Они присели на кожаный диван в гостиной. Комната была загромождена мебелью. Кроме дивана, там стояли три кресла, старинный шифоньер, телевизор, стойки с цветами и книжный шкаф. На подоконниках теснились цветочные горшки, а все горизонтальные поверхности были заставлены стеклянными фигурками в разных стилях. Но кое-что общее у них имелось: всё это были животные. Собаки, кошки, ёжики, белки, коровы, лошади, свиньи, верблюды, птицы. Фигурки всех цветов, размеров и в разнообразных позах заполняли собой столы и скамейки, подоконники и полки.

— Вы коллекционируете животных? — спросила Карин и сразу же поняла, что сморозила глупость.

Морщинистое лицо женщины просияло.

— Да, уже много лет. Сейчас у меня шестьсот двадцать семь штук, — гордо заявила мать подозреваемого. — Так что вы хотели?

— К сожалению, у нас печальные новости, — наклонившись вперёд, начал Витберг.

— Друг вашего сына найден мёртвым, и мы подозреваем, что его убили. Его имя — Хенри Дальстрём.

— Святые небеса, Хенри?! Хенри убили? — побледнев, переспросила женщина.

— К сожалению, так оно и есть. Преступник ещё на свободе, поэтому мы допрашиваем всех, кто был знаком с Хенри. Знаете ли вы, где сейчас Бенгт?

— Нет, он сегодня не ночевал дома.

— А где?

— Этого я не знаю.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросила Карин.

— Вчера вечером. Он ненадолго заглянул домой. Я была в подвале, вешала бельё, поэтому мы даже не увиделись. Так, поговорили через лестницу. Сегодня утром он позвонил и сказал, что несколько дней погостит у друга.

— Вот как. У какого друга?

— Он не сказал.

— Он не оставил вам номер телефона?

— Нет. Он взрослый мальчик. Я решила, что он у какой-нибудь женщины.

— А почему вы так подумали?

— Ну, он говорил таким загадочным тоном. Обычно он прямо говорит, где будет ночевать.

— Он звонил вам на домашний или на мобильный?

— На домашний.

— А у вас нет определителя номера?

— Вообще-то, есть.

Она встала, вышла в прихожую и, вернувшись через минуту, сообщила:

— Ничего не вышло, наверное, звонили с закрытого номера.

— А у него есть мобильный?

Дорис Юнсон замерла в дверях и внимательно посмотрела на полицейских:

— Прежде чем дальше отвечать на ваши вопросы, я хочу знать, что произошло. Я тоже была знакома с Хенри. Расскажите, как это случилось.

— Да-да, конечно, — пробормотал Витберг, явно под впечатлением от поведения женщины.

Карин обратила внимание, что он обращался к ней подчёркнуто вежливо.

— Вчера Бенгт и местный консьерж обнаружили его тело в фотолаборатории в подвале дома, где он проживал. Его убили, вдаваться в детали совершения убийства я не имею права. Когда консьерж ушёл, чтобы вызвать полицию, Бенгт исчез и больше там не появлялся. Поэтому нам крайне важно как можно скорее пообщаться с ним.

— Ну конечно, он испугался.

— Вполне возможно, но, если мы хотим задержать преступника, мы должны поговорить со всеми, кто мог заметить что-то необычное или кто готов рассказать о том, чем занимался Хенри в дни перед убийством. Вы точно не знаете, где мы можем найти Бенгта?

— Да у него же столько знакомых. Я, конечно, могу позвонить-поспрашивать…

— А когда вы видели Бенгта последний раз? Я имею в виду, именно видели? — вмешалась Карин.

— Дайте вспомнить, то есть до вчерашнего вечера… Вчера, около полудня. Он, как всегда, поздно встал, где-то около одиннадцати. Поэтому я обедала, а он как раз сел завтракать. Позавтракал и ушёл. Куда — не сказал.

— А в каком он был настроении?

— Да как обычно. Ничего странного.

— Вы не знаете, за последнее время у него ничего не случилось?

Дорис Юнсон ответила, теребя подол платья:

— Не-е-ет… — И тут она всплеснула руками и воскликнула: — Ну как же! Хенри же сорвал джекпот на ипподроме! Он единственный поставил на победителя забега класса V5 и выиграл кучу денег. По-моему, тысяч восемьдесят. Бенгт на днях рассказывал.

