась в своей комнате, бросилась на кровать и с полчаса, наверное, рыдала, как истеричка. Мне даже не было дела в тот момент, что Мари без присмотра могла запросто сбежать из дома и поехать за своим любезным Алексом в Березовое. Пускай едет! Пускай вообще делает, что хочет!

Урок я так и не продолжила – да и какой урок, если за окнами уже темнело? Когда я, пряча заплаканное лицо, выбралась все же из комнаты, Аннушка заверила меня, что в классной прибрала, а детей – наказала, отправив без ужина спать. Вот так, без лишних сантиментов и скидок на их статус юных господ. Неизвестно, делала ли Мари попытки сбежать, но сейчас, как я убедилась, она находилась в своей комнате и притворялась, будто спит.

Я и сама полночи провалялась без сна, думая все еще о детях. Увы, но мне уже было не все равно – любят они меня или ненавидят…



***



Проснулась я среди ночи – внезапно и даже сама не поняла отчего. В комнате моей стоял полумрак, который рассеивал лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щель между портьерами. В этом слабом свете я разглядела, что в комнате как будто все по-прежнему, и дверь плотно закрыта… вот только стул, которым я по-привычке подпирала ее, сейчас аккуратно стоял у стены…

А в следующий момент, испуганно повернув голову, я увидела Ильицкого. Который мирно спал, сидя возле моей кровати и привалившись спиной к комоду. Рука его покоилась на моей подушке и чуть касалась разметавшихся по ней моих волос – это, должно быть, меня и разбудило. Тотчас я вспомнила, что сама же пригласила его вчера – даже ключ дала. И уснула. Хороша я, ничего не скажешь…

Однако сейчас, глядя на него, спящего, такая нежность охватила мое сердце, что я долго еще не решалась потревожить его сон, и готова была, кажется, смотреть на него вечность. Но все-таки решилась и осторожно провела пальцами по шершавой и неожиданно теплой щеке.

Евгений от моего легчайшего прикосновения вздрогнул и тотчас проснулся, поднимая на меня сонный взгляд. По-видимому, он и сам не сразу сообразил, как оказался здесь. А сообразив, пробормотал с некоторым укором и разминая затекшую шею:

– Я все бросил, пришел… а ты, вместо того, чтобы трепетно ждать всю ночь, оказывается, спишь самым бессовестным образом…

– Так разбудил бы, – ответила я, все еще с умилением улыбаясь.

– А я пытался тебя растолкать, но ты меня так пихнула за это! И в таких выражениях ответила… честное слово, твои подружки-смолянки со стыда бы сгорели!

Я лишь рассмеялась на это, приподнимаясь на локтях – ни толики сомнения у меня не было, что он лжет.

– Ты не будил меня, – уверенно ответила я, – ты и коснуться меня не посмел, прошел на цыпочках и даже дышал, должно быть, через раз, чтобы не потревожить меня. А потом смотрел с умилением, как я сплю. Можешь не отвечать – я знаю, что все так и было. Я же знаю, какой ты на самом деле. Зачем ты все время кем-то притворяешься?

Ильицкий смотрел на меня серьезно и излишне внимательно – я, увлекшись его «обличением» позабыла, что из одежды на мне лишь ночная рубашка на кружевных бретелях, оголяющая столь многое, что вряд ли Ильицкий вообще меня слушал.

Но, кажется, он меня все-таки слушал.

– Какой я на самом деле? – хмуро переспросил он. Поднялся с пола и в мгновение ока оказался на моей девичьей постели, грозно нависнув надо мной. – Я покажу тебе, какой я на самом деле…

Признаться, в тот момент я и правда испугалась, поскольку весьма смутно представляла себе, что должно происходить между мужчиной и женщиной. Однако Ильицкий, набросившийся, было, на меня со всей страстью, в последний момент словно передумал и коснулся моих губ необыкновенно нежно. И я покорно обняла его за шею, наслаждаясь этим поцелуем, как наслаждалась уже не раз. Чувствовать его руки, его близость лишь через тончайшую ткань сорочки было непривычно, но столь волнующе, что у меня захватывало дух. Хотелось поскорее освободиться и от этой детали одежды, но Ильицкий, будто и сейчас издеваясь надо мною, делал все невыносимо медленно. И все же миг, когда он коснулся уже обнаженной моей кожи губами, настал, отчего я снова вздохнула – жалобно и протяжно.

От каждого его прикосновения по телу разливалась горячая нега, а стоило ему легонько коснуться ладонью обнаженной кожи моего живота, я вздрогнула – будто горячие иглы пронзили в этот момент мое тело. Ильицкий же, увидев мою реакцию, вдруг улыбнулся несколько злорадно. Но ничего не сказал, а лишь уверенней начал спускаться по животу вниз, даря такое наслаждение, о существовании которого я и не подозревала. Губы его всецело владели моими, вводя меня почти что в безумие – хотелось, чтобы это не прекращалось никогда. Поцелуи его становились столь мощными и напористыми, что теперь точно должны были напугать меня, если бы я еще могла рассуждать здраво.

Видя, как дрожат мои собственные пальцы, я торопливо расстегивала и Женину сорочку – как хотелось бы мне набраться того же терпения, что у него, но желание видеть его обнаженные плечи с приставшим к груди золотым крестиком было сильнее меня. Женя не ухмылялся больше – взгляд его был затуманен, он неотрывно смотрел мне в глаза и безотчетно перебирал мои волосы, позволяя теперь и мне насладиться гладкостью его кожи.

Но позволял он это мне недолго, вскоре продолжив восхитительную игру, начатую раньше. Я уже не вздрагивала от каждого прикосновения, напротив, мне хотелось, чтобы он не останавливался, потому что эта нега, которая скопилась в каждой клеточке моего тела, словно собиралась в один большой шар, который полнился все больше и больше и, наконец – шар взорвался, разливая по низу живота тепло, а из груди заставлял вырываться вздохи, которые я контролировать совершенно не могла.

