— Я не торчу. Я подумала, может, им понадобится помощь. Позвонить семье или что-то еще. А ты, милочка, раздражена.

Аполлон поднял глаза от телефона.

— Простите. Да, я раздражена. Не обращайте внимания, просто провела скверную ночь. Увидимся за завтраком.

– То есть ты проверил его биографические данные или что-то вроде того?

Они обе отправились в свои комнаты. Сьюзен наспех оделась и отрепетировала отговорку — предлог снова появиться в коридоре. Не смогла уснуть и решила прогуляться. Прихватила бинокль, чтобы понаблюдать за ранними пташками. За дверь она шагнула как раз вовремя, чтобы увидеть, как выносят из комнаты Оскара Херда — на носилках, с прикрытым простыней лицом.

– Мы собирались продать ему самую дорогую книгу, которая когда-либо попадала – и попадет – к нам в руки. Проклятье, ты прав, я хотел убедиться, что он, по крайней мере, назвал свое настоящее имя.



— Что ж, скверная ночь, видимо, миновала, Сьюзен, — сказала Мюриэль за завтраком. — С тех пор как ты приехала, я не видела, чтобы ты так улыбалась.

Аполлон нажал на кнопку «отправить».

— Неужели? Должно быть, я просто рада, что видела сегодня на прогулке хохлатого жаворонка. Это очень редкий вид.

— Полагаю, ты их всех записываешь, а потом посылаешь списки в какое-нибудь общество защиты птиц.

– И что?

— Точно, — ответила Сьюзен.

– Уильям Вебстер Уилер. Владеет домом в Форест-Хиллс, на 86-Роуд. В 80-х служил в военно-воздушных силах в качестве программиста. После этого до 1996 года работал в Чарльстоне в Медицинском университете Южной Каролины. Затем решил вернуться на северо-восток. Родился в Левингтоне. Сейчас занимается разработкой прикладных систем для компании, предоставляющей финансовые услуги.

Она ничего не записывала. И жаворонка не видела. Ей нужно было чем-то оправдать возбуждение, которое она не могла скрыть. Это, конечно, чудовищно — радоваться чьей-то смерти, и ужасно обнаружить себя, разумную, предположительно, личность, поддавшейся глупым суевериям. В одном из документов, которые она переводила, доступно излагалось, что по законам статистики такое совпадение, как смерть твоего соседа в гостинице, вполне возможно. А то, что она видела, все равно поддается какому-то логическому объяснению. В конце концов, не исключено и экстрасенсорное восприятие, еще не исследованное электромагнитное излучение мозга — почему подобные передачи должны быть непонятнее мобильного телефона?

– Ну и ну! – выдохнул Аполлон. – А ты и правда тщательно изучил его подноготную.

— Она не слушает, — фыркнула Мюриэль. — Снова витает со своими птичками. Знаешь ли, Сьюзен, здесь не конгресс птицелюбов. Мы тут ради «Эллифонта».

— Передайте молоко, пожалуйста.

Патрис с гордостью похлопал себя по животу.

Сьюзен проигнорировала резкость Мюриэль. Большая Сестра, Большой Брат — она из таких. «Эллифонт» просто набит ими. Верность корпорации стала для них почти религией, так же как шпильки, которые служащие вроде Мюриэль могли воткнуть в любого, кто оскорблял их или угрожал их работе. Когда Сьюзен начала работать на «Эллифонт», она раз или два выдала напрашивающийся каламбур насчет «Слоноподобной компании» и быстро поняла по встретившему ее слова молчанию, что над «Эллифонтом» не стоит шутить. Ее радовала возможность работать дома, а также то, что она не продает и не исследует, а всего лишь переводит: дело индивидуальное и нейтральное. В любом случае, она нуждалась в этой работе.

— Ты будешь присутствовать на дополнительном собрании сегодня вечером, не так ли, Сьюзен? Ты ведь не отправишься полюбоваться на сов? Появилось новое программное обеспечение, напрямую относящееся к твоей сфере деятельности.

– Хочешь знать, сколько у него денег на счету в банке?

— Да, конечно, я буду.

– Ты и это выяснил?

Черт бы побрал эту стерву. «Как будто ее делегировали испытывать меня, следить за мной». Вот и новое беспокойство. Почему вообще ее, неприметную Сьюзен Фаринг, послали на Конгресс, где почти ничего не связано с ее работой? И почему Мюриэль так настойчиво изображает Большую Сестру? Сьюзен не удивилась бы, если бы это оказалось какой-то особой проверкой. Кое-что из того, что она переводила недавно, носило гриф «Секретно». Возможно, они встревожились, что она выдаст какие-нибудь тайны компании. Сунет бумаги в дупло, из которого их заберет ее приятель-птицелюб? Сьюзен снова улыбнулась.

— Птицелюбы, — заявила Мюриэль всем сидящим за столом, когда Сьюзен ушла. — Если кому интересно мое мнение, они все слегка психованные.

– Я пошутил. Но, если бы захотел, можешь не сомневаться, я бы узнал. Я и мой Титан. – Он похлопал по клавиатуре, как будто она превратилась в лапу льва. – По крайней мере, этот придурок тот, за кого себя выдает. В наше время это много значит. Ты отправил мне видео?



Несмотря на новую заботу, позитивный настрой не покинул Сьюзен. Наличие жизни, в конце концов, поважнее наличия работы. И снова она сделала себе замечание. Как глупо, как примитивно чувствовать себя так, словно тот несчастный умер, чтобы подарить ей жизнь. Нет, подобные галлюцинации что-то да значат — это как большая стая птиц без вожака, поворачивающая разом… Надо будет по возвращении почитать об экстрасенсорном восприятии. А пока к черту Мюриэль Стэйнс и ее собрание. Сегодня вечером она отметит отсрочку приведения в исполнение смертного приговора.

Не дожидаясь ответа, Патрис открыл браузер.

— Мне хотелось бы поговорить с тобой, — обратилась Сьюзен к тому чиновнику, Готфриду. Она взбодрила себя двумя бокалами вина, а Готфрид, очевидно, употребил уже гораздо больше. — Та история, которую ты рассказал прошлой ночью. О танцорах в стеклянном куполе. Я их видела. В ту ночь, когда приехала. А сегодня утром человек в комнате по соседству с моей умер от сердечного приступа. Я в эти штуки не верю. Я не… — Сьюзен отчаялась выудить из сознания нужное слово и перешла на английский: — Я не медиум. Я не суеверна. Но я видела танцоров. Как это можно объяснить?

Профессиональная улыбка Готфрида на миг отказала ему. Затем он рассмеялся и хлопнул девушку по спине. Ответил он по-английски, что Сьюзен сочла несколько оскорбительным. Ее немецкий был не хуже его английского, а то и лучше.

– Он арендовал лодку на завтрашний вечер, – сказал Аполлон. – Обещал отправиться со мной на реку и высадить меня, если нам удастся найти нужный остров. На Ист-Ривер их всего девять, и я провел два месяца на одном из них, так что остается восемь.

— Моя дорогая юная леди, ты не могла никого видеть, потому что я выдумал эту историю. Даже ученые любят иногда пощекотать нервишки. Ну, может, выдумал я не совсем все. Я личность творческая, но не настолько. Призрачные танцоры и тому подобное — таких легенд сколько угодно. Если поискать, то подобные байки можно найти по всему миру.

— То есть такой местной легенды нет? Значит, в этом здании никогда не погибали танцующие?

– А почему он тебе помогает? – спросила Дана, перегнувшись через плечо Патриса. – Ему какое до всего этого дело?

— Может быть. Откуда мне знать? Я не здешний. Я просто все выдумал. Извини, если огорчил тебя. В следующий раз расскажу нашим гостям что-нибудь со счастливым концом. А теперь прошу прощения. Мне надо кое с кем встретиться. Ты сегодня отлично выглядишь. Может, выпьем попозже? — Он потрепал ее по плечу и ушел.

Нагревательные элементы внутри печки так сильно раскалились, что стали почти красными.

«Он лжет, — подумала Сьюзен. — Его история — правда, но это дурная слава, и он не намеревался рассказывать ее. Что ж, а я вот расскажу, пусть даже люди решат, что я чокнутая».

– Именно поэтому я решил сначала встретиться с Патрисом. Возможно, Уилер мне сочувствует. Может быть, он сумасшедший. Или, например, собирается меня пристрелить и выбросить тело в реку.