Карин и Витберг с удивлением посмотрели на неё.

— Когда это произошло?

— Не в это воскресенье, значит, в прошлое. Да, точно, они как раз тогда ходили на ипподром.

— И Хенри выиграл восемьдесят тысяч. А вы не знаете, как он поступил с деньгами?

— Ну, наверное, выпить купил. Часть небось сразу пропили. У них же как только деньги появляются, сразу надо всех угостить.

— А с кем ещё он близко общался?

— Есть ещё один парень, Кьелле, вот с ним. И ещё две бабы, Моника и Гунсан. Ну, то есть, вообще-то, её зовут Гун.

— Фамилии?

Она отрицательно покачала головой.

— Где проживают?

— Не знаю, но где-то в городе. А, ещё у них там есть какой-то Эрьян, недавно переехал сюда. Бенгт как-то о нём рассказывал. По-моему, он живёт на Стюрмансгатан.

Дорис пообещала сразу же сообщить, если от сына будут какие-то новости, и полицейские ушли.

Выигрыш на ипподроме. Что ж, теперь с мотивом убийства всё ясно.





Кнутас взял с собой на работу обед — датские сэндвичи. Недавно из Дании приезжал тесть и привёз в подарок кучу гостинцев. Комиссар выложил на стол три сэндвича из тёмного ржаного хлеба с разными начинками: с сёмгой, копчёным мясом и с креветками. Дополняла пиршество бутылка ледяного пива.

Пообедать спокойно ему не дали: раздался стук в дверь и в кабинет заглянул Норби:

— Можно тебя отвлечь на минутку?

— Конечно.

Двухметровому Норби каким-то чудом удалось уместиться на одном из стульев для посетителей.

— Я разговаривал с соседями убитого, и один из них рассказал кое-что любопытное.

— Выкладывай.

— Анна Ларсон, пожилая дама из квартиры этажом выше. В понедельник вечером, около половины одиннадцатого, она услышала, что Дальстрём вышел на лестницу. Он надел старые тапочки, которые как-то по-особому шаркают.

— А как она могла услышать это с другого этажа? — спросил Кнутас, нахмурив брови.

— Вопрос, конечно, интересный: дело в том, что у её кошки начался понос.

— И что?

— Живёт Анна Ларсон одна, балкона у неё нет. Только она собралась ложиться спать, как кошка возьми и нагадь прямо на пол. Воняло так жутко, что она не могла до утра оставить пакет с какашками в квартире. А дама уже надела пижаму и постеснялась выходить на площадку к мусоропроводу: вдруг кто-то из соседей увидит? Поэтому она решила просто выставить пакет за дверь. Подумала, что если завтра рано утром сходит и выкинет, то никто ничего и не заметит.

— Ну, дальше, — нетерпеливо перебил его Кнутас.

Норби имел привычку рассказывать обо всём в таких подробностях, что иногда просто сводил комиссара с ума.

— Ну так вот. Она открыла дверь и услышала, что Дальстрём вышел из квартиры в своих старых тапочках, запер дверь и спустился в подвал.

— О’кей, — процедил Кнутас, постучав трубкой о стол.

— Госпожа Ларсон об этом уже и думать забыла, легла спать и заснула. Посреди ночи просыпается оттого, что кошка орёт. Нагадила на пол прямо в спальне. У кошки, то есть, сильное расстройство желудка.

Комиссар промычал что-то нечленораздельное.

— Она встаёт, прибирается, и вот у неё в руках оказывается ещё один пакет с кошачьим дерьмом, который необходимо срочно выставить за дверь. Она открывает дверь и слышит, как кто-то входит в подъезд и останавливается у двери Дальстрёма. Но это не Дальстрём — не слышно шарканья тапочек — у человека на ногах обычная обувь. Ей становится любопытно, она прислушивается. Неизвестный не звонит, но дверь открывается, и он заходит в квартиру. Никаких голосов при этом госпожа Ларсон не слышит.

Здесь Кнутас почувствовал интерес. Он застыл с трубкой в руке:

— Дальше?

— А дальше — тишина. Ни звука.

— Как ей показалось, кто-то открыл неизвестному дверь изнутри или он отпер дверь сам?

— Ей показалось, что сам.

— А почему она раньше об этом молчала?