– Тише, тише… – услышала я Женин голос, и тут же он накрыл мои губы, не давая перебудить весь дом.

А потом он вдруг убрал руку, заставляя меня разочароваться. Впрочем, уже в следующую секунду Ильицкий снова коснулся моего бедра, отводя его в сторону, и я почувствовала как его тело, тугое и горячее, наполняет меня. Женя, приподнявшись надо мной, продолжал смотреть в глаза, а потом это тугое двинулось вглубь меня, принося боль – все же довольно ощутимую, хотя и ожидаемую.

Не дав короткому вскрику сорваться с губ, Женя снова занял мой рот. Я чувствовала, как дрожит он всем телом, как порывисто дышит, но сдерживается, не двигаясь более – он лишь целовал меня еще жарче, чем прежде. А потом я вдруг двинулась к нему сама, потому как где-то в глубине меня снова начала собираться нега, и движения эти хоть немного успокаивали жар. Я подавалась вперед хаотично, будто сама не зная, чего хочу, но Женя, очевидная поняв мои желания лучше, начал двигаться сам. Осторожно, едва-едва. Боль стала несколько сильнее, но сквозь эту боль теперь проступало сладострастие, которого не было и прежде, и я, совсем потеряв голову, прижималась к Ильицкому всем телом, желая принадлежать ему полностью, без остатка, только ему одному…



***



Ночь оказалась чудесной, славной и волшебной. Мы разговаривали с Евгением всю ночь о самых разных вещах. Я поняла за эту ночь, как жестоко ошибалась, думая, что знаю об этом мужчине все – и радовалась, что у нас впереди целая жизнь, чтобы узнать друг друга лучше.

Вот только, как и все хорошее, эта ночь очень скоро закончилась. С первым лучами солнца Ильицкий нехотя поднялся с постели, не потрудившись накинуть на себя хоть что-то, и прошел к окну. Поморщился, выглядывая во двор сквозь щель между портьерами:

– Скоро совсем рассветет…

– Ты уже уходишь? – встрепенулась я.

– Могу остаться, если хочешь, – хмыкнул он. – Но кто-то ведь должен прийти на помощь твоему Кошкину, если что.

Я ответила не сразу и неожиданно даже для себя:

– Женя, я все же поеду с тобой…

– Я сказал, ты останешься здесь – и точка! – не слушая, перебил он меня. Но тотчас несколько сбавил тон: – Я помню, что обещал давать тебе право выбора… но пускай это начнется хотя бы со следующей недели.

Примерно такого ответа и следовало ждать. Впрочем, смирилась я довольно быстро: Ильицкий теперь одевался, собирая по комнате свои вещи, а я, подперев голову рукою, за ним наблюдала.

А потом он вынул откуда-то кобуру с револьвером – чуть задержался на ней взглядом и сказал:

– Собственно, я хотел, чтобы это осталось у тебя. На всякий случай.

Я лишь фыркнула в ответ:

– Ты же знаешь, что я совершенно не умею пользоваться оружием… – Я все еще переживала свой позор на стрельбище в Березовом.

– Ерунда, тебя просто не учили нормально. Иди-ка сюда.

Не став спорить, я закуталась в простыню и приблизилась.

– Смит-Вессон? – не очень уверенно спросила я.

– Он самый.

Я взяла револьвер и, как и в прошлый раз, едва могла удерживать его на вытянутой руке.

– Во-первых, возьми двумя руками, – тотчас поправил Ильицкий, – хотя, мышцы тебе, конечно, следует подкачать…

– Что сделать? – не поняла я.

Но, взяв револьвер, как велел Ильицкий, я с удивлением обнаружила, что держать его так намного удобнее.

– Встань прямо и устойчиво, – продолжил Евгений, – теперь зажмурь один глаз и наведи ствол так, чтобы мушка и цель сошлись. А дальше все просто – взводишь курок и нажимаешь на спусковой крючок.

Да, на словах все было просто. Я вздохнула и опустила револьвер:

– Это бесполезно, я не попаду.

– На расстоянии, может, и не попадешь – для этого нужно долго тренироваться. Но если он будет в двух шагах от тебя, то вполне.

– Я не смогу выстрелить в человека, – ответила я еще тише. И повернулась, заглядывая ему в глаза. – Женя, я не смогу.

– А ты не думай о том, что это живой человек – это цель. Противник. И он выстрелит в тебя, не задумываясь.

Без сил я снова покачала головой. Происходящее казалось нереальным – никогда не думала, что мне придется считать человека лишь целью или мишенью. Да, я желала когда-то смерти Сорокину, но малодушно полагала, что лишать его жизни самой мне не придется. Да и о чем я вообще – Сорокин нужен нам живым!

Поняв, что едва ли мне придется воспользоваться оружием, я немного успокоилась.

– Да, чуть не забыл, – продолжил Ильицкий, понижая голос еще более, – если все же кого-нибудь застрелишь, то тотчас бросай револьвер на месте и уходи. Не вздумай уносить его с собой.

Я чуть оживилась, отмахнувшись от горьких мыслей, и собралась было поразить Ильицкого своими знаниями:

– Между прочим, – ехидно начала я, – здесь выгравированы цифры, по которым все равно можно вычислить…

Однако я покрутила оружие в руках, пытаясь найти гравировку, но – обнаружила, что цифры заботливо спилены с законного места…

Ильицкий, приподняв бровь, внимательно слушал и ждал продолжения.

– Ладно, не важно, – смешалась я, отвернулась и торопливо убрала револьвер в свой ридикюль.

Потом бросила взгляд на окно – было уже почти светло. Как не хотелось мне расставаться, но Ильицкого нужно было отпустить.

– У нас встают только в шесть, я провожу тебя, – сказала я, поспешно накидывая сорочку и шаль на голые плечи.

