– Точно не могу сказать. Просто все полетело к чертям. Ведь иногда так бывает. И вовсе нет, – продолжал он, – я вовсе не ревнивый психопат, если вы так подумали.
Считая за рассказы грез
– В таком случае, тебе лучше было бы этого не говорить, – проговорила Чарли.
Д\'Эльбеф с своими сыновьями
Вильям переспросил, что она имеет в виду, и тогда она объяснила, что психопаты редко описывают себя как психопатов: отсутствие самокритики является частью болезненного состояния.
– Так вы думаете, что я психопат?
Наделали у нас чудес.
– Я тебя не знаю, – Чарли сняла обувь и села рядом с ним на краешке мостков. – Ты психопат?
Это было то, что нужно. Распространив эти стихи по городу, коадъютор был уверен, что их дополнят, и не ошибся, как мы это увидим. Он велел сделать сотню копий, разбросать их по улицам и наклеить на перекрестках.
Вильям улыбнулся.
В это время стало известно, что королевские войска заняли Шарантон. Д\'Эльбеф был так занят защитой себя самого, что и не думал о защите Парижа. Эта оплошность была для него весьма некстати тогда, когда по рукам ходили копии его письма к аббату Ривьеру. Легко можно догадаться, что коадъютор не преминул извлечь для себя пользу из этого обстоятельства, тихо всякому говоря, что ежели ищут доказательства согласия д’Эльбефа с двором, то оно налицо.
– В таком случае я бы все равно не признался.
В полночь герцог Лонгвиль и маршал ла Мотт-Худанкур зашли за коадъютором и все трое отправились к герцогу Буйонскому, который еще ни в чем не принимал участия и был в постели по причине подагры. Поначалу герцог колебался, но когда коадъютор объяснил свой план, принял его сторону. В продолжение совещания все занятия на следующий день были распределены, и заговорщики разошлись по своим домам.
«Этот парень точно не дурак», – подумала Чарли.
– Ты любил ее? – спросила она. – Любил Аннабель?
На другой день, 1 1 января, в 10 утра принц Конти, герцог Лонгвиль и коадъютор выехали из отеля Лонгвиль в парадной карете герцогини. Коадъютор сидел у дверец кареты, дабы все могли его видеть — по крикам народа можно было узнать о перемене, которая, благодаря стараниям приходских священников и квартальных офицеров, совершилась в народе. Крики «Да здравствует принц Конти!» раздавались со всех сторон и так как к стихам триолета придумали и мотив, то в народе уже распевали его с продолжением:
Вильям пожал плечами. Сам он всегда считал, что да. Одно время они даже поговаривали о том, чтоб съехаться и жить вместе после школы. В Стокгольме или в Гетеборге. Аннабель пошла бы учиться в университет, а он нашел бы себе работу. В большом городе это, наверное, не трудно. Он готов был заниматься чем угодно, лишь бы не учиться. Чертовски устал от зубрежки.
Чарли почувствовала, что разговор зашел не туда.
– Когда вы расстались, – сказала она. – Что ты испытал, когда вы с Аннабель расстались?
Д’Эльбеф и сыновья храбрятся
Вильям покачал головой и ответил, что ему было очень грустно.
На Королевской площади.
– Вы с ней поссорились в тот вечер, когда она пропала?
Ужасно чванятся, гордятся,
– Нет. Во всяком случае, я такого не помню.
Д’Эльбеф и сыновья храбрятся.
– У тебя бывают проблемы с памятью?
Случись же им с врагом сражаться,
Глаза Вильяма сверкнули огнем. Нет, не больше, чем у других. Ей, возможно, известно, что алкоголь плохо действует на память.
То храбрости от них не жди;
«Мне это слишком хорошо известно», – подумала Чарли. Она продолжала задавать обычные вопросы: как вела себя Аннабель, не казалась ли она расстроенной в тот вечер, когда он видел ее в последний раз, в каком состоянии она была. Не обратил ли он внимание на что-либо необычное. Но ничего нового не выяснилось.
Д\'Эльбеф и сыновья храбрятся
Спрашивать дальше не имело никакого смысла, и она поняла, что единственный шанс заставить его говорить – это молчание. Она устремила взгляд на воду, на водомерок, скакавших по воде, на стайку рыбок под ними, на красноватое волнистое песчаное дно.
На королевской площади.
Чарли уже собиралась сдаться, когда Вильям откашлялся.