— Её допрашивали в тот день, когда нашли тело Дальстрёма. Для неё это был серьёзный стресс, допрашивали её впопыхах, поэтому она просто сказала, что слышала, как тот спустился в подвал. Потом я вспомнил об этом и подумал: а почему она так в этом уверена? Ну и решил допросить её ещё раз.

— Отличная работа, — похвалил его Кнутас. — Возможно, незнакомец и есть убийца, а может, просто сам Дальстрём вышел из квартиры ещё раз. Это ведь произошло через несколько часов?

— Судя по всему, но вряд ли он вышел ещё раз, маловероятно, как считаешь?

— Возможно. Дама больше ничего не заметила, после того как мужчина зашёл в квартиру?

— Нет, она легла в постель и заснула.

— Ладно. Вопрос, был ли у незнакомца ключ… если в квартиру, конечно, входил не сам Дальстрём.

— Замок не пытались взломать.

— Возможно, кто-то из его знакомых.

— Похоже на то.





Следственная группа вновь собралась после обеда. Сначала Карин и Витберг рассказали о встрече с Дорис Юнсон и о выигрыше Дальстрёма.

— Теперь, по крайней мере, у нас есть мотив, — закончила рассказ Карин.

— Тогда понятно, почему в квартире всё перевёрнуто вверх дном, — заметил Кнутас. — Очевидно, убийца знал о выигрыше.

— Денег мы так и не обнаружили, — добавил Сульман, — вероятно, убийца нашёл то, что искал.

— Бенгт Юнсон — самый подходящий кандидат. Думаю, стоит объявить его в розыск, — предположила Карин.

— Поскольку речь идёт об убийстве, возражений не имею. — Кнутас повернулся к Норби и продолжил: — У нас появились новые свидетельские показания.

Коллега повторил свой рассказ об Анне Ларсон и её кошке, страдающей расстройством желудка.

— Ох ты! — воскликнул Витберг. — Значит, у убийцы был ключ. Ещё одно очко против Юнсона.

— Это ещё почему? — возмутилась Карин. — Убийца мог с тем же успехом разделаться с Дальстрёмом, забрать ключи и подняться в квартиру.

— Или вскрыть замок, — вставил Сульман. — У Дальстрёма стоит самый примитивный замок. Опытный взломщик с таким справится на раз, никто ничего и не заметит. При первом осмотре мы не обнаружили никаких признаков взлома, но можно проверить ещё разок.

— Согласен с Витбергом, — вступил в дискуссию Норби. — Думаю, это Бенгт Юнсон. Ближайший друг Дальстрёма, у него вполне могли быть ключи от его квартиры. Если, конечно, Дальстрёму не приспичило ещё раз выйти из квартиры посреди ночи. Надев обычную обувь.

— Всё возможно. Но если это и правда Бенни, зачем тогда ему идти к консьержу? — с сомнением в голосе возразила Карин.

— Чтобы отвести от себя подозрения, конечно, — отрезал Норби.

— Если соседка ничего не напутала, Дальстрём был ещё жив через сутки после скачек и вечеринки у него дома, — рассуждал вслух Кнутас. — Значит, убили его не по пьянке. Вероятно, убийство произошло поздним вечером в понедельник или в ночь с понедельника на вторник. Более точное время смерти мы узнаем, когда получим данные судмедэкспертизы.

— Кстати, поступили интересные сведения ещё от одного свидетеля, — добавил Норби. — Сегодня я снова поговорил с соседями. В одной квартире никого не оказалось дома, и хозяйка перезвонила мне позже.

— Так?

Кнутас приготовился выслушать ещё один скрупулёзный отчёт.

— Девушка учится в старших классах в Сэвэскулан. Она тоже слышала, как кто-то ходил по лестнице поздно вечером в понедельник. Его зовут Арне Хаукас, проживает в квартире напротив, то есть на одном этаже с Дальстрёмом. Работает учителем физкультуры, а по вечерам регулярно совершает пробежку. Обычно бегает около восьми, но в понедельник вечером она услышала, что он вышел из квартиры около одиннадцати. Девушка увидела его в окно.

— Неужели? А откуда такая уверенность в дне недели и времени?

— У неё гостила старшая сестра из Альвы. Они болтали допоздна, и обе видели его. Девушка присматривается к нему, потому что ей кажется, что он любитель поглазеть в чужие окна. Пробегая мимо, он всегда заглядывает к ней в окно. Ей взбрело в голову, что вечерние пробежки просто предлог, чтобы мешать людям спокойно жить.