– Кстати, – окликнул меня Евгений, кивнув на стоящую возле стула банку с цветами, которую прежде я отчего-то не заметила. – Понятия не имею что это, но это стояло под твоей дверью, когда я входил…

Я еще раз посмотрела на банку – это были ярко-алые бегонии, именно такие, заботливо взращенные Аннушкой, я каждый день видела в горшках на первом этаже нашей парадной. Полагаю, больше я их там не увижу…

– От поклонников, должно быть, – не сдержав улыбку, ответила я.

Цветы, разумеется, были от мальчиков – больше их принести под дверь было некому. Мне стало так невообразимо тепло на душе, что и вчерашний эпизод с тараканами казался уже милой шуткой. Я бережно поставила банку с бегониями на комод, после чего все же вывела Ильицкого по черной лестнице во двор.

На прощание я сама дотянулась до его губ и поцеловала. Потом задержалась взглядом на его глазах, будто впитывая каждую черточку, и едва совладала с собой, чтобы не сказать все-таки…

– Что? – Ильицкий насторожился, поняв, кажется, что я недоговариваю.

– Ничего. Иди, уже совсем светло – тебя увидят.

А потом, больше не взглянув на него, поскорее скользнула за дверь и закрыла за собой.

Все дело в том, что план по поимке Сорокина мы со Степаном Егоровичем все же несколько подкорректировали. И оба сошлись, что Ильицкому об этом знать не обязательно.

Глава XL

К половине восьмого я как обычно была готова начать новый день. Детей в честь выходного будили позже, поэтому я никак не ожидала их увидеть, но – выйдя в общий коридор, застала Мари, закрывающую за собой дверь библиотеки. Одно то, что она не сбежала вчера в Березовое, уже было хорошо, но я совершенно не знала как вести себя с нею после вчерашнего и к чему готовиться.

И она меня тотчас заметила. Тоже замешкалась, а потом, прижимая к себе взятую книжку, присела в книксене:

– Bonjour, m-lle Тальянова.

– Bonjour, Мари, – отозвалась я, осторожно приближаясь.

Уходить она не торопилась, но смотрела в пол и переминалась с ноги на ногу. И, не поднимая глаз, вдруг выпалила на одном дыхании:

– M-lle Тальянова, простите меня за вчерашнее… я вовсе не ненавижу вас – это я в сердцах сказала.

И потом только она подняла на меня робкий взгляд.

Столь неожиданным для меня было слышать слова извинения от Мари, что я не сразу нашлась, что ответить. Но постаралась быть искренней:

– Мари, мне очень жаль, что вам не удалось поехать в Березовое, но поверьте – на это есть причины.

Взгляд ее сделался настороженным – кажется, Мари силилась разгадать, что скрываю я за этими словами:

– Вы очень странная гувернантка, – произнесла она, наконец, с сомнением, – иногда я вас совсем не понимаю. Но это уже не важно – важно, что в Березовое я не попаду и, судя по всему, Алекс женится на m-lle Волошиной. Но, знаете, я проснулась сегодня и поняла, что, кажется, меня это совсем не трогает, – она вновь отвела взгляд, и я отметила, как судорожно она вцепилась пальцами в книгу, будто пытаясь удержаться. Но говорила с прежней же уверенностью: – Может, я и не влюблена вовсе в Алекса, а просто по-детски приревновала.

Если честно, последних слов Мари я не почти не слышала, потому что моим вниманием целиком завладела книга, что была у нее в руках. А точнее ее бордовая обложка с тесненным рисунком. Но, делая над собой усилие, я перевела взгляд с обложки на лицо Мари и мыслями вернулась к ней.

Все же девочка выросла. Человек перестает быть ребенком, когда совершает поступки – самостоятельные, продиктованные лишь его волей. Однако взрослым этот человек становится только когда начинает нести за эти поступки ответственность. Вспылить, наговорить гадостей может каждый – увы, но даже самый мудрый и деликатный человек от этого не убережен. И осознать, что был неправ, тоже может практический любой индивид. А вот найти в себе силы подойти и извиниться – для этого действительно нужно быть взрослым.

Не удержавшись, я сделала еще один шаг к Мари и несколько неловко обняла ее, сжавшуюся вместе со своей книжкой. И тотчас почувствовала, как она высвободила одну руку и неловко приобняла меня в ответ. Не хватало только расплакаться сейчас…

Разомкнув руки, я моргнула несколько раз, пытаясь согнать набежавшие все же слезинки, а после уже увереннее перевела взгляд на обложку книги, что держала Мари.

На ней золотом было оттеснено изображение могучей мужеподобной женщины, у ног которой ощетинилась то ли огромная собака, то ли волк. Но более меня заинтересовали не они, а птица, что сидела на посохе женщины. Птица была очень уж похожа на сороку. Или же у меня началось помешательство, и сороки мерещатся мне везде…

Я чуть помедлила, но все же спросила:

– Мари, что это за книга? – Название ее было закрыто рукой.

– Это для Сержа, – пожала печами моя воспитанница, – он уже неделю запоем читает эти книжки. Германо-скандинавские мифы. Эта – про Хельхейм, страну мертвых.

Я не так много знала о скандинавских мифах, но все же знакомилась с некоторыми из них еще в библиотеке Смольного. А это название – Хельхейм… я даже вздрогнула, когда его услышала. Тотчас в памяти всплыл список, что показывал мне Кошкин – список имен британских офицеров, которым было пожаловано наградное оружие. Среди этих фамилий определенно была Хельхейм. Да это ведь и не фамилия вовсе, это еще один псевдоним, выбранный Щербининым-Сорокиным!

– Мари, позвольте… позвольте на минуточку… – я практически вырвала из ее рук увесистую старую книгу.

И на первой же под обложкой страннице увидела надпись, сделанную убористым почерком: «Serge Shcherbinin, Omsk, 1850». Книга принадлежала когда-то Сергею Васильевичу Щербинину – в этом не было сомнений. И, вероятно, не одна она. Отодвинув Мари, я шагнула в кабинет, к стеллажам с книгами, хотя и без того помнила, что мифов – толстых фолиантов, как на русском, так и на немецком – здесь имелось не меньше десяти томов. Щербинин очень увлекался, судя по всему, скандинавской мифологией. Отсюда и псевдонимы – Хельхейм, Сорокин. Сорока – ручная птица богини Смерти Хель, ее посланница. Иногда, как говорят мифы, богиня Хель сама обращается в сороку.