— Старина Готфрид сегодня так и мечется, — сказал пристроившийся рядом с ней высокий мужчина. — Что ты ему сказала? Он выглядел чертовски озабоченным.

— Ох. Ты один из ксенотрансплантологов? Ты говоришь по-немецки? А, ты немец. Ты слышал, что он рассказывал вчера вечером?

– Или и то, и другое, и третье, – заметила Дана.



– Но это не важно. Если она жива, я хочу ее найти. – Аполлон поднял руку и снова прикоснулся к красной нитке на пальце. – Я хочу найти Эмму.

— Думаю, объяснение тут весьма простое, — сказал доктор Ганс Унрих, ксенотрансплантолог, за очередным бокалом. — Ты устала и нервничала, вот твой мозг и сыграл с тобой шутку, отмочил что-то вроде маленького deja vu, которое, как, быть может, тебе известно, очень похоже на крошечный эпилептический припадок. Ты видела танцоров — что было, естественно, галлюцинацией, после того как услышала историю, но твой мозг заставляет тебя считать эту галлюцинацию виденной раньше.

— Полная чушь, — ответила Сьюзен, твердо, но без враждебности. Она находила этого мужчину весьма привлекательным. — У меня не было deja vu с тех пор, как я вышла из подросткового возраста, и вообще ничего подобного я никогда не наблюдала.

– Сдашь ее в полицию? – спросила Дана.

— Ну вот, ты одна из тех, кто знаком с данным явлением. Иногда во время стресса это ощущение возвращается.

— А умерший человек — чистая случайность?

– Нет, – ответил Аполлон. – Я поступлю иначе.

— Да. И его смерть только укрепила твою ложную память.

Они продолжали спорить и пить, пока бар не опустел — пришло время обеда и вечерних собраний. Беседа шла очень оживленно. Иногда, высказывая свою точку зрения, Ганс дотрагивался до руки или плеча Сьюзен и однажды оставил свою руку лежать на ее запястье, а она не отстранилась.

Патрис искоса посмотрел на Аполлона, но тут же отвернулся и занялся электронной почтой.

— Мы пропустили обед, — сказал наконец Ганс, а чуть позже: — Я опаздываю на семинар.

– Выглядит так, будто снято камерой на улице, – сказал Патрис. – Вроде слежки, которую устраивает полиция Нью-Йорка. Скрытое наблюдение и все такое. Приятели твоего знакомого неплохо поработали.

Сьюзен провозгласила, что не намерена идти на свое собрание, которое все равно будет смертельно скучным. Ганс ответил, что тогда и он никуда не пойдет. Там будет обсуждаться доклад о так называемом тафур-вирусе,[50] который он уже читал и нашел паникерским. Если мы будем обращать внимания на таких, как автор сообщения, доктор Вархейт, все наши работы остановятся, развитие науки прекратится… На самом деле он бы предпочел плюнуть на этот доклад, так почему бы им не отправиться в приличный ресторан и не пообедать вместе? Что они и сделали, по-прежнему продолжая спорить, только вот уделяя все меньше и меньше внимания аргументам и все больше и больше — друг другу. Наконец Сьюзен заявила:

— Слушай, я могу доказать, что это случилось в ту ночь, когда я приехала. Я сказала ночному портье о том, что видела бал и хочу пойти туда на разведку. Может, он вспомнит. О, и еще сторож у ворот. Я думала, что парк открыт из-за приема, а он все твердил свое «заперто». Если мы спросим их и они подтвердят мои слова, вот тебе и доказательство.

Патрис включил воспроизведение и увеличил изображение, пока оно не заняло четверть экрана. Та же картинка появилась на всех трех мониторах. Патрис, Дана и Аполлон подошли ближе и стали смотреть.

К тому времени, как они добрались до гостиницы Сьюзен, они уже шли рука об руку и от души хохотали. Ночной портье сказал, что он ничего не припоминает. Опасаясь депортации, он взял себе за правило никогда ни о чем не помнить. Привратник, раздраженный очередной подвыпившей парочкой, допекающей его на посту, сообщил, что народ вечно просится в парк по ночам, и он не знает, была ли среди этих назойливых личностей Сьюзен.

— Ну вот, — хмыкнул Ганс. Они вернулись в вестибюль отеля и помялись там минуту — минуту неловкости, минуту последнего колебания. Затем Ганс сказал: — Я знаю, что нужно сделать. Может, я тоже медиум. Может, я тоже увижу тех танцоров через твой волшебный бинокль. Давай поднимемся и проверим. Не возражаешь?

Глава 49

— Нет, не возражаю. Да, давай поднимемся.

В лифте они взглянули друг на друга, снова рассмеялись, а потом Ганс наклонился и легонько коснулся губами губ Сьюзен. В комнате девушки, получив бинокль, он основательно повозился, ловя фокус, и разразился серией восклицаний:

Аполлон наблюдал за призраком, появившимся на мониторе Патриса Грина. В последний раз он видел ее три месяца назад, и вот она снова перед ним.

— Поразительно! Ужасающе! Истинно так!

— Купол черен как смоль. Ты ничегошеньки не видишь. — Сьюзен все еще смеялась. В этот момент она думала: «Прошел год, целый год. Мне нужен этот мужчина».

— О нет. Вижу. Настоящий Танец Смерти. Всевозможные скелеты в развевающихся шелках. Они зовут меня. Привет, скелеты. — И он помахал рукой.

Эмма Валентайн спокойно шла по какой-то улице Манхэттена. Он не знал, по какой, но точно гораздо дальше Вашингтон-Хайтс, в долине небоскребов, недалеко от Уолл-стрит. Вокруг Эммы спешили по своим делам пешеходы, но если кто-то из них и замечал ее, они не подавали вида, как будто она была темной дождевой тучей. На самом деле они отворачивались, когда она проходила мимо, старались смотреть куда угодно, только не на нее, и поспешно доставали из карманов телефоны, чтобы занять чем-то глаза. Сознательно они так себя вели или это какая-то реакция, сродни аллергической, на присутствие, окутанное аурой тревоги? В этом смысле она оставалась невидимкой.

— Не надо! — Сьюзен внезапно все это показалось совсем не забавным.

— Какой же ты нервный мышонок, — нежно произнес Ганс. — Кое-что я вижу. Я вижу тебя. — Он отбросил бинокль и подхватил девушку на руки.

Эмма была в длинном зимнем пальто, доходившем до самых щиколоток, и казалось, будто она скользит по тротуару.



Сьюзен разбудил звук рвоты. Голова ее гудела от количества выпитого. Бедняга Ганс: будем надеяться, он не смущен, хотя мужчин обычно меньше заботят непривлекательные функции организма. Не очень-то романтично полночи заниматься любовью и проснуться под такой аккомпанемент, но к чему ожидать романтики от приключения на одну ночь? Первую и наверняка единственную. Кстати, а он пользовался презервативом? Девушка не помнила, ведь она была так пьяна. Она вообще помнила не слишком много. В любом случае, ученый, биолог, наверняка он должен быть здоров — и ответствен.

Когда это снято? В тот день, когда она убила Брайана?

— Вот дерьмо, — пробормотала Сьюзен и зарылась лицом в подушку.

Первая камера ее потеряла, но тут же включилась другая, которая снимала под новым углом и находилась чуть дальше. В результате получился не цельный фильм, а серия эпизодов, собранных Уильямом Уилером и сотней его друзей. В какие-то моменты Эмма исчезала из кадра, а иногда словно не совсем в нем появлялась, и у Аполлона возникло ощущение, будто он ее преследует, а она прямо сейчас идет по улицам центра Нью-Йорка. Вот только время в углу экрана говорило о том, что это происходило достаточно давно.

В свете туманной зари вчерашний эпизод уже казался ей опрометчивым и глупым. Кто он такой, в конце концов, и что вообще между ними общего? Она не в восторге от ксенотрансплантологии, или чем так он еще занимается. И если он спит с кем попало на каждом Конгрессе, то риск подхватить что-нибудь есть, да еще какой.

Сьюзен поняла, что ее заставила сделать это не столько неудовлетворенность после года воздержания, сколько экзальтация, подстегнутая глупыми предрассудками. Если сказать ему: «Я переспала с тобой, потому что была счастлива оттого, что умер кто-то другой, а не я», — то у него точно было бы над чем посмеяться.