— У неё есть доказательства?

— Нет. Она очень смутилась, когда рассказывала. Сказала, что ни в чём не уверена, просто у неё такое ощущение.

— А этот Хаукас женат?

— Нет, живёт один. Возможно, что интуиция девушку не подводит. Я не успел толком навести справки, но всё-таки позвонил в Сольбергаскулан, где тот работает. Я лично знаком с директором, и он рассказал, что Арне Хаукаса несколько лет назад обвинили в том, что он подглядывал за девочками в раздевалке. Школьницы в один голос утверждали, что он входил в раздевалку без стука, якобы для того, чтобы сделать важное объявление. Четыре девушки были настолько этим возмущены, что написали на него жалобу директору.

— И чем дело закончилось?

— Директор провёл с Хаукасом беседу, тот отрицал свою вину, на том и порешили. Больше такого за ним не замечали. Школьницы жаловаться перестали.

— Да, подъезд подобрался что надо, — вмешался Витберг. — Алкаши, кошки с расстройством желудка, вуайеристы… просто сумасшедший дом какой-то.

Его реплика развеселила сотрудников, за столом поднялся галдёж, и Кнутас предупреждающе поднял руку:

— В любом случае мы ищем не извращенца, а убийцу. Но этот учитель физкультуры мог что-то заметить, раз он совершал пробежку в тот вечер, когда было совершено убийство. Его уже допросили?

— Похоже, что ещё нет, — ответил Норби.

— Тогда надо допросить его в течение дня, — подытожил Кнутас и повернулся к Карин. — Что-нибудь новое о Дальстрёме?

— До восьмидесятого года работал фотографом в «Готландс тиднингар», затем уволился и открыл частную фирму под названием «Мастер пикчерс». Первые годы дела шли неплохо, но в восемьдесят седьмом году фирма обанкротилась. Осталась куча долгов. С тех пор о трудоустройстве Дальстрёма никаких сведений нет, до выхода на пенсию по состоянию здоровья в девяностом году жил на пособие.

— А куда делись жена и дочь? — поинтересовался Кнутас.

— Бывшая жена осталась жить в их старой квартире на улице Сигнальгатан. Дочь живёт в Мальмё. Не замужем, детей нет, по крайней мере по адресу прописана только она. Анн-Софи Дальстрём, супруга погибшего, ездила на материк и должна вернуться домой сегодня вечером. Пообещала заехать сюда прямо из аэропорта.

— Отлично, — похвалил её Кнутас. — С дочерью тоже надо бы пообщаться. Далее необходимо немедленно объявить Бенгта Юнсона во внутренний розыск. Всех его знакомых следует расспросить о том, где он может находиться. Сульман, с тебя повторная экспертиза замка. Вопрос в том, сколько человек знает о выигрыше. В первую очередь надо допросить всех присутствовавших в тот вечер на ипподроме. Что ещё?

— В этих кругах подобные новости распространяются быстрее лесного пожара, — заявил Витберг. — Никто из тех, с кем мы успели поговорить, ни единым словом не обмолвился о деньгах, наверное, у них были на то причины.

— Их тоже надо вызвать на повторный допрос, — поддержал его Кнутас. — Джекпот в корне меняет суть происшедшего.





Больше всего на свете Эмма ненавидела швейные машинки.

«Ну почему приходится заниматься такой гадостью!» — думала она, зажав в зубах несколько булавок и едва сдерживая раздражение, грозившее обернуться головной болью. Про себя она ругалась на чём свет стоит. А ведь надо-то всего лишь починить брюки! Почему же это так адски сложно? Если смотреть со стороны — делов-то, какую-то молнию вшить!

Она старалась изо всех сил: перед началом работы запаслась тоннами терпения и пообещала самой себе, что на этот раз доведёт дело до конца. Не спасует перед первыми же трудностями, как это обычно случалось. К сожалению, Эмма слишком хорошо знала свои слабые стороны. Этого и следовало ожидать.

Борьба продолжалась уже час, и за это время Эмма успела выкурить три сигареты, чтобы хоть как-то успокоить нервы. На лбу выступила испарина, когда она попыталась расправить ткань джинсов под лапкой машинки. Она уже два раза всё распарывала, потому что строчка упрямо сборила.