– У меня сложилось впечатление, что она бросила меня, потому что повстречала другого.
Таким образом, уличные стихотворцы, не теряя времени, ответили на триолет поэта-секретаря и уже упрекали д’Эльбефа за Шарантон.
– Почему?
В сопровождении народа коадъютор со своими друзьями приехал к палате парламента к окончанию заседания. Принц Конти снова представился парламенту и снова предложил свои услуги. После принца вышел герцог Лонгвиль, который как губернатор Нормандии предложил городу Парижу помощь от городов Руана, Каена и Дьеппа, а парламенту — опору своей провинции, прибавив, что он просит палаты, в доказательство верности его союза с ними, принять в городскую Думу как залог его жену и дитя, которое она скоро должна родить. Это предложение, доказывавшее искренность герцога, было с восторгом принято всем собранием.
– А разве не так обычно бывает? Встречают нового, а старого посылают.
Чарли кивнула и согласилась, что так тоже бывает, однако бросают и по другим причинам.
В это время герцог Буйонский, которого вели под руки два кавалера знатнейших фамилий Франции, вошел в залу собрания и заняв с Лонгвилем место ниже принца Конти, объявил парламенту, что он пришел предложить свои услуги и с радостью готов служить под начальством такого великого принца как принц Конти. Герцог Буйонский считался видным полководцем, храбрость его не подвергалась сомнению, ум его был всем известен, поэтому его речь имела большой успех. Тут герцог д’Эльбеф вспомнил, что пора ему вступиться за себя, выступил вперед и повторил вчерашнее, то есть отказался отдать кому-либо порученное ему начальство.
– В тот вечер Юнас и Сванте это обсуждали – что она меня променяла или что-то в этом духе. Юнас видел Аннабель с другим.
Во время речи д\'Эльбефа вошел маршал ла Мотт-Худанкур и занял место ниже герцога Буйонского. Он почти повторил то, что говорил герцог Буйонский, то есть, что готов служить под начальством принца Конти. Он был человеком небольшого ума, но отличным воином, его имя было в большой чести между военными и составляло славу для той стороны, за которую он решил выступить. Поэтому его появление окончательно склонило умы в пользу принца Конти.
– Ты не спросил с кем?
Первой мыслью президента Моле, который, собственно говоря, не желал зла двору, было желание, используя эту борьбу, ослабить обе стороны, и он предложил оставить дело нерешенным и обсудить его в следующем заседании. Но президент де Месм, будучи дальновиднее, наклонясь к его уху, сказал:
Вильям покачал головой. Он не спросил, и не желал знать.
— Вы шутите, милостивый государь, они, быть может, уладят дело между собой в ущерб нашей власти. Разве вы не видите, что д’Эльбеф остался в дураках и эти люди господствуют в Париже?
– Ты должен был рассказать об этом с самого начала, – сказала Чарли.
Одновременно президент ле Куанье, бывший на стороне коадъютора, возвысил голос:
– Как-то даже не подумал. Люди много чего говорят.
— Милостивые государи! Дело это надобно бы закончить до обеда, хотя бы нам пришлось обедать в полночь. Выслушаем этих господ порознь, пусть они сообщат нам свои намерения и тогда мы увидим, чьи предложения полезнее для государства.
– Вы со Сванте Линдером действительно лучшие друзья?
– Да, мы дружим, хотя Сванте ведет себя странно, когда выпьет. Наверное, мы оба становимся странными, когда напьемся, если уж до конца честно.
Совет был принят, ле Куанье попросил войти г-д Конти и Лонгвиля в одну комнату, а г-д Новиона, Бельевра и герцога д\'Эльбефа — в другую. Однако, Новион и Бельевр, равно как и сам ле Куанье, были совершенно на стороне принца Конти. Коадъютор сразу понял положение вещей, увидел, что он здесь более не нужен и его присутствие будет полезнее в другом месте. Он бросился из палаты, поехал к герцогиням Лонгвиль и Буйон, забрал их вместе с детьми и привез в городскую Думу. Молва о предложении Лонгвиля уже распространилась по городу, и этот приезд был похож на триумф. Герцогиня Лонгвиль, несмотря на недавно перенесенную оспу, была тогда во всем блеске красоты, герцогиня Буйонская была также прекрасна, и они поднимались по лестнице Думы, держа на руках детей. Остановившись на последней ступени, они обернулись к площади, заполненной народом, и, показывая своих детей, сказали:
– Я слышала, что вы как-то подрались в пабе из-за Аннабель.