Небоскребы остались позади, когда Эмма подошла к открытой воде, и Аполлон наконец понял, где она находится. Морской порт на Южной улице. Эмма направилась к пирсу номер шестнадцать, где парковалось водное такси Нью-Йорка. Место их последнего счастливого вечера, который они провели вместе. Именно Аполлон ее туда привел. Вот почему она знала, как найти пирс и что они работают допоздна. Неожиданно Аполлону показалось, что ему нанесли сильный удар в горло. Получалось, что именно так она сбежала с Манхэттена? Просто заплатила за проезд? Тридцать долларов за то, чтобы исчезнуть.

Она услышала новый звук — на этот раз в ванной чистили зубы. Да, он наверняка спит со всеми подряд, если таскает с собой в кармане зубную щетку. Или он воспользовался ее? Окончательно проснувшись, Сьюзен села. Она очень серьезно относилась к своему имуществу — особенно такому, как зубная щетка. Если человек спал с тобой, это не дает ему права… Но не может же она постучать в дверь и спросить, чья зубная щетка у него сейчас во рту.

— Вот дерьмо, — повторила она и снова шлепнулась на простыню.

Но где она взяла деньги? Когда она ударила его молотком по лицу, она была совсем не в том состоянии, чтобы вспомнить про кошелек.

Через несколько минут появился Ганс, распространяя аромат зубной пасты и мыла. Он присел на кровать.

— Я тебя разбудил, — сказал он. — Извини. Ты не против, если я включу свет на минутку? Да, мы оба слегка перепили.

Он был мертвенно-бледен. Все еще привлекателен, но глаза пусты и вид лихорадочный — совсем другой Ганс.

Эмма стояла на пирсе в толпе туристов и ребят лет двадцати, выстроившихся в очередь на следующий рейс. И тут из толпы появилась женщина, которая направилась прямо к Эмме и обняла ее, хотя Эмма выглядела очень напряженной. Когда подошло водное такси, женщина отпустила Эмму и повела ее в конец длинной очереди. У трапа женщина показала два билета, и они вдвоем сели на катер.

— Все отлично, — ответила Сьюзен, всем существом ощущая свои потные подмышки и кислый привкус во рту. — Вижу, ты уже привел себя в порядок. Думаю, теперь моя очередь занять ванную.

Когда она вышла, мужчина уже полностью оделся.

Аполлон с благоговением и одновременно чувствуя себя униженным, смотрел, как такси отошло от пристани.

— Ты уходишь, — сказала Сьюзен. В тоне ее не было ни вопроса, ни недовольства, ни сожаления. Он воспользовался ее зубной щеткой — и мочалкой, и полотенцем, и мылом, и все не спросясь, и она хотела, чтобы он ушел.

Разумеется, он узнал женщину, которая помогла Эмме сбежать. Он встречался с ней в Чайнатауне сегодня утром и дал чек на десять тысяч долларов.

— Да. Вчера мне надо было сделать кое-какие записи. Лучше разобраться с этим до завтрака. Времени как раз хватит. Ну вот.

— Ну вот, — эхом отозвалась Сьюзен.

Патрис и Дана тоже узнали Ким, оба сидели, опустив головы и стараясь не смотреть на Аполлона.

Одетым он выглядел гораздо лучше, и она чуть не задала ему этот обычный, слабый, фатальный, чисто женский вопрос. Нет. Пусть он спросит. Если кто-то и произнесет это, то пусть он.

Нельсона».

И он произнес — но без уверенности:

— Сегодня мой последний день. Мы еще увидимся?

А он тем временем достал телефон и написал Уильяму сообщение:

Это письмо, как нам кажется, не нуждается в комментариях: оно доказывает, что Эмма Лайонна, выйдя замуж за сэра Уильяма, не совсем забыла привычки своего старого ремесла.

— После Конгресса я собиралась понаблюдать за птицами. На Нойзидлерзее. Если хочешь присоединиться…

Она знала, что он не захочет, и Ганс тут же ответил с видимым облегчением:

Мне нужна лодка.
И твоя помощь.


— За птицами? Нет, это не мое. Извини. — Он помедлил. — Ну вот, — повторил он. — Знаешь… все было здорово, да? Это была чудесная ночь.

Что касается королевы, она никогда не играла в карты или, по крайней мере, играла без воодушевления и без удовольствия. Странное дело, но этой страстной женщиной не владел азарт карточной игры. В трауре по маленькому принцу Альберто, столь рано ушедшему и еще быстрее забытому, она сидела с юными принцессами, так же как она, облаченными в траур, в глубине салона и занималась каким-нибудь рукоделием. Три раза в неделю принц Калабрийский приходил со своей молодой женой во время карточной игры нанести визит королю. Ни он, ни принцесса Клементина не играли. Клементина садилась подле королевы, своей свекрови, и юных принцесс, своих золовок, и рисовала или вышивала вместе с ними.

Глава 50

— Да.

Герцог Калабрийский переходил от одной группы собравшихся к другой и вмешивался в любой разговор с тем легким, поверхностным красноречием, которое в глазах невежд слывет за ученость.

Честно говоря, это наверное и впрямь была чудесная ночь. Судя по тому немногому, что она смутно припоминает.

У входной двери стоял Брайан Уэст. Аполлон, находившийся в гостиной, слышал, как он стучит, и подошел к двери, но стук стал только громче. Аполлон протянул руку, открыл все три замка и увидел мужчину в коридоре. Но еще не Брайана Уэста. У мужчины с синим лицом отсутствовали нос и рот, были только глаза. Он ворвался внутрь, опустился на колени перед Аполлоном и стащил синюю кожу. Под ней оказалось лицо его отца. Аполлон улыбнулся и обнял Брайана Уэста. А тот крепко прижал сына к груди. Брайан Уэст закрыл и запер дверь. Брайан Уэст прошел по квартире, выкрикивая имя Лилиан Кагва. Брайан Уэст вошел в ванную комнату и включил душ. В ванну начала набираться горячая вода. Аполлон сел рядом с отцом на диван в гостиной, и они вместе стали смотреть по телевизору «Смурфиков».

Посторонний, войдя в салон и не зная, с кем имеет дело, никогда бы не догадался, что этот мужчина, так весело играющий в реверси, эта женщина, с таким невозмутимым видом вышивающая спинку для кресла, и, наконец, этот молодой человек, с улыбкой приветствующий всех, не кто иные, как король, королева и наследный принц, которые лишились королевства и всего лишь несколько дней назад ступили на землю изгнания.

— И, надеюсь, я рассеял твои страхи по поводу тех вальпургиевых танцоров.

На экране Смурфики дружно распевали песню и не видели, что в лесу прячутся Гаргамель и Азраэль, которые приготовились нанести удар.

Только лицо принцессы Клементины носило следы глубокой печали, но здесь чувствовалась противоположная крайность: эта печаль была глубже, неутешнее той, что может вызвать потеря трона; было понятно, что бедная эрцгерцогиня потеряла свое счастье, без надежды вновь обрести его.

— Ах, это. Да, полагаю, я вела себя глупо — но я их видела.

Брайан Уэст встал и, взяв Аполлона на руки, снова крепко прижал его к груди.

— Ты неисправима, — сказал он с последней, еще ночной, дразнящей улыбкой и взял ее за руку.

CV. НОВОСТИ

На миг Сьюзен показалось, что сейчас он встряхнет ее, как доброму коллеге, но Ганс немного подержал ее ладонь, наклонился и легонько поцеловал девушку — совсем как в лифте. Она отметила, что рука его горяча, а губы сухи. Направившись к двери, он внезапно пошатнулся и привалился к стене.

– Ты пойдешь со мной, – сказал он.

— Ганс, с тобой все в порядке?

Хотя король проявил меньше заботы, чтобы составить кабинет министров, чем партию в реверси, тем не менее через два-три дня установилось нечто напоминающее Государственный совет. Фердинанд возвратил Ариоле, которого лишил было своей милости, звание военного министра, ибо очень скоро понял, что изменниками были те, кто советовал ему начать войну, а не те, кто его отговаривал от этого. Он назначил маркиза Чирчелло министром внутренних дел, а князя Кастельчикалу, которого нужно было вознаградить за потерю места посланника в Лондоне и члена Государственной джунты в Неаполе, — министром иностранных дел.

И скрылся в тумане.

— Не знаю, что это такое. Наверное, я отвык от выпивки. Раньше я неплохо переносил похмелье. Старею, старею. Прощай, мышонок. — И он ушел.