Больше всего в школе она ненавидела труд. Тишина в классе, стоящая над душой строгая учительница. И всё надо делать так правильно и аккуратно: стёжки, вышивку, — всё должно быть как надо, и никак по-другому. В её школьном аттестате была всего одна тройка — по труду. Вечное напоминание о собственной несостоятельности.

Раздался долгожданный звонок мобильника. В трубке послышался голос Юхана, и у неё в груди словно полыхнуло пламя.

— Привет, это я. Я тебя не отвлекаю?

— Нет-нет, но ты же знаешь, что не должен мне звонить.

— Извини, не выдержал. Он дома?

— Нет. По понедельникам играет в хоккей с мячом.

— Не сердись на меня. Пожалуйста.

Тишина. А потом снова его голос, низкий и бархатный, словно ласкающий её разгорячённый лоб:

— У тебя всё хорошо?

— Да, спасибо. У меня тут как раз истерика начинается, собираюсь выкинуть швейную машинку в окно.

От его тихого смеха у неё засосало под ложечкой.

— Ты что, пытаешься шить? Ты же клялась никогда больше не брать в руки иголку!

Она вспомнила, как прошлым летом попыталась вручную зашить его футболку, взяв нитку с иголкой из гостиничного набора. А потом твёрдо решила, что это никогда не повторится.

— Ничего не получается, как, впрочем, и в остальном, — вырвалось у неё.

«Только не давай ему призрачную надежду!» — кричал голос разума, но сердце отказывалось слушаться.

— Что ты имеешь в виду? — Он старался говорить спокойно, но она сразу услышала надежду в его голосе.

— Ничего. Ты что хотел? Ты же знаешь, что не должен мне звонить, — повторила она.

— Не выдержал.

— Но если ты не оставишь меня в покое, я не смогу думать, — ласково произнесла она.

Он попытался уговорить её встретиться, завтра он собирался на Готланд. Она категорически отказалась, хотя всё её тело отчаянно рвалось к нему. Вечная битва между разумом и чувствами.

— Перестань. Мне и так тяжело.

— Но что ты чувствуешь ко мне, Эмма? Скажи честно. Мне надо знать.

— Я тоже думаю о тебе. Постоянно. Я совсем запуталась и не знаю, как быть.

— Ты спишь с ним?

— Перестань, — раздражённо повторила она.

Он услышал, как она щёлкнула зажигалкой и закурила.

— Не перестану. Да или нет? Я хочу знать.

Она тяжело вздохнула:

— Нет, не сплю. Мне совсем не хочется. Доволен?

— И сколько это будет продолжаться? Рано или поздно тебе придётся сделать выбор, Эмма. А он ничего не замечает? Совсем, что ли, бесчувственный чурбан? Его не удивляет, что ты так странно себя ведёшь?

— Конечно удивляет, но он думает, что это реакция на то, что случилось прошлым летом.

— Ты не ответила на мой первый вопрос.

— На какой?

— Что ты чувствуешь ко мне? — В трубке раздался ещё один тяжёлый вздох.

— Я люблю тебя, Юхан, — тихо призналась она. — Если бы не это, всё было бы куда проще.

— Тогда какого чёрта, Эмма! Вот и всё. Это не может продолжаться бесконечно. Надо просто раз и навсегда с этим разобраться и рассказать ему всё как есть.

— А как всё есть?! — взорвалась она, — Тебе-то откуда знать, как всё есть!

— Я не знаю, но…

— Что — но? — Её душили слёзы и гнев. — Ты, чёрт тебя дери, даже не представляешь себе, что это значит — иметь двоих детей, за которых ты несёшь ответственность! Я даже не могу завалиться на диван и прореветь все выходные, потому что скучаю по тебе. Или просто решить, что буду встречаться с тобой, потому что я так хочу. Или потому, что мне это нужно. Или необходимо, а то я просто умру. Ты стал центром моей жизни, Юхан. Я просыпаюсь с мыслями о тебе, а засыпая, снова вижу перед глазами твоё лицо. Но я не могу себе этого позволить! Мне надо продолжать жить и выполнять свои обязанности. Дом, работа, семья. И в первую очередь я должна думать о детях. О том, что будет с ними, если я уйду от Улле. Ты живёшь себе в Стокгольме и ни о ком не заботишься, кроме себя самого. Интересная работа, уютная квартира в центре, куча дел. Если вдруг надоест скучать по мне, ты легко найдёшь способ развеяться. Сходишь в ресторан, встретишься с друзьями, посмотришь кино. А захочешь погрустить оттого, что скучаешь по мне, — можешь взять и поплакать. А мне, мне что делать? Спуститься в прачечную и тихо порыдать там?! Если мне грустно, я не могу просто пойти прогуляться и переключиться на что-то другое. Мне, может, надо расширить круг общения, завести новых интересных друзей? Конечно, здесь их просто завались!