— Парижане! Герцог Лонгвиль и герцог Буйонский вверяют вам то, что у них есть драгоценнейшего в мире — своих жен и своих детей!
Вильям посмотрел на нее с искренним удивлением, и Чарли почувствовала, что, возможно, немного сгустила краски.
– А вчера, – продолжала она, – в пабе мне показалось, что у вас вышел спор на повышенных тонах.
Громкие восклицания были ответом на эти слова. В то время как герцогини обращались к народу, коадъютор бросал из окна в толпу золото. 10 000 ливров было брошено, и энтузиазм дошел до бешенства. Народ клялся пожертвовать в случае нужды жизнью за принца Конти, герцога Лонгвиля и герцога Буйонского. Герцогини благодарили народ, делали вид, будто отирают слезы благодарности и, наконец, вошли в зал Думы, но их преследовали такими неистовыми криками, что им пришлось показаться в окнах.
– Да нет, ничего особенного, – сказал Вильям. – Ерунда. Даже не помню, в чем было дело. И мы никогда не дрались из-за Аннабель. Если вы имеете в виду то, что произошло во время музыкального фестиваля, то…
Коадъютор, оставив дам наслаждаться своим триумфом, отправился в палату заседаний в сопровождении толпы вооруженных и невооруженных, которые так шумели, что можно было подумать, будто весь Париж идет за ним. Начальник телохранителей герцога д\'Эльбефа, все видевший и все понявший и будучи уверен, что дело герцога приняло худой оборот, поспешил уведомить его об этом. Бедный герцог д\'Эльбеф потерял бодрость духа; осознав поражение, он изъявил покорность и заявил, что готов, как герцог Буйонский и маршал ла Мотт-Худапкур, служить под командованием принца Контии. Все трое тут же были назначены лейтенантами при генералиссимусе парламента принце Конти. Герцог д\'Эльбеф попросил и получил разрешение, в возмещение за отказ от верховного командования, нанести решительный удар по Бастилии и принудить ее к сдаче, что и исполнил в тот же день. Бастилия вовсе не имела намерения сопротивляться; дю Трамбле получил обеспечение на всю жизнь и позволение в три дня вывезти свое имущество.
– Расскажи подробнее, – попросила Чарли.
– Тут не мы со Сванте подрались, тут мы с ним поставили на место Эрика – мужичка, который владеет заведением.
– Что ты имеешь в виду?
В то время как д\'Эльбеф занимался Бастилией, маркиз Нуармутье, маркиз де ла Буле и маркиз Лег с пятьюстами кавалеристами сделали набег на Шарантон. Мазаринисты пытались сопротивляться, но их вытеснили, и в 7 часов вечера кавалеристы, пахнущие порохом первой победы, пришли в городскую Думу возвестить о своем успехе. Вокруг герцогинь Лонгвиль и Буйон собралось большое общество, они позволили победителям войти к ним в полном вооружении — это была странная смесь голубых шарфов, блестящих ружей и сабель, скрипичных звуков, раздававшихся в Думе, и звуков труб на площади. Возникла атмосфера какого-то рыцарства, существующая разве что в романах, по этой причине Нуармутье, большой любитель «Астреи» г-на д\'Юрфо, не мог удержаться и сравнил герцогиню Лонгвиль с Галатеей, осажденной в Марсильи Линдамором.
– Он стал лапать Аннабель. Прямо посреди танцпола, хотя она сама не хотела. Чертовски нагло.
Чарли попыталась скрыть свое волнение.
– А что, Эрик часто лапает молоденьких девушек?
Можно сказать, в Париже возник новый, своеобразный двор, а король, королева и кардинал Мазарини, уединившись о Сен-Жермене, обитая в замке без мебели и ложась спать на соломе, составляли странный контраст с г-дами Конти, Лонгвилем, Буйоном, коадъютором и обеими герцогинями.
– Не могу сказать. Как бы там ни было, после этого случая он больше не прикасался к Аннабель. Мы его припугнули. Думаю, в тот раз мы его реально напугали.
Чарли не могла вспомнить, что читала об этом происшествии в протоколах допросов. Почему это не всплыло раньше? Ведь свидетелей должно быть масса.
– Почему никто нам об этом не рассказал?
ГЛАВА XIX. 1649
Вильям пожал плечами. Все были пьяные. Да и потом, никто не верил, что Эрик имеет отношение к ее исчезновению. Он типа идеальный отец семейства, который однажды не сдержался и стал лапать девчонку.