Ильицкий был прав – этот псевдоним действительно не наобум выбран… Оставалось выяснить одно:

– Мари, эти книги… кто надоумил Сержа их прочесть?

Хотя ответ я уже знала.

– Денис Ионович, – пожала плечами Мари. – Помните, он сравнил меня как-то с Фрейей? Вы потом ушли, а Денис Ионович целую лекцию про эту Фрейю прочитал – он в этом и впрямь разбирается. Серж заинтересовался, а Денис Ионович вспомнил, что в нашей библиотеке целая полка под скандинавские мифы отведена. Наш дедушка, оказывается, тоже увлекался мифами…

Последнюю фразу Мари произнесла крайне задумчиво. Что уж говорить про меня: сердце мое билось оглушительно громко, а разум предчувствовал скорую отгадку. Да что там – кажется, отгадка уже найдена!

Теперь уж я думала лишь о том, чтобы поскорее отделаться от Мари – у меня была уйма дел. Однако не успела я и рта раскрыть, как в распахнутую дверь библиотеки заглянула Аннушка:

– А я вас ищу по всему дому, Лидия Гавриловна, – она помахала в воздухе бумажкой, – телеграмма вам, только что доставили.

Несколько робея, я взяла листок. Это было от Кошкина – мы условились об этом виде связи. В зашифрованном послании он сообщил, что Алекс и Стенин исчезли из Березового сегодня ночью. Оба. С поправкой на время, за которое почтальоны доставляли телеграмму, это означало, что исчезли они достаточно давно – и вполне уже могли добраться до Москвы.

Короткое это послание взбудоражило меня не на шутку. Все шло совершенно не по плану! По плану было бы задержать Стенина прямо в Березовом – об этом мы как раз договаривались со Степаном Егоровичем вечером накануне! Потому, собственно, я с детьми и осталась дома… Да, доказательств против Стенина по-прежнему не было, но Кошкин рассчитывал, что они появятся в тот момент, когда Полесов меня выдаст. Один из наших подозреваемых просто обязан будет предпринять что-то – видимо, предпринял именно Стенин.

Но почему пропал Алекс? Этого мы совершенно не ждали: Степан Егорович, должно быть, отвлекся на его поиски и потому упустил Стенина – другого объяснения я не находила.

Я подняла взгляд на Мари, но так и не смогла сказать ей ничего. Чтобы побыть наедине со своими мыслями, я скорее покинула библиотеку и без цели прошла по коридору. Остановилась у парадной лестницы и, облокотившись о перила, сжала пальцами виски.

Что может означать это исчезновение? Если и он стал случайной жертвой Сорокина… я не знаю, как стану смотреть в глаза Мари. Да и как смогу жить с этим, не знаю.

Правда, все могло развиваться и по совершенно иному сценарию. Ведь кто-то убил Якимова! Убил явно человек, работавший на Британию. А Якимов, раз завел довольно тесное знакомство с семьей Полесовых, очевидно подозревал британского агента в ком-то из членов семьи или в друзьях… Возможно, как раз в Алексе. Или Полесове.

Не рано ли мы сбросили Полесова со счетов? Мне вспомнилось, как плакал и унижался Георгий Павлович в момент задержания. И мигом сделалось дурно при мысли, что он обвел нас вокруг пальца – заставил поверить в собственную свою ничтожность. Право, разве будет кто подозревать агента и шпиона в таком жалком человеке?

Так и не сумев решить хоть что-то, я снова опустила глаза в телеграмму Кошкина. Он обещает, что здесь скоро будет полиция – я знала, что дом еще с ночи был окружен людьми Кошкина, так что, кажется, мне и правда не о чем волноваться.

И тотчас, словно в ответ на мои мысли, от двери, хорошо видимой мне, стоящей у лестницы на втором этаже, раздался мелодичный звон колокольчика. Пока я нервно раздумывала, стоит ли открывать, из своей будочки вышел швейцар Федор и тотчас отпер дверь.

На пороге стоял Стенин Денис Ионович, собственной персоной.

Я совершенно приросла к месту и со второго этажа наблюдала, как Стенин отсчитывает Федору несколько копеек и о чем-то распоряжается – а после швейцар откланялся и вышел на улицу. Стенин же поднял глаза на меня, будто заранее знал, кого застанет на лестнице.

– Здравствуйте-здравствуйте, Лидия Гавриловна, – раскланялся он, как ни в чем не бывало. – А мне вот наскучило уже общество этих стариков – бросил я их. Пустите к детишкам?

– Здравствуйте, Денис Ионович, – голос мой все же дрогнул, – к детям нельзя – они занимаются…

– Нельзя говорите?… – хмыкнул Стенин. И едва слышно добавил: – Я отослал вашего швейцара в аптеку, за микстуркою. Голова, знаете ли, разболелась что-то.

В эту минуту я уже не сомневалась, что была права: этот человек и есть Сорокин, которого мы ищем. Где же полиция?!…

А Стенин вдруг заговорил снова:

– Я знаю, что сейчас сюда вломятся ваши люди, – сказал он еще тише и смотрел на меня так, будто видел насквозь. – Я не стану сопротивляться. И буду с вами работать. Слово офицера. Я лишь прошу – дайте мне попрощаться с детьми.

Господи, Боже мой, ну где же полиция!

Если бы они вошли прямо сейчас – это избавило бы меня от необходимости отвечать. Что мне было делать? Поверить его высокопарному обещанию и пустить к детям? Поверить обещанию человека, который приказал убить беззащитную девушку, доверившуюся ему и считавшую его своим отцом?

Не могла я этого сделать. Поэтому, судорожно сглотнув, ответила, как могла твердо:

– Дети занимаются.