Первым, кто привез в Палермо известия из Неаполя, был королевский наместник, князь Пиньятелли. Как уже известно читателю, он сбежал в тот вечер, когда ему предложили передать государственную казну муниципалитету, а свою власть — выборным представителям, и он попросил двенадцать часов на размышление.

Сьюзен вернулась в Лондон с головой, набитой птицами. Нойзидлерзее оказалось дивным местом. Она была права, взяв неделю отпуска после Конгресса, хотя и знала, что это не одобрят. «Эллифонт» ожидает, что ты вернешься с семинара немедленно и тут же примешься ускорять его процветание — о это волшебное слово! — и, конечно, займешься ростом собственной карьеры. Но в данный момент Сьюзен было плевать на все это. Однако ее горизонт омрачало небольшое облачко — странная тошнота, преследовавшая ее два последних утра. Рановато для симптомов беременности, к тому же тем же утром она приняла противозачаточную таблетку. Ладно, если это продолжится, она купит тест.

Глава 51

В офисе ее не ждали раньше следующей недели, но уже пришло два факса с текстами, требующими перевода, и кто-то оставил на автоответчике срочное послание. Позвонить в госпиталь — в госпиталь, о котором Сьюзен никогда не слышала. Наверное, что-то связанное с ее работой; документы, должно быть, медицинские, хотя она обычно не занимается медицинскими бумагами. Взглянув на первую страницу факса, она зацепилась за одну фразу и вспомнила кое-что, что ускользнуло от ее внимания на Конгрессе. «Jemand der dir nahe liegt»[51] не означает того, кто находится рядом с тобой в пространстве, вроде соседа в смежной комнате. Это подразумевает человека близкого и дорогого, того, кого ты любишь. А если таковых не имеется, то тебя самого. Девушка сердито велела себе не глупить и не впадать в паранойю. А потом зазвонил телефон.

Теперь же Пиньятелли был весьма немилостиво принят королем и особенно королевой. Король велел ему ни в коем случае не вести переговоры с французами и мятежниками, что для него было одно и то же. а он тем не менее заключил перемирие в Спаранизе. Королева приказала ему сжечь Неаполь, покидая его, и перерезать всех, начиная от нотариусов и выше, а он не сжег даже самого маленького дворца и не уничтожил ни одного захудалого патриота.

Это был тот неизвестный госпиталь, и голос того, кто звонил, некоего доктора Бермана, звучал настойчиво и встревоженно одновременно.

«Детская забава» стояла в яхт-клубе на мысе Локаст в Бронксе. Почему там, а не на Лонг-Айленде? Ну, оказалось, что лодку можно взять напрокат, только если заплатить двойную цену, за путешествие туда и обратно, а потом выяснилось, что карточка, предъявленная для оплаты, украдена, и дальше все покатилось под откос. Уильям не скрывал своего неудовольствия, но тем не менее согласился помочь Аполлону. Он сказал, что им лучше отплыть ночью, поскольку днем их маршрут может вызвать подозрения Береговой охраны или полиции. Он отправил Аполлону эсэмэску с адресом и временем, когда они должны встретиться, и в конце добавил смайлик.

— Мисс Фаринг? Мы пытались связаться с вами. Вы были на Конгрессе «Эллифонта» в Штейншлаге, правильно?

За это князь был изгнан в Кальтаниссетту.

— Да, была. А что?

Аполлон провел весь день дома, и только почти невероятное самообладание помешало ему отправиться в Бруклин к Ким Валентайн и сжечь дом, в котором она жила, дотла. Но если Ким смогла тайно вывезти сестру из города всего через несколько часов после того, как та убила своего ребенка, предупредить Эмму ей ничего не стоило. Даже если он придет к ней с целым отрядом полицейских и агентов ФБР, что помешает Ким отправить сестре последнее сообщение? БЕГИ. Ему пришлось выбирать: короткое удовлетворение от встречи с Ким или шанс найти Эмму на острове. Впрочем, особо тут думать было не о чем. Поэтому он решил не трогать Ким. Единственное, как он мог ей отомстить, это позвонить в банк и аннулировать выписанный чек. Слабое утешение.

— Одновременно с группой ученых?

— Ксенотрансплантологов, — подтвердила Сьюзен, удивляясь, отчего ее собеседник сам не употребил это слово.

Постепенно разными путями пришли вести о возмущении лаццарони против Макка и о покровительстве, найденном им в палатке французского главнокомандующего, о назначении Молитерно народным генералом, а Роккаромана его заместителем и, наконец, о неуклонном продвижении французов к Неаполю.

— Мисс Фаринг, пожалуйста, выслушайте меня и отнеситесь терпеливо. Я должен задать вам один вопрос. Вы не вступали в какой-либо… близкий контакт с кем-нибудь из этой группы?

Аполлон попытался посмотреть фильм и не смог. Решил поесть, но не чувствовал вкуса еды. Проверил онлайн, когда состоится следующая встреча Выживших, и обнаружил, что она будет проходить в Центре еврейской общины на Стейтен-Айленде. Он поставил пометку, что придет, а если полицейский надзиратель спросит, почему его не было, скажет, что возникла путаница, но, по крайней мере, он собирался присутствовать. Поскольку он уже вышел в интернет, а впереди маячило многочасовое ожидание, он зашел на страницу «Памяти малыша Брайана» и тут же велел себе ее закрыть. Но не сделал этого.

— А ваше ли это дело?

— Боюсь, что да. И очень важно, чтобы вы мне ответили.

Однажды утром, после трех с половиной дней пути на тартане из Кастелламмаре, в Палермо высадился человек, который привез, как он говорил, самые важные новости. Он утверждал, что чудом спасся от якобинцев и, показывая истертые веревками руки, требовал, чтобы его допустили к королю.

И наткнулся на пост, помещенный накануне пользователем под ником Детсад, который постоянно оставлял на странице записи. Не вызывало сомнений, что это еще один фальшивый аккаунт. На самом деле теперь только Детсад и Гарри Зеленые Волосы регулярно помещали комментарии на странице. Вчера Детсад написал жуткое дерьмо. Очень жестокое. Самое худшее, что до сих пор читал Аполлон.

— Я встречалась с мужчиной по имени Ганс. Я даже не помню его фамилии. Я с ним спала. Это вы имели в виду под «близким контактом»? А теперь, будьте так добры, скажите, в чем дело. Что-то не так? С Гансом что-то случилось?

Доктор откашлялся. А Сьюзен почувствовала, что спор той пьяной ночи всплывает в ее памяти с кристальной четкостью.

Король, настроенный недоверчиво, приказал выяснить, кто он такой. Приезжий отвечал, что его имя Роберто Бранди и что он был комендантом замка Сант\'Эльмо.

«Планы на сегодняшний обед, вдохновленные малышом Брайаном. ВАРЕНЫЕ ОВОЩИ!»

— Ганс мертв, так? Он погиб от чего-то, что называется тафур-вирусом. Их исследования оказались опаснее, чем они считали?

Рассудив, что такой человек и в самом деле должен принести достоверные сведения, король распорядился его впустить.

Пойманный врасплох доктор Берман ужаснулся. Ужаснулся еще больше, чем сама Сьюзен.

— Тафур-вирус! Но как… — Тут он взял себя в руки. — Мисс Фаринг, мы не можем обсуждать это по телефону. Гораздо важнее, чтобы вы немедленно прибыли к нам.

Все. Хватит.

Сьюзен нажала на своем телефоне кнопку записи.

Роберто Бранди, допущенный к его величеству, рассказал, что в ночь перед атакой французов на Неаполь в гарнизоне замка Сант\'Эльмо вспыхнул страшный бунт. Тогда он, продолжал Бранди, вооружился, взяв в каждую руку по пистолету, но мятежники толпой бросились на него. Он отчаянно сопротивлялся, двумя выстрелами одного убил наповал, другого ранил. Но что мог сделать он один против ста пятидесяти человек? Они повалили его, связали веревками и бросили в камеру, где до того был заточен Николино Караччоло, которого бунтовщики освободили и назначили на его место комендантом крепости. Он оставался запертым в этой камере еще трое суток, добавил Бранди, и никто за это время даже не подумал принести ему кружку воды или кусок хлеба. Наконец тюремщик, обязанный ему своей должностью, сжалился над ним: на третий день, пользуясь суматохой битвы, он спустился к пленнику и принес одежду — в ней Бранди удалось скрыться. Поскольку беглец не сразу сумел найти средство передвижения, он вынужден был провести два дня у своего друга, скрывавшего его, и таким образом ему пришлось стать свидетелем прихода французов в Неаполь и измены святого Януария. После провозглашения Партенопейской республики он добрался до Кастелламмаре, где владелец тартаны за золото согласился взять его на борт. Он плыл морем трое суток и прибыл наконец на Сицилию, чтобы принести свою преданность к ногам августейших монархов.