Она бросила трубку, услышав, как открылась входная дверь.

Улле пришёл домой.





Кнутас никогда не видел такой сухой, шелушащейся кожи, как у Анн-Софи Дальстрём. К тому же она постоянно потирала руки, чешуйки кожи сыпались на колени. Каштановые волосы собраны в хвост заколкой. Бледное лицо без косметики. Кнутас начал с того, что принёс соболезнования по поводу смерти бывшего супруга.

— Мы уже давно не общались. Последний раз мы разговаривали много лет назад, — едва слышно прошептала она.

— Вы были женаты довольно долго. Каким он был тогда?

— Почти всё время работал, часто по вечерам и в выходные. Не знаю, насколько это можно назвать нормальной семейной жизнью. Большую часть времени я занималась нашей дочкой Пией. Возможно, в том, как всё закончилось, есть и моя вина. Не думаю, что относилась к нему с достаточным вниманием. Он пил всё больше и больше. А потом жить вместе стало просто невыносимо.

«Ах, женщины, женщины! — подумал Кнутас. — Непревзойдённые мастера по взваливанию на себя ответственности за свинское поведение своих мужчин».

— Что именно стало невыносимо?

— Он практически всё время был нетрезв и перестал справляться с работой. Пока он работал в «Готландс тиднингар», дела шли неплохо. Проблемы начались, когда он открыл своё дело и стал сам себе хозяином. Стал пить по будням, не приходил домой ночью, не выполнял условий контракта, потому что не мог явиться вовремя или просто забывал отослать клиенту обещанные фотографии. В конце концов я подала на развод.

Руки Анн-Софи, казалось, жили собственной жизнью и продолжали совершать неконтролируемые движения, пока она рассказывала. Хлопья кожи летели на колени. Она заметила взгляд Кнутаса и объяснила:

— У меня зимой всегда так, никакие кремы не помогают. Всё от холода. Ничего не могу с этим поделать, — смущённо добавила она.

— Да-да, конечно, простите, — извинился Кнутас и достал трубку, чтобы переключить внимание на что-то другое. — Как его алкоголизм отразился на вашей дочери Пии?

— Она стала молчаливой и замкнутой. Старалась пореже бывать дома. Говорила, что пойдёт делать уроки к одноклассникам, а сама училась всё хуже и хуже. Стала прогуливать, а потом у неё начались проблемы с пищеварением. Я даже не сразу поняла, насколько всё серьёзно. Осенью, когда она перешла в десятый класс, врачи поставили ей диагноз «анорексия». Она болела до самого окончания школы.

— Но продолжала учиться, несмотря на болезнь?

— Да, ей всё-таки поставили не самую тяжёлую степень, но от расстройства пищеварения она страдала довольно долго, это точно.

— Как вам удалось справиться с ситуацией?

— К счастью, у меня был знакомый на материке, специалист по таким заболеваниям. Он помог мне. Мне удалось уговорить Пию поехать туда вместе со мной. Тогда она весила всего сорок пять килограммов при росте метр семьдесят пять.

— А как на это отреагировал ваш муж?

— Он не хотел ничего видеть и слышать. Наш брак на тот момент уже практически распался.

— Чем занимается ваша дочь сейчас?

— Живёт в Мальмё, работает библиотекарем в городской библиотеке.

— Она замужем?

— Нет.

— Дети есть?

— Нет.

— Как вам кажется, у неё всё хорошо?

— Что вы имеете в виду?

— Как ей живётся?

Сидящая напротив комиссара женщина посмотрела ему прямо в глаза, не говоря ни слова. Правая бровь слегка дёрнулась. Тишина стала просто звенящей. Это было так тягостно, что ему пришлось нарушить её:

— Как бы вы описали ваши отношения?

— Как регулярные.