Конде принимает сторону двора. — Приезд де Бофора в Париж. — История юного Танкреда Рогана. — Меры фрондеров. — Бедность английской королевы. — Граф д’Аркур, — Поручение графу. — Успехи парижан. — «Первое послание к коринфянам». — Смерть Танкреда Рогана. — Конде берет Шарантон. — Дело при Виль-Жюифе. — Миролюбие двора. — Частные сделки. — Мирный договор. — Конец первой междоусобицы. — Революция в Англии.
– А с чего ты взял, что он такой идеальный?
В Сен-Жермене все были объяты страхом, когда узнали обо всем, происходившем в Париже, а так как принц Конде был в Шарантоне, то опасались еще того, как бы он не стал действовать заодно с принцем Конти и герцогиней Лонгвиль. Однако вышло совсем другое — Конде явился к королеве взбешенным своими братом и сестрой. Он взял за руку нищего с большим горбом, просившего милостыню у ворот дворца, и привел с собой.
Вильям снова пожал плечами. Просто ему так казалось.
— Смотрите, государыня, — сказал принц, указывая на горбуна, — таков полководец у парижан!
– А среди твоих знакомых есть такой тип, – спросила Чарли, – на которого сразу можно подумать, если девушка пропала?
Эта шутка заставила королеву рассмеяться, а веселый тон и презрительность, с которой Конде говорил о мятежниках, несколько успокоили двор. Фрондеры, со своей стороны, отвечали куплетами, и когда в Париже узнали о гневе принца Конде на принца Конти и о приготовлениях к сражению, то сочинили следующий куплет:
– Не понимаю, к чему вы клоните.
– Я клоню к тому, что таких типов, возможно, довольно трудно распознать.
Какой, Конде, ты славы ждешь,
– Наверное, – кивнул Вильям.
Когда оружьем верх возьмешь
– А определять, что важно, а что нет, ты с этого момента предоставишь полиции, хорошо?
Ты над парламентом с купцами?
– Хорошо.
Лишь мать свою ты оскорбишь,
– Если ты вспомнишь что-то еще о том вечере или о чем-то другом, о чем угодно, позвони мне.
Победу одержав над нами -
Чарли протянула ему свою визитку и поднялась. Уходя, она чувствовала, что Вильям смотрит ей в спину. Не увидев Андерса, она предположила, что он, вероятно, пошел к машине.
Родного брата победишь!
«Кто этот Вильям Старк? – думала она, шагая по тропинке. – Расстроенный брошенный бойфренд, ищущий утешения с лучшей подругой своей бывшей девушки, или же он глубоко оскорблен? Это невозможно определить. Но у него алиби на момент исчезновения Аннабель. Он оставался в магазине до рассвета».
Зазвонил телефон. Буква «Х» на дисплее. Она намеревалась сбросить его, но по какой-то необъяснимой причине левый мизинец потянулся к клавише с зеленой трубкой.
– Чего тебе? – спросила Чарли.
Но это оказался не Хенрик. Это была незнакомая женщина, вся в соплях и всхлипах, которая представилась как Анна, жена Хенрика.
Надо отдать справедливость, мазаринисты также не отставали в сатирах. В течение этой странной войны было сочинено песенок едва ли не больше, чем сделано выстрелов. На куплет против принца Конде мазаринисты отвечали куплетом против герцога Буконского:
– Что ты себе думала? – спросила она.
Чарли остановилась.
Великий ваш храбрец Буйон
– Что ты имеешь в виду?
Подагрой иногда страдает:
– Мне просто интересно, что думает человек, когда… Ты ведь знала, что он женат?
Как дикий лев отважен он,
Чарли собиралась разыграть наивность, но вовремя осознала, что уже поздно, и ответила, что знала. Она знала, что он женат, – но ведь это проблема Хенрика, а не ее.
Великий ваш храбрец Буйон.
– Правду о тебе говорят, – сказала Анна. – Верно, что ты совершенно бессовестная, что ты даже не… Я понимаю Марию, которая не хочет, чтобы ты работала с Андерсом. Ты и с ним трахаешься?
Но чтоб напасть на батальон,
У Чарли возникло желание послать ее подальше, но она взяла себя в руки.
Когда врага сразить желает,
– Ты меня не знаешь, – ответила она.
Великий ваш храбрец Буйон
– Знаю предостаточно. Знаю такой сорт людей. Одинокий неудачник, который пытается все испортить другим…
Подагрой тотчас же страдает.