— Да, тафур-вирус, — медленно и внятно повторила она. — Один из этих трансгенетических вирусов, так? Которые получают путем сращивания генов или ксенотрансплантацией. Всегда ли он смертелен? Сколько мне осталось?

Аполлон закрыл страницу.

— Мисс Фаринг, я не могу… Вы не должны предполагать… Пожалуйста, приезжайте в госпиталь. Здесь мы вам все объясним.

Рассказ был очень трогателен. Поведав о своих злоключениях королю, Роберто Бранди пересказал их снова королеве; она, в противоположность мужу, высоко ценила преданность и прежде всего распорядилась отсчитать жертве Николино Караччоло и якобинцев сумму в десять тысяч дукатов, а потом велела назначить его комендантом Палермского дворца с тем же жалованьем, какое он имел в замке Сант\'Эльмо, обещав еще больше милостей в будущем, когда после победы монархии она снова вернется в Неаполь.



— А почему бы вам не послать «скорую»? Насколько вирус заразен? Насколько заразна я?

Тотчас же у нее был созван совет: туда пригласили Актона, Кастельчикалу, Нельсона и маркиза Чирчелло.

— Пока отмечена передача только посредством прямого контакта… Но нет, мисс Фаринг, вам просто обязательно нужно приехать. Ради вас и для блага общества. — Тоже любимая фразочка. Доктор так напуган, что лепечет довольно-таки бессвязно. — Мы можем вынести постановление о карантине. Хотя предпочли бы этого не делать. Мисс Фаринг, поскольку вы кое-что уже знаете, позвольте мне сказать одну вещь. Когда появляются первые симптомы, может быть уже слишком поздно.

Яхт-клуб на мысе Локаст – звучит великолепно, однако его члены оказались самыми обычными людьми – механики и водители грузовиков, прорабы и медицинские лаборанты. В клуб вели высокие ржавые ворота, на серой ограде у входа красной краской было написано: ЯХТ-КЛУБ НА МЫСЕ ЛОКАСТ. Здание клуба выглядело как жалкая лачуга. В деревянной лодке, брошенной неподалеку, проросли сорняки, на воде подпрыгивало на волнах несколько стареньких рыбачьих лодчонок. Уильям Уилер стоял в «Забаве», размахивая мобильным телефоном, и в темноте светящийся экран превратился в яркий фонарик. Уильям помог Аполлону забраться и тут же включил мотор.

«Утренняя тошнота, — подумала Сьюзен. — Совсем как у Ганса». Она все еще не чувствовала страха — скорее уж странный восторг. Тут таится очень зловещая тайна, и она сорвет с нее покров. Сорвет и закинет на самое небо. И это действительно будет «для блага общества». Она проверила, идет ли запись.

Речь шла о том, как помешать революции, победившей в Неаполе, пересечь пролив и проникнуть на Сицилию. Владеть одним островом тому, кто владел островом и землями на континенте, — это почти ничто, иметь полтора миллиона подданных после того, как их было семь с половиной, — это также почти ничто. Но, в конце концов, остров и полтора миллиона подданных все же лучше, чем совсем ничего, и король склонялся к тому, чтобы сохранить хотя бы Палермо: здесь можно было каждый вечер сыграть партию в реверси и президент Кардилло устраивал прекрасные охоты, а сам он мог управлять своими полутора миллионами сицилийцев.

— Ладно, я еду. Но сперва я хочу услышать побольше об этом тафур-вирусе. Насколько я знаю, он может быть мистификацией. Видите ли, сам Ганс любил пошутить. А я, доктор Берман, чувствую себя превосходно. Можно сказать, я чувствую себя так, словно танцую в воздухе.

– На ящике лежит спасательный жилет, – сказал он, а когда Аполлон молча на него посмотрел, показал на корму. – Вон там.

Как и можно было предположить, совет не пришел ни к какому решению. Королева схватывала только частности и была способна лишь на тайные интриги, поэтому она не могла воодушевиться большой идеей и составить сколько-нибудь значительный план. Король ограничился тем, что сказал:

Аполлон взял спасательный жилет, и мотор тут же принялся ворчать и пыхтеть. Аполлон решил, что это правильные звуки.

— Я, вы знаете это, не хотел войны. Я не брал на себя такой ответственности, и сейчас я опять умываю руки. Пусть те, кто причинил вред, найдут против него лекарство. Но святой Януарий мне заплатит! И для начала, вернувшись в Неаполь, я велю выстроить церковь святому Франциску Паоланскому.

М. Рикерт

Уильям вернулся к консоли управления.

Холодные огни

Актон, подавленный событиями и особенно тем, что король знал об его участии в составлении подложного письма императора Австрийского, чувствуя, что его непопулярность увеличивается с каждым днем, боялся дать совет, который мог бы привести государство к еще более плачевному положению, а потому предложил свою отставку в пользу любого, кто найдет выход. Князь Кастельчикала, ничтожный дипломат, занимавший высокое положение во Франции и в Англии по милости Фердинанда и как вознаграждение за свои преступления, был бессилен в крайних обстоятельствах. Нельсон, воин, грозный моряк, гениальный руководитель в своей стихии, становился жутким ничтожеством перед лицом любых событий, которые не должны были закончиться боевой тревогой.

– Теперь вытяни канаты на носу и корме. Вот этот и этот. Сначала отвяжи их от столбика на пристани. Течение относит нас от берега, так что нам особо не придется ничего делать.


М. Рикерт живет и работает в северной части Нью-Йорка. Выпустив в 1999 году свой первый рассказ «Девушка, поедавшая бабочек» («The Girl Who Ate Butterflies»), она стала желанным гостем «The Magazine of Fantasy & Science Fiction». В 2005 году ее рассказ «Хлеб и бомбы» («Bread and Bombs») вошел в сборник «The Year’s Best Fantazy and Horror». Ее произведения были опубликованы в сериях «Webzine Ideomancer» и «Rabid Transit».
В последующем году издательство «Golden Gryphon Press» опубликовало дебютный сборник рассказов Рикерт под названием «Карта снов» («Мар of Dreams»). «Холодные огни», завораживающая сказка о любви в зимнюю стужу, были напечатаны как раз к зиме в сборнике «Фэнтези и фантастика».


Было так холодно, что с карнизов угрожающе свисали сосульки, похожие на ледяные кинжалы. На солнце они отламывались и вонзались в сугроб, а на следующее утро появлялись снова. Магазины по продаже мотосаней и прокату лыжных принадлежностей, переполненные до блеска начищенными снегоходами, шлемами, лыжными палками, вязаными шерстяными шапками и украшенными звездочками рукавицами, теплыми куртками и разноцветными ботинками, застыли в ожидании рождественских сугробов. Все были уверены, что хороший снег — это единственное, что необходимо для удачного зимнего сезона, до тех самых пор, пока наконец не наступала суровая реальность. Тогда рабочие принимались есть попкорн или сидеть дни напролет за картами, потому что было так холодно, что никому и в голову не приходило пройтись по магазинам, а тем более покататься на мотосанях. Машины никак не заводились, только глухо кашляли и фыркали, оставаясь при этом совершенно неподвижными. Автомобилисты звонили в «Трипл Эй», и в итоге линия оказывалась так переполнена, что им приходилось переключать звонки на компанию грузового автотранспорта в Пенсильвании, где женщина очень расстроенным голосом отвечала на звонки таким кратким предложением, что человек на другом конце провода вешал трубку и принимался названивать снова.

Наконец, маркиз Чирчелло, в течение десяти или одиннадцати лет фактически занимавший при короле пост, только что ему предоставленный, был из тех, кого короли называют хорошим слугой, ибо без возражений подчинялся любым приказам, сколь бы нелепы они ни были; маркиз принадлежал к той породе людей, кого называют придворными и кого будущее не назовет вовсе; напрасно было бы искать его следов в событиях того времени: его подпись можно увидеть только под подписью короля.

Так и произошло. Лодку подхватило течение, двигатель работал на холостых оборотах. Когда «Забава» оказалась на расстоянии вытянутой руки от пристани, Уильям слегка развернул ее, и они медленно отплыли от берега.