Выцветшие голубые глаза Стенина теперь смотрели на меня из полумрака прихожей не просто с холодом – с холодной ненавистью. Уверена, точно так же он смотрел на Балдинского за мгновение до того, как вытащил «бульдог». Мне сделалось страшно. Мы были здесь, в парадной, совершенно одни, и, вынь он сейчас оружие…

Стенин хотел меня уничтожить – я отлично это видела.

Нервы мои, меж тем, были натянуты до предела и едва не оборвались, когда – в дверь снова позвонили. Громко и требовательно.

Неужели полиция? – захватила меня спасительная мысль.

Однако в дверь звонили, а мы со Стениным не шевелились, чтобы открыть – словно боясь упустить из виду глаза друг друга.

– Откройте, Денис Ионович, будьте так любезны, – попросила, наконец, я.

На что Стенин изумленно поднял брови:

– Спуститесь и сами откройте, Лидочка, – он ухмыльнулся. – Или вы меня боитесь?

Да, я боялась этого человека и не рисковала приблизиться к нему. Но ответить ничего не успела – мимо меня вихрем пронеслась вниз неугомонная Аннушка, бормоча на ходу:

– Звонют-звонют, а я и не слышу! Куда Федор-то запропастился?… – И в следующее мгновение Анна уже отперла дверь, ахнув: – Батюшки-святы…

На пороге и правда была полиция – двое статных плечистых полицейских в форменных кителях и фуражках.

Еще более Анна перепугалась, когда я выкрикнула, не в силах справляться со своими нервами:

– У этого человека оружие, задержите его немедленно!

Полицейский чуть замешкался, потому что тяжелым взглядом смотрел в это время на меня, а Стенин, который и правда, кажется, не ожидал такого развития событий, дернулся к дверям. Но как-то не слишком уверенно – он и сейчас трезво оценивал свое положение и понимал, должно быть, что уйти далеко ему все равно не дадут.

И правда – опомнившись, оба полицейских тотчас скрутили ему руки, а один из них, ловко обследовав его карманы, и впрямь вынул короткий револьвер. Наверное, я все же правильно поступила, не пустив его к детям…

Аннушка держалась за сердце и крестилась не переставая.

На шум в парадной выбежали и другие слуги, и Мари, глядящая распахнутыми глазами то на меня, то на скрученного полицейскими Стенина. У своей юбки она удерживала близнецов, не давая им приблизиться.

– Вы Тальянова? – поправляя съехавшую на бок фуражку, обратился ко мне полицейский. – Извольте поехать с нами, у нас приказ…

– Да-да, я знаю, – недослушав, кивнула я, – разрешите, я только возьму пальто и тотчас выйду.

Полицейский, помедлив, согласился, но, к моему удивлению, когда я двинулась по коридору в свою комнату, он направился следом. Вошел за мной и в спальню, встав на пороге, и, пока я надевала пальто и крепила шляпку, бесстыдно меня разглядывал. Я старалась не обращать внимания – видимо, это было для моей же безопасности.

Замешкавшись, я взяла с комода свой ридикюль – тот самый, в который укладывала Смит-Вессон Ильицкого. Сумка была непривычно тяжелой, но с револьвером мне и впрямь стало вдруг намного спокойнее.

Я уже выходила, когда в мою комнату, оттолкнув полицейского, ворвалась Мари – одна, без братьев:

– Что происходит? Куда полиция вас увозит – разве вы что-то сделали?

Кажется, она решила, что меня арестовали, и страшно паниковала:

– Мари, все в порядке, – быстро ответила я, – мне придется уехать сейчас, но в доме останется полиция. Так нужно, поверьте.

– А Денис Ионович?… – дрогнувшим отчего-то голосом спросила она.

Я не знала, что ответить. Кажется, мне и впрямь придется объяснять ей, что Денис Ионович – это ее дед. И что он английский шпион и предатель. Мне нужно будет это ей объяснить, это было бы честно. Но после – не здесь, и не при этих людях.

– Если нам не удастся увидеться больше, Мари, то я непременно напишу вам, – пообещала я вместо ответа. – Присматривайте за братьями.

И, отведя взгляд, я торопливо прошла мимо полицейского в коридор, а после спустилась на улицу и села в экипаж.

Это была не простая полицейская карета, а с отсеком для перевозки задержанных. Именно туда и поместили Стенина, а меня, подав руку, пригласили сесть в кабину. Напротив меня расположились двое полицейских; еще трое, как успела я отметить, остались в доме.

Мы не доехали и до ближайшего перекрестка, когда я вдруг заметила во встречном потоке сперва белую лошадь – очень знакомую мне, а после и всадника на ней. Это был Алекс.

Глава XLI

В следующее мгновение и Алекс увидел меня, посуровел лицом и тотчас бросился наперерез полицейской карете.

– Позвольте, господа, по какому праву вы удерживаете эту даму?! – рывком открывая дверцу кареты, вскричал он. – Куда вы ее везете?

– Алекс, Алекс, все хорошо, я уверяю вас! – Больше всего я была рада сейчас, что он жив и здоров, и попыталась все уладить: – Скажите лучше вы, почему вы не в Березовом?

Тот замялся на мгновение, бросив взгляд на полицейских, и ответил.

– У меня… срочное дело. К Мари. Мне нужно с нею поговорить.

Однако вопреки слову «срочное» Алекс стоял, открыв дверь экипажа, задерживая и нас, и движение на Пречистенке. А когда, не слушая возражений и даже запретов полицейских, Алекс вовсе бросил свою белую лошадь и сел рядом со мной, мне стало как-то не по себе. Если он так торопится к Мари, то отчего задерживается возле меня? Что, если он и был подозреваемым Якимова? Что, если он его и убил?

Только присутствие рядом полицейских позволяло мне держать себя в руках.

Разнервничавшись, я не обратила внимание, что дверь справа от меня открылась – я думала, еще один из полицейских вошел, чтобы добром уговорить Алекса нас оставить. Но младший Курбатов вдруг вскинул брови и сказал:

– Лев Кириллыч?! Утро доброе… я отчего-то думал, что вы давно в Петербурге.