— То есть?

— Она звонит мне раз в неделю. Всегда по пятницам.

— Вы часто видитесь?

— Она приезжает сюда на пару недель каждое лето, но всегда останавливается у друзей.

— И когда она приезжает, вы встречаетесь?

— Ну да, конечно встречаемся. Конечно.





Бенгта Юнсона объявили во внутренний розыск по полицейскому радио, и результат не заставил себя долго ждать. Уже через пару часов Карин позвонил участковый из Слите. В участок пришёл мальчик и сообщил, что, кажется, видел Юнсона. Карин попросила дать ему трубку.

— Кажется, я знаю, где находится мужчина, которого вы разыскиваете, — произнёс хриплый голос подростка на другом конце провода.

— Вот как, и где же он?

— В Оминне, в одном из коттеджей. Это вообще коттеджный посёлок.

— Ты его сам видел?

— Да, он выгружал вещи из машины около одного из домов.

— Когда?

— Вчера.

— Почему ты решил сообщить об этом в полицию?

— Папа моего лучшего друга работает полицейским в Слите. Я рассказал другу, что видел какого-то странного мужика около коттеджей, а он передал своему папе.

— Почему он показался тебе странным?

— Грязный какой-то, одежда драная. Он сильно нервничал и всё время оглядывался, как будто не хотел, чтобы его увидели.

— Он заметил тебя?

— Нет, думаю, что нет. Я стоял за деревом. Подождал, пока он зайдёт в дом, и тогда уже поехал на велике дальше.

— Он был один?

— По-моему, да.

— Опиши, пожалуйста, ещё раз, как он выглядит.

— Немолодой, лет пятьдесят-шестьдесят. Полный.

— Ещё что-нибудь, какая у него причёска?

— Тёмные волосы завязаны в хвост.

У Карин в животе заурчало от волнения.

— А что за вещи он выгружал из машины?

— Я не видел.

— А как ты вообще его заметил?

— Мы живём совсем недалеко оттуда. Возвращался домой от друга.

— А ты сможешь показать этот коттедж?

— Конечно.

— Можно поговорить с кем-нибудь из твоих родителей?

— А их сейчас нет дома.

— Хорошо. Никуда не выходи, мы приедем через полчаса. Где ты живёшь?

Через пять минут Карин и Кнутас уже выехали на восток, в Оминне, популярный летний морской курорт в северо-восточной части острова. Участковый из Слите должен был ожидать приезда коллег дома у мальчика.

За окнами автомобиля сгустились зимние сумерки. Фонарей вдоль дороги не было, они ехали почти вслепую, ориентируясь лишь на дальний свет и возникавшие через равномерные промежутки отражатели. Мимо проносились одинокие домики, в окнах мерцал тёплый свет, напоминая о том, что даже здесь, в провинции, живут люди.

Перед домом, на подъезде к гаражу, стояла полицейская машина из Слите. Мальчика звали Йон, на вид ему было лет пятнадцать. Вместе с отцом он отвёл полицейских в коттеджный посёлок. Очертания домов едва виднелись в темноте. Хорошо, что они догадались взять с собой фонари, а то пришлось бы блуждать вслепую. Лучи света выхватывали домики в традиционном скандинавском стиле, покрашенные красной фалунской краской. Коттеджи и прилегающие к ним участки были обнесены аккуратными заборами. Ноябрьским вечером пустынный район казался чем-то вроде города-призрака. Карин поёжилась и подтянула повыше молнию куртки.

В одном из домов, стоящем вдали, у самой опушки леса, в окнах зажёгся свет. У Кнутаса мелькнула мысль, что, возможно, стоило взять с собой подкрепление. Или собак. На случай, если Юнсон окажется не один. Комиссар нащупал во внутреннем кармане пальто рукоятку служебного пистолета.

Оружия не было только у Карин, поэтому ей пришлось подождать в отдалении. Мальчика отправили домой. Остальные, погасив фонарики, пошли к дому и остановились в нескольких метрах, чтобы оценить ситуацию и выработать план действий.

У забора стоял старый «вольво-амазон». Кнутас пригнулся и подкрался поближе, двое напарников следовали за ним. Он остановился под окном, а местные полицейские встали по обе стороны входной двери.