Было так холодно, что собаки, высунувшись было на улицу, немедленно принимались лаем призывать хозяев впустить их обратно в дом; снег пушистой шалью накрывал несчастных владельцев домашних животных, выгуливавших на поводке своих питомцев, в то время как запорошенная снегом собака поднимала заледеневшую лапу, прыгая в своеобразном ирландском танце и кружась, как это обычно делают собаки, пыталась найти наилучшее место для справления своих потребностей и в то же время высоко подкидывая лапы, чтобы не примерзнуть к земле.

Было так холодно, что птицы кусками льда падали с неба, и лишь их маленькие глаза оставались живыми и теплыми. Они смотрели на солнце так, словно старались постигнуть причину его страшного предательства.

– Тебя послушать, так все очень просто, – заметил Аполлон.

Единственный человек, который в подобных обстоятельствах мог бы дать хороший совет и уже неоднократно давал их королю, был кардинал Руффо. Его смелый ум, изобретательный и находчивый, был из тех, к чьей помощи короли могут прибегать в любых обстоятельствах. Фердинанд это знал и не раз по собственному почину обращался к нему.

В ту ночь столько льда скопилось на линиях электропередачи, что они не могли более выносить такую нагрузку, и целый штат погрузился во тьму, а в течение часа та же судьба постигла и телефонные линии. Многим людям последующая ночь принесла лишь несчастья, но у этой пары была теплая печь. Пламя, обнимая дрова, испаряло из них влагу, заставляло потрескивать березу и изгоняло морозный воздух, заставлявший людей даже в доме носить пальто и шарфы, которые они сняли, когда воздух наконец прогрелся. В такую ночь хорошо греться сготовленным на чугунной печи супом, наполняющим весь дом ароматом розмарина и запахом лука. Чудесно пить вино — бутылку красного они купили в свой медовый месяц и хранили для особого случая. Можно сидеть на полу у печки, подложив под спину диванные подушки, смотреть на язычки пламени в волнах жара, пока дом потрескивает и постанывает под грузом крыши, покрытой толстой коркой льда. Но эти двое решили рассказывать истории, те истории, которые только смесь холода и огня, ветра и молчаливой темноты могла вынудить их рассказать.

Уильям оглянулся и тихонько рассмеялся.

Но кардинал упорно отвечал ему одними и теми же словами: «Перенесите восстание против революции в Калабрию и поставьте во главе герцога Калабрийского».

— Ты же знаешь, что мое детство прошло на острове, — начала она. — Я уже рассказывала тебе о запахе соли, и о том, как он до сих пор наполняет ароматом моря мое дыхание, о том, что звук воды в ванной может заставить меня рыдать. Ты знаешь, как перед тем, как птицы камнем падают с неба, их черные при обычном свете крылья становятся белыми, и как обычные звуки, издаваемые металлом, цепью, что тащит машина, лязг, с которым тяжелая кастрюля закрывается крышкой, становятся для меня звуками судов и лодок, покидающих гавань. Я уже рассказывала все это. Тебе стоит узнать еще кое-что. Мои предки были пиратами. Мы не были порядочными людьми, и все, чем владели, было украдено. Даже то, чем являлись сами. Мои волосы, например, эти белокурые локоны, не принадлежали никому из родственников, все они были черноволосыми и смуглыми, а достались от молодой женщины, которую мой прапрадедушка привез домой, чтобы у его жены была служанка. Но пленница оказалась совершенно бесполезной на кухне, хотя и обнаружила неслыханную страсть ко всему, связанному с земляникой, как ты понимаешь, к тем самым ягодам, которые я поедаю весь их короткий сезон. Боже, как чудесен их вкус, напоенный летом, вкус моей юности!

– Ты не забыл, что я не умею врать? Иди сюда.

Первую половину совета король готов был принять, но вторая казалась ему совершенно негодной.

Теперь, когда я сказала тебе это, могу рассказать и все остальное. Эта белокурая девица в доме моего прапрадедушки, которая не могла ни шить, ни готовить, ни работать в саду, но которая любила землянику так, словно та давала ей жизнь, стала удивительно сведущей в распознавании любого, даже немного подпорченного фрукта. Она до последней ягодки проверяла все чаши, которые моя прапрабабушка приносила из сада, и выбрасывала те, что были слишком разбухшими или со слишком твердыми семечками, собакам, которые жадно их поедали, а затем падали, тяжело дыша, у ее ног и становились никуда не годными охотниками, так тяжела была в них сладость. Лишь отборные ягоды оставались в белой чаше, и их она съедала с таким наслаждением и так причмокивала губами и языком, что прапрадедушка, увидевший ее однажды за поеданием ягод, сначала бездумно, а потом и намеренно, сидя на солнце за кухонным столом и посасывая землянику, повелел всем пиратам красть как можно больше этих красных ягод. Он выторговывал их без всякой меры до тех самых пор, пока не превратился во всеобщее посмешище, а вся семья не разорилась.

Аполлон подошел к нему и увидел планшет возле рычагов управления. Уильям убрал руку с дросселя и прикоснулся пальцем к экрану, тут же включился видеоролик, заиграла дурацкая музыка, и появилась женщина в рубашке в черно-белую полоску.

Герцог Калабрийский был достойный сын своего отца: он испытывал ужас перед любым политическим средством, способным подвергнуть риску его драгоценное существование. Он никогда не имел желания ехать в Калабрию из страха заболеть там лихорадкой, как бы король на этом не настаивал. Однако королю уж наверняка не удалось бы ничего добиться, если бы принцу угрожала не только лихорадка, но и ружейная пуля.

Но даже этого было недостаточно, чтобы привести моего прапрадедушку в чувство, и он сделал единственное, что еще не было сделано на тот день и что, конечно же, не сделал бы ни один пират, который мог взять любую понравившуюся ему девушку, — он развелся с моей прапрабабушкой и женился на земляничной девице. Говорят, что она пришла на свою свадьбу в венке из веточек земляники и держала в руках земляничный букет, с которого даже во время священной церемонии не переставала поедать красные ягоды столь жадно, что, даже когда пришло время дать свое согласие, она смогла лишь кивнуть и улыбнуться ярко-красными губами цвета греха. Земляничный сезон очень короток. Рассказывают, что в иное время года она становилась бледной и слабой. Прапрадедушка отправился бороздить морские просторы, вдоволь вкусил приключений, захватывал множество судов, где проходил мимо золота и сундуков с драгоценностями, скользил взглядом по самым красивым в мире женщинам (а позднее, когда опасность проходила, те же самые женщины смотрелись в зеркала и видели, что красота исчезла), вместо всего этого жадно рвался на кухню и вместо сокровищ увозил ягоды. Стали поговаривать, что он слегка тронулся умом.

– Добро пожаловать и поздравляю вас с тем, что вы входите в чудесный мир лодок, – сказала она. – Я на-учу вас, что вы должны сделать, чтобы отойти от причала. Сначала убедитесь…

Поэтому, заранее сознавая бесполезность такого предложения, Фердинанд даже не заикался об этом проекте.

Тем временем жители стали подозревать, что обожавшая землянику девица была ведьмой. Она не понимала всей тяжести своего положения и продолжала приходить в дом моей прапрабабушки, да так, словно та была ее собственной матерью, а не женщиной, чьего мужа она украла. Говорят, что прапрабабушка спускала на нее собак, но когда те видели белые локоны и ощущали исходящий от девицы аромат земляники, то лизали ей руки и ноги и провожали ее к дому. Их языки свисали из пастей, и они упорно скалились на прапрабабушку, которая с ледяным видом поворачивалась спиной к девице. Последняя же была безмерно наивной или же дьявольски хитрой и, ничего не замечая, щебетала о долгих поездках своего мужа, об одиноком доме на холме, об ужасах предстоящей зимы. Вся эта болтовня никак не действовала на прабабушку до тех самых пор, пока, как говорят жители, колдовство не набрало полную силу, и тогда люди увидели, как они с прапрабабушкой вместе отправились к скалистым холмам, чтобы проводить дни так же счастливо, как если бы они были матерью и дочерью или двумя старыми подругами. Может быть, на том все и закончилось бы, увяли слухи и пересуды, и люди забыли бы о том, как странным образом округлились талии обеих женщин, если бы не шокирующая новость о том, что они обе носили ребенка от прапрадедушки. Одни говорили, что это было странным совпадением, другие считали такую странность трюком.