Не поверив еще в услышанное, я резко обернулась и – не сдержала короткий вскрик, когда увидела сидящего рядом с собой Якимова. Вполне живого и невредимого.

Он, отметив такую мою реакцию, довольно хмыкнул. Алекса он будто вовсе не заметил, а мне сказал:

– Здравствуйте, m-lle Тальянова. Не ожидали? Увы, пришлось пойти на эти меры, потому как вы и ваш жених стали слишком много внимания уделять моей персоне.

Я в ужасе попыталась отпрянуть от того, кого полагала мертвым, но он не дал мне этого сделать, цепко ухватив за руку. И тотчас на моем запястье защелкнулся металлический браслет, неприятно холодя кожу. И на другом запястье тоже. На меня надели наручники, а я сидела, испытывая животный ужас, и не понимала, что происходит.

– Вы арестованы, Лидия Гавриловна.

– Лев Кириллыч, что вы себе позволяете?… – ошарашено спросил Алекс, проследив за его манипуляциями – я все еще не могла вымолвить ни слова.

Сказано это было с вызовом, так что Якимову пришлось удостоить того взглядом:

– Господин Курбатов, – сказал он, будто и не слышал вопроса, – не в добрый час вы забрались в этот экипаж. К сожалению, отпустить вас мы уже не сможем. Отдайте оружие, если оно у вас есть.

При этих словах один из полицейских – точнее людей, которых я прежде считала полицейскими – вынул револьвер и направил его дуло на Алекса. Тот резко побледнел, как завороженный уставившись на оружие – замешкался на мгновение, а потом медленно начал вставать с сидения:

– Револьвер у меня в заднем кармане брюк… я сейчас его отдам, – покорно ответил он.

Однако, поднявшись во весь рост, вдруг резко подался вперед, пытаясь перехватить руку полицейского с револьвером:

– Лиди, бегите! – успел выкрикнуть Алекс и вцепился в направленный в него револьвер – но на помощь товарищу уже бросился второй, выворачивая Алексу руку.

Завязалась драка, а после раздался выстрел, защищаясь от которого, я машинально закрыла лицо руками, забиваясь еще глубже в угол кареты. О побеге я и не думала – да и не вышло бы у меня ничего со скованными руками.

А когда я отняла ладони – у своих ног увидела безжизненного Алекса, лежащего лицом вниз.

– Герой… – надменно скривился над ним Якимов.

Потом все же, встав на одно калено, он проверил пульс у Алекса, но мне о результатах, разумеется, сообщать не думал.

– Он жив?… – спросила тогда я.

Якимов, однако, вместо ответа снова схватил меня за плечо, еще грубее, чем прежде, и дернул, приближая к себе:

– А что, если нет? Что если мальчишку убили? Из-за вас! Много у вас еще защитников?

Он сказал это мне в лицо – очень тихо, но так, что я холодела от его интонаций и взгляда. Якимов как будто ненавидел – лично меня ненавидел за что-то.

Тем временем на полу кареты зашевелился Алекс. Он был жив, слава Богу, хотя белокурые волосы на его затылке сделались рыжими, пропитавшись кровью – кажется, один из лже-полицейских приложил его рукоятью револьвера во время драки. Но он был жив. Руки Алекс сцепили за спиной наручниками и, все еще не пришедшего в себя, его тоже усадили на скамейку.

Господи… во что же я его втянула. И его и себя.

К слову, случилось все очень быстро – карета еще стояла посреди Пречистенки, а недалеко нервно трясла гривой белая лошадь Алекса. Впрочем, Якимов уже приказал кучеру трогать.

О том, чтобы хоть попытаться выскочить из кареты сейчас, не шло речи – я не могла бросить Алекса здесь. Все, на что я была способна, так это думать, что делать, и пытаться понять, куда нас с Алексом везут. Однако последнее, что я отметила – то, как мы минули Зубовский бульвар и выехали на Большую Царицынскую [68], а после Якимов велел задернуть шторы поплотнее. Видимо, чтобы лишить меня возможности видеть дорогу.

И думать у меня не выходило – тот же Якимов донимал короткими репликами и комментариями. Должно быть, как раз для того, чтобы я не могла сосредоточиться.

Но ехали мы недолго. Карета остановилась, один из полицейских спрыгнул и подал мне руку, заставляя спуститься на распаханную землю. Несмело выглянув из кареты, я отметила, что здесь недалеко ведутся строительные работы: груда камней, мраморные плиты и вырытые котлованы виднелись в отдалении. Людей же было не видно вовсе – только перекопанная земля на сотню сажень вокруг и покосившийся полуразрушенный дом в десятке шагов от кареты.

– Я не выйду!… – твердо, сдерживая дрожащий голос, произнесла я, цепляясь руками за спинку сидения.

Если здесь, на дороге, хоть кто-то еще мог увидеть нас с Алексом и помочь – ведь Кошкин обещал, что скоро будет полиция, обещал же!… – то, когда меня отведут в дом… Я изо всех сил старалась не разрыдаться.

Полицейские, однако, не собирались меня уговаривать, а Якимов и не обернулся на мое заявление, шагая в дом. Полицейский просто ухватил меня за руку выше локтя и выволок из экипажа – так, что я упала коленями в апрельский перемешанный с землей талый снег. Сопротивляясь и царапаясь, я изо всех сил старалась вырваться, но полицейский этого будто вовсе не замечал и волоком тащил меня в дом.

Растрепанную, измазанную грязью, с затекшими в узких браслетах кистями рук, меня втащили в полутемную комнату с ободранными стенами. Только здесь с меня начали снимать наручники – но напрасно я думала, что хотя бы руки мои освободят… Полицейский всего лишь снял браслет с левого моего запястья и защелкнул его на какой-то трубе на печи-«голландке». Потом, наверное сжалившись, со стуком поставил возле меня колченогий стул и молча ушел, оставив меня прикованную к печи – в полумраке и в полном одиночестве.