– Думаю, тебе будет лучше обсудить это со своим мужем, – сказала Чарли и отключилась. Она ускорила шаг. Черт, черт подери! Она подумала, что если она когда-нибудь выйдет замуж и обнаружит измену, то уж ни за что и никогда не будет звонить и так унижаться. Это измена Хенрика, а не ее…
«Ну, а твоя вина? – настойчиво вопрошал внутри какой-то голос. – Правда, каким местом ты думала?»
Короче, эпиграмма стала оружием, и если раны, ею наносимые, смертельны не были, то были весьма болезненны, от них особенно страдали женщины. Любители скандального чтения могут прочитать собрание сатир и эпиграмм, составленное г-ном Морпа и состоящее из 44 томов.
Между тек в Париж прибыл новый искатель генеральства, герцог де Бофор, который со времени бегства из Венсенской тюрьмы шатался по герцогству Вандом, а теперь явился, чтобы принять участие в мятеже. Прибытие его наделало много шума и Париже, народ которого, как известно, его уважал и любил. Коадъютор готовился к встрече с де Бофором, а тот предварительно послал к нему Монтрезора с предложением союза. Понятно, что это был союз лисицы с бульдогом — с одной стороны хитрость, с другой — сила. Коадъютор, понимая, что герцог Буйонский является для принца Конти тем же, чем маршал ла Мотт для герцога Лонгвиля и чем герцог д\'Эльбеф является для самого себя, решил иметь для поддержки со стороны военных своего генерала и выбрал де Бофора.
Андерс стоял у машины, когда она приблизилась.
– Сожалею, – сказал он, – но это звонила Мария. У Сэма, судя по всему, высокая температура. Ей пришлось поехать с ним в больницу, однако врачи успокоили ее – опасности нет. Ты понимаешь, что я должен был ей ответить, правда?
В день прибытия коадъютор возил де Бофора по улицам Парижа, что стало триумфом для герцога. Коадъютор провозглашал его имя, показывал его народу и расхваливал. На улицах Сен-Дени и Сен-Мартен возбуждение достигло степени ажиотажа: мужчины кричали «Да здравствует Бофор!», женщины бросались целовать руки. Особенный энтузиазм обнаруживали торговки, и когда герцог прибыл в их квартал, то ему пришлось выйти из кареты и дать им возможность осыпать себя поцелуями. Мало того, одна из торговок, имея хорошенькую семнадцатилетнюю дочь, подвела ее к де Бофору и торжественно объявила, что ее семейство сочло бы для себя величайшей честью, если бы он удостоил сделать ее матерью. Герцог отвечал возбужденной матери, что стоит только привести свою дочь к вечеру в его отель и он сделает все возможное, исполняя ее желание. Рошфор, рассказавший этот анекдот, уверяет, что и та, и другая возвратились на другой день домой вполне удовлетворенными.
Чарли кивнула и сказала, что понимает. Затем ей стало стыдно, что она думала, будто Мария все преувеличивает, желая проконтролировать мужа.
Когда в Сен-Жермене узнали об этом торжественном приеме, то в насмешку назвали герцога де Бофора «королем базара», и это прозвище за ним так и осталось.
– Надеюсь, он скоро поправится, – сказала она.
Андерс кивнул и что-то сказал о том, что жар у младенцев – не то же самое, что жар у взрослых, но теперь он должен будет отвечать на все звонки Марии.
Тогда в Париж один за другим приезжали принцы, желавшие принять участие в войне против двора, и дворяне, желавшие служить под их предводительством. В числе своих защитников парламент имел уже принца Коптя, герцога Лонгвиля, герцога д\'Эльбефа, герцога Буйонского, герцога де Шевреза, маршала ла Мотт-Худавкура, герцога де Бриссака, герцога де Люина, маркиза Витри, принца Марсильяка, маркиза Нуармутье, маркиза де ла Буле, графа Фиеска, графа Мора, маркиза Лега, графа Мата, маркиза Фоссеза, графа Монтрезора, маркиза д\'Алигра и юного прекрасного Танкреда де Рогана, который по определению парламента должен был именоваться просто Танкредом.
Чарли подумала, что все, как обычно.
Трогательная история этого молодого человека составляет один из любопытных и поэтических эпизодов этой странной войны. Скажем об этом несколько слов.
– Тебе удалось что-нибудь узнать? – спросил Андерс, когда они сели в машину.