В доме было тихо. Кнутас осторожно выпрямился и заглянул в окно. За считаные секунды он успел отметить в комнате каждую мелочь: камин, перед ним кресло-качалка, стол и четыре стула, старинная люстра. Очень уютно. На столе несколько пивных бутылок. Он дал знак коллегам — пусто.

И в ту же секунду всем троим показалось, что в доме всё же кто-то есть, Кнутас быстро присел. Из дома послышался шум и грохот. Полицейские выжидали. У комиссара болели ноги, пальцы сводило от холода. В доме снова стало тихо. Кнутас заглянул в окно и увидел, что в кресле у камина, спиной к окну, сидит рослый мужчина. Судя по собранным в хвост волосам, это и есть Бенгт Юнсон собственной персоной. Он подбросил в камин дров, огонь весело разгорелся. Мужчина придвинул стол поближе. На столе стояла початая бутылка виски, рядом со стаканом — пепельница. Мужчина курил и смотрел на огонь, а потом повернулся к столу и отхлебнул виски. Юнсон, точно.

Справа виднелся коридор и часть кухни. Кнутасу показалось, что Бенгт один, но полной уверенности не было. Один из полицейских поёжился — на улице стоял мороз, а одеты они были слишком легко.

Внезапно Юнсон встал и посмотрел в окно. Кнутас резко присел, не удержал равновесия и упал. Неизвестно, заметил ли его Юнсон, но пора действовать — будь что будет.

Он встал за дверью, вытащив пистолет, и, кивнув остальным, с размаху вышиб дверь.

Перед ними в растерянности стоял Бенгт Юнсон. Он был здорово пьян и плюхнулся обратно в кресло-качалку, не выпуская стакана из рук.

— Какого чёрта?.. — Вот и всё, что он смог сказать, когда в комнату ворвались трое полицейских с пистолетами в руках.

В камине уютно потрескивал огонь, комнату освещал мягкий свет керосиновой лампы. Разыскиваемый преспокойно сидел у камина.

Ситуация казалась настолько абсурдной, что Кнутас едва не расхохотался. Комиссар опустил пистолет и спросил:

— Как дела, Бенгт?

— Спасибо, ничего, — пробормотал мужчина в кресле. — Как это мило, что вы заглянули на огонёк.





В его присутствии она чувствовала себя неуверенно, не знала, как себя вести. Он наверняка был раза в два старше. Вообще-то, она должна была относиться к нему просто как к доброму дяденьке, и не больше. Но что-то в его поведении смущало её. Иногда он легонько дёргал её за волосы, как будто играл с ней, поддразнивал. Она краснела и смущалась, чувствуя, что за этими заигрываниями стоит нечто большее. Когда их взгляды встречались, он серьёзно смотрел на неё, словно раздевая. Это было не то чтобы неприятно. Украдкой наблюдая за ним, она иногда думала, что он довольно симпатичный: мускулистое тело, густые блестящие волосы, у висков чуть тронутые сединой. Морщины около глаз и рта выдавали его истинный возраст. Немного пожелтевшие неровные зубы с пломбами.

«Он же такой старый, как он может так смотреть на меня!» — думала девушка. Под его взглядом она словно бы взрослела. Хотя он далеко не всегда обращал на неё внимание, иногда как будто вообще не замечал. С удивлением она отметила, что это её огорчает, что ей хочется его внимания.

Однажды он предложил подвезти её до дому. Она согласилась, потому что на улице было холодно и ветрено, и села в его большую машину. Он включил музыку. Джо Кокер, его любимый исполнитель, объяснил он и улыбнулся ей. Она про такого даже не слышала. Он спросил, какая музыка ей нравится, но она ничего не смогла придумать, и он рассмеялся. Ей понравилось сидеть в тёплом салоне его машины и слушать его приятный смех. С ним она чувствовала себя в безопасности.

Сам факт, что она сидела в этой красивой машине, придавал ей значимости в собственных глазах.

Вторник, 20 ноября

Светало, из-за горизонта медленно вставало бледное солнце. Море всё ещё оставалось относительно тёплым, с поверхности воды клочьями поднимался туман. Море сливалось с небом, в густой дымке граница между водой и воздухом становилась практически неразличимой. Над средневековыми купеческими домами на Страндгатан в Висбю с громкими криками носилась чайка. Город окружала выщербленная крепостная стена тринадцатого века — лучше других сохранившийся образец архитектуры этого периода в Европе.