Уильям прикоснулся пальцем к экрану, и женщина замолчала на полуслове.

Корабль прапрадедушки не вернулся вместе с остальными пиратскими шхунами, и другие пиратские жены не выказывали земляничной ведьме никакого сочувствия. Прапрадедушка был известным морским волком, поэтому, по общему мнению, он не мог утопить, разбить свое судно, послушавшись колдовского зова сирен, а просто бросил свою жену-ведьму.

Итак, совет разошелся, ничего не решив, под предлогом, что полученных сведений о положении дел в Неаполе недостаточно и следует подождать новых.

Всю ту зиму у первой и второй жен прапрадедушки росли подозрительно одинаковые животы, как будто соизмеряясь друг с другом и придерживаясь одинакового объема. В конце концов земляничная жена перестала заботиться об очаге и доме и научилась печь хлеб, который, как сказала прапрабабушка, было бы удачнее назвать крекером, и готовить суп, который пах слишком… спело, но, похоже, очень нравился собакам. За это время волосы прапрабабушки стали кудрявыми, а ее губы, которые всегда казались лишившимся мачты кораблем, бросившим якорь в бухте ее лица, стали по форме напоминать землянику. К весне, когда обеих женщин увидели вместе, животы уже пропали, и в руках у них был лысый голубоглазый младенец. Их часто путали, принимая за сестер, и сами жители порой не могли разобрать, кто из них был ведьмой, а кто — околдованной.

– Я сюда приехал около полудня, – сказал он, – и все это время учился управлять лодкой.

Между тем положение было ясно и яснее стать уже не могло.

Примерно в это время, как раз в разгар вспыхнувших среди жителей споров о том, когда лучше всего сжечь ведьму (решили, что после того, как ребенок, чье происхождение оставалось непонятным, будет отнят от груди), возвратился прапрадедушка и привез с собой корабль, доверху наполненный земляникой. Запах ее был таким тяжелым, что заставлял собак сходить с ума. Прапрадедушка земляникой свел с ума жителей, а затем, когда их страсть к ягодам возросла до невероятных размеров, прекратил их кормить и стал обменивать землянику на золото, — то был план, который нашептали ему две его жены, пока он держал на руках младенца, сосавшего землянику так, как другие дети — материнскую грудь.

Вот так прапрадедушка заработал приличное состояние и построил замок, очертаниями похожий на корабль, заросший виноградными лозами, с комнатой в самом конце, подальше от моря, которую сделал полностью из стекла и круглый год хранил там землянику. Он жил там с двумя женами и ребенком — девочкой, поэтому никто не знает, кто же был матерью в нашем роду.

– Спасибо, – тихо проговорил Аполлон. – Правда, я тебе очень благодарен.

Французы стали хозяевами Неаполя, была провозглашена Партенопейская республика, и временное правительство послало своих эмиссаров в провинции, чтобы провести их переустройство на демократический лад.

Конечно же, она не осталась навсегда и однажды ночью ушла, слишком жестокая и бессердечная, чтобы объяснить свой уход. Прапрадедушка выкрикивал ее имя часами, так, словно она просто потерялась, пока наконец не пал на стеклянный пол в земляничной комнате, давя ягоды своим мощным телом и катаясь в соке, словно раненое животное. Его жена нашла его и отмыла в горячей ванне. Они снова научились жить вместе без земляничной ведьмы. Люди, которые не знали об их истории, часто говорили, что они похожи на двух влюбленных. Жители деревни настаивали, что оба они прокляты, и их жизнь подобна огонькам свечи, зажженным на окне в ожидании возвращения ведьмы. Конечно же, она так и не пришла.

Так как совету хотелось придать себе внушительный вид, раз уж ничего другого сделать не удавалось, решили собираться во все последующие дни.

Уильям отмахнулся от его слов, смущенно и одновременно с гордостью, и направил шлюп в сторону Хэммонд-Крик. Чтобы попасть в Ист-Ривер, им предстояло миновать морской колледж государственного Нью-Йоркского университета, находившийся на оконечности Бронкса, затем, обогнув его, вернуться назад и проплыть под мостом Трогс-Нек. У них за спиной постепенно гасли огни Бронкса, и вдалеке появилась темная тень Лонг-Айленда. Аполлон посмотрел в его сторону, ему показалось, что он заметил вспыхнувший на короткое мгновение зеленый огонек, но он отвернулся, решив, что он ему привиделся. Звук работающего мотора уносился в огромное темное небо.

Снаружи, в ночи, было так холодно, что даже луна казалась промороженной насквозь. Она отбрасывала ледяной свет на их бледный двор. Мужчина изучал лицо любимой, освещенное мертвенным светом, как если бы видел впервые, открывая что-то новое, что-то, чего не замечал все те семь лет, на протяжении которых они были вместе. Что-то в сочетании лунного света и отблесков огня странным образом делало ее похожей на ожившую статую. Она улыбнулась ему и тряхнула волосами.

И однако, как мы сейчас увидим, совет не напрасно рассчитывал на получение свежих известий: уже на следующий день пришла новость, которой никто не ожидал.

– Мы еще можем повернуть назад, – сказал Уильям, и его слова прозвучали так, будто он надеялся, что Аполлон согласится.

— Ну, вот я и рассказала тебе эту историю, чтобы объяснить: если когда-либо ты проснешься и обнаружишь мое исчезновение, причина его не в том, что я разлюбила тебя. Это все проклятая кровь земляничной ведьмы, не знающей покоя.

— А что стало с ней?

Его светлость наследный принц высадился в Калабрии — его узнали в Бриндизи и Таранто — и поднял восстание на юге полуострова.

Аполлон промолчал, другого ответа Уильяму не требовалось, и они поплыли дальше. Аполлон тем временем поднял вверх левую руку с красной ниткой на среднем пальце и обручальным кольцом на соседнем, дважды повернул кольцо, резко сдернул его и небрежно бросил в реку. Теперь только красная нитка говорила о том, что он когда-то давал клятву верности.

— О, этого никто не знает. Одни говорят, что у нее был любовник, пират из соседней бухты, и они уплыли вместе, бороздя моря в поисках земляники. Другие уверены, что она была заколдованной русалкой и вернулась назад в море. Кто-то рассказывает, что она уехала в Америку и там была сожжена на костре.

— И что, как ты думаешь, случилось на самом деле?

Услышав эту новость, объявленную официально маркизом Чирчелло, который узнал ее от курьера, прибывшего в этот день из Реджо, члены совета переглянулись с удивлением, а король расхохотался.

Она откинулась назад и, закрыв глаза, вздохнула.

Глава 52

— Я думаю, она все еще жива, — прошептала она наконец. — Своей ненасытностью разбивает мужские сердца.

Нельсон, понимая значение такого рода события, поскольку ему свойственно было давать подобные советы и действовать подобным образом, заметил, что принц покинул Палермо неделю тому назад, собираясь отправиться в замок Фаворита, что всю эту неделю его не видели и, возможно, что, не говоря никому ни слова, но движимый мужественным порывом, он задумал и привел в исполнение предприятие, которое ему так хорошо удалось.

Он изучал ее, неподвижную ледяную статую, объятую отблесками огня.

Мост Трогс-Нек, сиявший, точно яркое созвездие или ослепительное божество, появился перед ними, и Аполлон с Уильямом одновременно затаили дыхание, глядя, как он постепенно к ним приближается. Уильям приглушил двигатель, а Аполлон вдруг понял, почему древние люди, охваченные трепетом и ужасом, останавливались перед горами и ледниками, вытянув вверх шею, пытаясь их рассмотреть, но одновременно зная, что им дано увидеть только часть, и не больше. Аполлона наполнило благоговение, он опустил голову и поднял ее, только когда они проплыли под мостом, и Уильям снова включил двигатель на полные обороты.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, так и не открыв глаза, и голос ее был удивительно далеким. Блеснули ли слезинки в уголках ее глаз?

На этот раз король пожал плечами.

Он отвернулся и прочистил горло.

– Позволь задать тебе вопрос, – сказал Уильям. Ветер разметал его волосы, и Аполлон увидел блестящие глаза. – Ты кому-нибудь говорил о наших планах?

– Я сказал Патрису, что ты обещал найти для меня лодку, – признался Аполлон.

– Тогда ты должен взглянуть на это, – сказал Уильям.

Продолжая держаться одной рукой за штурвал, он снова прикоснулся пальцем к экрану планшета, который начал медленно загружаться. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, на Ист-Ривер покрытие сотовой связи оставляло желать лучшего. В конце концов открылось приложение со страничкой малыша Брайана.