Еще некоторое время я пыталась унять дрожь в руках, выровнять дыхание и с ужасом ждала, что они вернутся. Потом принялась прислушиваться к звукам и вглядываться в темноту, к которой уже привыкали глаза. Комната, по-видимому, некогда являлась барской, поскольку имела следы былой роскоши, но окна оказались наглухо заколочены досками и едва пропускали свет; пол был устлан толстым слоем строительного мусора, и нещадно протекала крыша: где-то совсем рядом со мной стоял таз, в который гулко падали капли с потолка. Ни кочерги, ни прочей утвари, которая вполне могла бы стоять рядом с печью, здесь не было.

Больше прочего меня страшила неизвестность. Я не представляла, что эти люди хотят от меня, и что способны со мною сделать. Вероятно, все же не убить – иначе бы убили сразу. Эта мысль несколько приободрила. И, потом, я помнила, что обещанная Кошкиным полиция приедет за мной… обязательно приедет. Я верила, что они сумеют меня найти. Может быть, сейчас они уже близко – нужно лишь дождаться.

Еще более приободрившись этим, я дотянулась до таза с талой водой и, зачерпнув пригоршню, умылась – оттерла грязь с шеи и щеки и влажной рукой, как могла, прибрала волосы. Прическа рассыпалась почти полностью, однако, две или три шпильки еще оставалось к большой моей радости. Вынув одну, я тотчас попыталась воспользоваться ею, чтобы открыть наручники – но быстро поняла, что у меня едва ли что-то выйдет… В комнате было столь темно, что я и в замочную скважину на браслете попасть не могла, не говоря уж о том, что совершенно не представляла, каков принцип работы замка в наручниках.

Отчаявшись, я едва не швырнула никчемную шпильку на пол – но подумала и вложила ее в закованную наручником правую руку, уже совсем онемевшую. Поняв, что выбраться не удастся – по крайней мере, сейчас – я пыталась все же держать себя в руках. Села на любезно оставленный стул и решила, что нужно действовать иначе. Договориться с ними. Для этого нужно выяснить, что им от меня нужно – это самое главное.

Но точно знала я сейчас лишь одно – я ошиблась в Якимове, очень сильно ошиблась. Мне никогда не нравился этот человек, был неприятен и отталкивал даже на каком-то бессознательном уровне. Но я поддалась напору Кошкина и поверила, что он может быть сотрудником Генштаба. Не знаю, кто стоит за Якимовым – англичане или кто-то еще, но очевидно, что я и он находимся по разные стороны.

Пусть так, но все же – на что я ему?! Никакими тайнами я не владела. Разве что информацией о Сорокине – но Сорокин был заперт в том же экипаже, в котором привезли меня, и Якимов об этом, разумеется, осведомлен.

Нет, им не нужен Сорокин – здесь что-то другое.

А потом я вдруг осознала, что единственная ценность моя в том, что я являюсь племянницей начальника отдела Генштаба, графа Шувалова. Имея в заложницах меня, дядей, очевидно, можно как угодно манипулировать… стоило мне прийти к этому простому выводу, как такая волна безысходности накатила на меня, что я без сил опустила голову.

Именно такой меня и застал Якимов, когда вернулся. Он вошел не один, а со своими подручными в количестве двух человек, с масляной лампой в руке, отчего в комнате сразу стало настолько светло, что я сощурилась, испытывая резь в глазах.

– Отлично, Лидия Гавриловна, – услышала я довольный голос Якимова, – вижу, вы осознали всю тяжесть вашего положения и желаете говорить.

– Что вы хотите, чтобы я вам сказала? – произнесла я, поднимая лицо.

Он, поставив лампу на обшарпанный стол, приблизился, и я попыталась заглянуть этому человеку в глаза, чтобы понять – осталась ли в нем хоть капля порядочности?

– На кого вы работаете! – тихо и вкрадчиво сказал он.

Я приподняла брови:

– Разве ж вы не знаете? – Во мне шевельнулась надежда, что, быть может, я поспешила с выводами, и он не осведомлен о Платоне Алексеевиче. И добавила, помолчав: – На Георгия Павловича Полесова. Я гувернантка его детей.

Якимов улыбнулся. Потом рассмеялся, поворачиваясь к своим подручным, и те хмыкнули тоже. А потом Якимов как-то резко дернул рукой – за мгновение до этого мне показалось, что сейчас он ударит меня, и я резко отшатнулась.

Лучше бы он действительно меня ударил. Но Якимов лишь подразнил, размахнувшись и положив руку в карман. И, должно быть, сполна насладился мелькнувшим в моих глазах страхом и осознанием того, что имеет сейчас полную власть надо мной.

– Гувернантка, говорите? – снова хмыкнул он. – Ладно, называйте это гувернерством, если хотите. Мне очень жаль вас, Лидия Гавриловна. Вы, как и Алекс, оказались не в том месте не в то время. Не нужно было вам рождаться племянницей Шувалова, и уж точно не нужно было идти у него на поводу. Шувалов ни сестру свою не уберег, ни вас… – и добавил еще тише и даже с участием: – вот вы сейчас здесь с ума сходите от страха, а Платон Алексеевич, дядюшка ваш, только и молится, должно быть, как бы вы его не подвели. А вы молоды, красивы почти так же, как ваша матушка. У вас свадьба в воскресенье. Зачем вам это все?

Пока он говорил, я смотрела в сторону. Я вполне чувствовала фальшь, с которой он жалел меня – и все равно по щекам текли слезы, которые у меня уже не было сил сдерживать.

Я очень хорошо понимала, что Якимов одного лишь добивается – моего ожесточения по отношению к дяде. Он знает, кто такой Платон Алексеевич, а я ему нужна как орудие воздействия на дядю.