Значит, Уильям про нее знает. Интересно, с каких пор?

Уильям принялся листать записи.

– Вот, – сказал он, показывая на новый пост.

«Соблюдай осторожность на открытой воде! Мы очень хотим, чтобы ты вернулся домой в целости и сохранности».

Это написал Гарри Зеленые Волосы.

– Патрис? – прошептал Аполлон.

– И вот еще что, – продолжал Уильям.

Просто картинка, без слов. Тонущий громадный корабль. «Титаник». Этот пост оставил Детсад.

– Ты поделился информацией с другом, – сказал Уильям, показав на запись, сделанную Гарри Зеленые Волосы. – Кто-то чужой ее узнал и решил тебя напугать. Я уверен, что мистер Грин хотел только поддержать, но любой, кто зайдет на страницу, увидит его пост. – Он показал на картинку с тонущим кораблем. – Я здесь с тобой, и у меня вполне эгоистичная причина показать ее тебе. Нам следует соблюдать осторожность. Наш секрет раскрыт. Вампиры не смогут войти в твой дом до тех пор, пока ты их не пригласишь. Писать что-то онлайн – все равно что открыть дверь своего дома, чтобы впустить любое ночное существо внутрь.



Остров Райкерс становится невероятно красивым после захода солнца. В нью-йоркском тюремном комплексе, который занимает 413 акров земли и вмещает около двенадцати тысяч осужденных преступников, по ночам гасят свет, и тогда функционирует только одно здание, где принимают новых заключенных.

Аполлон помнил, как в девять часов выключали свет и все должны были отправляться по своим койкам, однако никто не спал. Он ожидал, что это место увидит его, как-то почувствует, точно пес, учуявший старую жертву. Он не сводил глаз с силуэта острова, когда они проплывали мимо, но все равно пропустил бы его, если бы не единственное освещенное здание, из-за которого остров окутывало слабое призрачное сияние. Аполлона охватило странное ощущение, когда он смотрел на него со стороны всего лишь через две недели после того, как его оттуда выпустили. Они подплыли ближе, и он услышал крики заключенных, но они находились так далеко, что слова сливались в один потерянный вопль, плывущий над рекой.

Теперь поверхность воды стала плотной, точно ледяная корка, холодный ветер носился над рекой, и спрятаться от него в маленькой лодке было негде. Они еще какое-то время куда-то плыли, но Аполлон уже не мог сказать, как долго. Он пониже натянул шапку и сгорбился на скамье у кормы, откуда наблюдал за Уильямом, который стоял у штурвала.

Значит, Гарри Зеленые Волосы – это Патрис Грин. Он говорил, что ему нравится проклятая страница, но никогда не упоминал, что сам ее создал. Вне всякого сомнения, Патрис предложит какое-нибудь изощренное объяснение, но Аполлон подумал, что ему нет до него дела. У всех имеются собственные причины. И у всех есть другая личина.

– Вон там остров! – крикнул Уильям, стараясь перекрыть рев мотора и немного сбрасывая обороты. – Я изучил здешнюю обстановку, но, мне кажется, про этот я ничего не читал.

— Ладно, хорошо, вот моя история. Какое-то время я работал в Касторе, близ Рима, в маленьком местном музее изобразительного искусства. У меня не было достаточной квалификации, чтобы работать там, но, по-видимому, я был самым квалифицированным из всех девятисот пятидесяти четырех жителей Кастора. Правда-правда, я тебя не разыгрываю. Это и в самом деле была милая маленькая коллекция. Большинство жителей, по крайней мере хоть однажды, да приходили посмотреть картины, но, по-моему, они так же интересовались коврами, светильниками и количеством рыбы в реке, как и работами старых мастеров. И, конечно же, музей никогда не испытывал такого наплыва людей, как на бейсбольное поле или зал для боулинга за городом.

Странно называть кусок земли не больше ста футов, ну, может, двухсот – груда камней, пара кустов и сооружение, похожее на скромную радиовышку из металла, – островом.

Уильям наклонился поближе к планшету.

А случилось следующее. В тысяча девятьсот тридцатом году Эмиль Кастор, сколотивший состояние на продаже сладких леденцов от кашля, решил построить рыбацкий домик. Он купил живописный участок, поросший лесом, на окраине того, что впоследствии стало маленьким селением, и построил свою «хижину»: милый домик на шесть спален, три ванны, с четырьмя каминами и громадными окнами с обратной стороны дома, смотревшими на реку. Даже несмотря на то что ко времени моего приезда в Касторе жила почти тысяча человек, к реке на водопой продолжали приходить олени.

– Должно быть, это У-Тан. Остров искусственный. Представляешь, его назвали в честь бирманца, генерального секретаря ООН. Дай-ка я посмотрю, что тут еще написано.

Перед самой своей смертью в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Эмиль Кастор написал в своем завещании, что дом надлежит превратить в музей для хранения его частной коллекции. Все свое состояние он завещал направить на выполнение этого проекта. Конечно же, его родственники — сестра, несколько старых двоюродных братьев и сестер, племянниц и племянников — годами оспаривали это решение, но мистер Кастор был непреклонным человеком, а законность завещания — непробиваемой, как скала. Чего никак не могла понять его семья, — кроме того, конечно, что они считали это актом неимоверной жестокости с его стороны, — так это того, откуда же взялась такая любовь к искусству. Ведь это был тот самый мистер Кастор, который всю жизнь увлекался охотой, рыбалкой, слыл этаким дамским угодником (хотя так и не женился), курил сигары (которые перемежал с лимонными конфетами от кашля) и построил свое маленькое состояние на своем «мужском подходе», как написала в одном из своих писем его сестра.

Кухня разделялась пополам стеной — уродливым сооружением, приходившимся одной своей стороной как раз на середину того, что когда-то было огромным чудесным окном, выходящим на реку. Принявший такое решение и столь убого воплотивший его в жизнь, без всякого сомнения, не был ценителем архитектуры. Несуразная постройка была настоящим оскорблением чистоты этого места. То, что осталось от изначальной комнаты, превратилось в обыкновенную кухню: холодильник, печь, большая раковина, мраморные поверхности, пол, отделанный мозаикой из черепицы; рядом с оставшимся куском огромного окна было прорублено маленькое окошко из цветного стекла в стиле Шагала. Несмотря на переделки, комната все еще была прекрасна, а искусно продуманная кухня оказалась очень удобной для нашего малочисленного персонала.

Вторая часть кухни теперь была полностью отгорожена. Свет, лившийся из громадного окна, был слишком ярким, чтобы хранить в комнате любые произведения искусства. Само помещение походило на своеобразный чулан необычайно больших размеров. Когда я наконец смог туда попасть, в нем царил настоящий хаос.

Аполлону совсем не хотелось слушать, как Уильям читает вслух статью из Википедии. Для него имело значение только то, что Эмму он тут не найдет. Даже глубокой ночью, в темноте, это не вызывало сомнений, поскольку спрятаться здесь было негде, кроме двух жалких кустов.

Первое, что я сделал, — это разобрал все хранившиеся там ветхие коробки со старомодными буклетами и древними канцелярскими принадлежностями, упаковки старой туалетной бумаги и несколько свертков с давнишними фотографиями Кастора, которые отнес в свой офис, чтобы составить каталог и должным образом обработать. Где-то после недели такой работы я нашел рисунки, несколько коробок с холстами, разрисованными рукой любителя и выполненными плохо, практически на школьном уровне, но лишенными милой детской причудливости. Все они изображали одну и ту же женщину. Я спросил Дарлен, которая тогда присматривала за книгами, занималась продажей билетов и по совместительству была шкатулкой с городскими сплетнями, что она думает о найденном собрании.

— Должно быть, это работа мистера Кастора, — сказала она.

– Давай поплывем дальше, – сказал он.

— Я и не знал, что он рисовал.

— Ну, на самом деле, как видите, так оно и было. Говорят, что он здесь стал любителем живописи. Они все такие?

– Что это? – спросил Уильям. – О, да. Да.

— Почти все.

— Стоило заниматься леденцами от кашля, — произнесла она. И это сказала женщина, которая уверяла меня в своем абсолютном восторге от созерцания знаменитой склеенной и помещенной в рамку картины-загадки в одном ресторанчике в соседнем городке.

Он включил двигатель на полные обороты, и они помчались вперед.