И еще я отметила, что Якимов уже два раза упомянул мою маму – будто он был с нею знаком. С нею, а не с отцом. Еще больше меня это уверило в том, что здесь не только шпионаж, здесь личное. Мой дядя, а возможно, и мама, чем-то очень досадили Якимову – потому едва ли мне стоит рассчитывать на снисхождение. Он ласков со мной ровно до тех пор, пока надеется договориться миром. А что будет потом?…

Наверное, уловив этот вопрос в моих глазах, Якимов понял мои сомнения. И спросил:

– Так вы будете сотрудничать?

Слезы все лились – мне было безумно жалко себя.

– Да, – ответила я севшим голосом – едва слышно, но уверенно.

Якимов шумно перевел дыхание, и даже воздух между нами как будто разрядился. Мне и самой стало чуть легче, когда я приняла решение. Однако, не дав мне времени одуматься, Якимов снова заговорил:

– Правильно, Лидия Гавриловна, очень правильно, учитывая ваше положение. – И тотчас спросил: – Вы действуете в Москве по поручению графа Шувалова?

– Да, – чуть помедлив, отозвалась я.

– Ну, не сволочь ли ваш дядюшка? – покачал головой Якимов. – Вам бы на балах блистать в вашем возрасте, да рукоделием заниматься… Сколько времени вы в Москве?

Я замялась с ответом, раздумывая, насколько все же мои слова могут навредить дяде, а Якимов поторопил:

– Лидия Гавриловна, милочка, мы теряем время!

– С семнадцатого января, три месяца.

– Каким образом осуществляли связь с Шуваловым?…

– Я не стану отвечать на этот вопрос… в таких условиях, – спокойно и твердо ответила я, поднимая взгляд на Якимова, – пусть с меня снимут наручники, потому как я уже руки не чувствую.

Якимов хмыкнул. Огляделся в комнате, но, видимо, решил, что бежать мне все равно не удастся, и, взяв ключ у своего помощника, освободил меня.

– И пускай мне отдадут сумку, – растирая посиневшую руку, продолжила я с еще большей уверенностью, – я хочу причесаться и привести себя в порядок.

– Может, вы еще к модистке съездить желаете? – снова усмехнулся Якимов.

Но, помедлив, повернулся к помощникам, один из которых как раз держал мой ридикюль. Взяв сумку, он уже сделал шаг, чтобы отдать ее мне. Но вдруг остановился. Глядя мне в глаза, улыбнулся уголком губ. Потом открыл мой ридикюль и, разумеется, первым делом увидел Смит-Вессон:

– Ох, Лидия Гавриловна… какие неподходящие столь прелестной барышне игрушки вы носите в сумочке.

Он крутанул барабан револьвера, отмечая, что тот полностью заряжен, и положил его на стол рядом с лампой. Потом отыскал в сумке гребень и подал мне:

– Причесывайтесь, мы подождем.

И, отступив на пару шагов, прислонился к стене и скрестил на груди руки.

Я, неловко держа в онемевшей руке гребень, начала расчесываться под взглядами мужчин. Медленно, прядь за прядью. Я тянула время. В комнате в это время было очень тихо – настолько, что я снова слышала, как капли падают в таз. Прислушивалась изо всех сил и к звукам на улице – но не слышала ровным счетом ничего.

Никто за мной не приедет, и никто не вздумает искать в ветхом заброшенном домишке.

– Время, время, Лидия Гавриловна! – морщась, поторопил Якимов.

– Полно вам, Лев Кириллыч, успеется, – усмехнулась я в ответ.

А потом нажала на едва заметную пружину на ручке расчески. Ручка была полая внутри, и из нее в мою ладонь тотчас скользнула стеклянная колба с белым порошком. Я сделала это почти неосознанно, и ни о чем не думала в тот момент, даже об Ильицком.

Или нет, думала. Я представляла, как будет рвать и метать Якимов, когда я упаду замертво, как будет корить себя, что так и не справился с девчонкой неполных двадцати лет.

В этот момент я улыбнулась еще шире, не скрывая злорадства. И тотчас пожалела об этом, потому что Якимов, будто почуяв что-то, дернулся ко мне, перехватывая уже поднесенную к моим губам руку с ампулой.

– Вы что?!… – бешеный окрик Якимова выдал крайнее его волнение – он действительно не ждал такого от меня, и презрительной холодности в его голосе как не бывало.

Он сжимал мою истерзанную руку с такой силой, что ампула выпала, покатилась по полу и вскоре была раздавлена каблуком Якимова. Он втаптывал ее в пол с остервенением, будто это была ядовитая змея.

Я уже не сдерживалась, а отчаянно рыдала, пытаясь высвободить руку и понимая, что Якимов только что растоптал мою последнюю надежду повлиять на происходящее хоть как-то.

– Зачем?! – Якимов несколько остыл, но голос его выдавал, что он не понимает ни ситуации, ни моих мотивов. Он даже руку мою отпустил. – Что вам за дело до Шувалова? Откуда такая верность? Лучше бы о женихе своем подумали… или он тоже в курсе ваших дел с англичанами?

Якимов спросил это вполне серьезно, ловя взглядом каждое движение моих глаз. Я же только вымолвила сквозь слезы:

– Ка… какими англичанами?…

Не сразу разгадав суть его фразы, я глядела теперь на Якимова в полном замешательстве. Он что – предполагает, что я работаю на англичан?

Снова стало слышно, как капает вода с потолка.

– Вы актриса, Лидия Гавриловна, – хмыкнул, наконец, Якимов, – я чуть было не поверил, что вы и правда способны отравиться.

Потом он повернулся к помощникам и жестом велел им оставить нас одних.

– Лидия Гавриловна, – продолжил он, когда закрылась дверь, – вам нет смысла лгать: ваших подельников в Петербурге давно арестовали, и шифры, которые вы отправляете им вот уже три месяца, получали мои люди. В них содержались сведения, которые никто не мог знать, кроме вас. Никто. Я о поисках Сорокина.

Три месяца… – думала я, – действительно, даже Кошкин начал работать со мной всего пару недель назад.

– И все же это была не я, – ответила я, смелея еще больше.

Впрочем, я понимала, что Якимов мне не верит.