Бабушкой его была Катрин Партене-Субиз; противник Анри IV, она написала на него одну из любопытнейших сатир и никак не хотела, чтобы сын ее был герцогом, беспрестанно повторяя поговорку Роганов: «Королем я быть не могу, принцем не хочу, я — де Роган!»
– Да. Он сказал, будто слышал, что у нее завелся новый парень. В тот вечер Юнас Ландель сказал ему, что видел Аннабель с другим. Нам надо поговорить с ним – и с Эриком. А потом с Ребеккой, – добавила она. – Если окажется, что Юнас говорил правду, что Аннабель встречалась с кем-то, нам следует поговорить об этом с Ребеккой. Мы должны спросить ее, почему она ничего нам не рассказала.
Однако, что ни говорила, ни делала Катрин Партене-Субиз, сын ее стал все-таки герцогом, а что было в то время еще унизительнее для знатной фамилии — он сделался автором. Правда, решив быть писателем, он остался невеждой, как это было прилично всякому аристократу. В описании своего путешествия по Италии, изданном Луи Эльзевиром в 1649 году в Амстердаме, он приписывает «Пандекты» Цицерону, что заставило Таллемана де Рео сказать: «Вот что значит не показывать свои сочинения какому-нибудь добросовестному человеку!»
– Может быть, она сама ничего не знает.
– Она ее лучшая подруга, – сказала Чарли. – Ясное дело, она знает.
Герцог де Роган был женат на Маргарите Бетюн-Сюлли, родившей во время этого брака сына Танкреда. Герцогиня де Роган была очень мила, имела множество любовников и между ними г-на Кандаля, которого поссорила сначала с герцогом д\'Эперноном, его отцом, затем с Луи XIII и, наконец, сделала гугенотом. Поэтому г-н Кандаль нередко говаривал:
– Эрик – это тот, из мотеля?
— Верно герцогиня де Роган околдовала меня, раз поссорила с отцом и королем! Тысячу раз она была мне неверна, а между тем я не могу от нее отказаться!
– Да. Судя по всему, он приставал к Аннабель во время праздника несколько недель назад. Началась ссора, и Сванте с Вильямом поставили его на место.
Герцогиня де Роган, отправившись жить в Венецию, куда последовал и Кандаль, почувствовала себя беременной. Так как весьма вероятно было, что герцог де Роган не захочет признать своим имеющего родиться ребенка для чего имелись весьма основательные причины, то герцогиня немедленно возвратилась в Париж. Через некоторое время прибыл и Кандаль. Де Роган родила сына; мальчик был окрещен под именем Танкред Лебон и отдан повивальной бабке, г-же Милье. Надо сказать, что Лебоном звали любимого камердинера г-на Кандаля.
– Почему нам никто не сообщил?
– Понятия не имею.
Кроме сына герцогиня де Роган родила позднее дочь, которая, следуя по стопам матери, в двенадцать лет сделалась любовницей г-на Рювиньи. Горничная рассказала ей как-то историю ее матери и, между прочим, о рождении Танкреда. М-ль Роган передала это своему любовнику, а тот, посоветовавшись с юристами, выяснил, что поскольку младенец родился в законном браке, то если он докажет свое рождение, то будет иметь право на фамилию и имение своего отца. М-ль Роган и г-н Рювиньи, желая устранить возможного наследника, решили похитить Танкреда и укрыть его в таком месте, где его никто бы не нашел.
– Я возьму на себя эти допросы вместе с Аднаном или Микке, – сказал Андерс.
Младенец находился в это время в Нормандии у некоего ла Местери, метрдотеля г-жи де Роган. Заговорщики сообщили свой замысел доброму приятелю Анри де Тайльеферу, который взялся за его исполнение, поехал в Нормандию, выломал дверь у ла Местери, похитил малютку и увез в Голландию, где оставил у своего брата, пехотного капитана, состоявшего на голландской службе. Капитан взял Танкреда к себе как дитя низкого происхождения и воспитывал из человеколюбия.
– Почему?
Прошло семь или восемь лет, в продолжение которых м-ль де Роган вышла замуж за г-на Шабо, принявшего имя де Роган, которое без этого угасло бы в лице Анри II, герцога де Рогана, убитого 13 апреля 1638 года в Рейнфельдском сражении.
– Потому что у тебя усталый вид, тебе надо прилечь. Ты бледная, как полотно.
По смерти мужа герцогине де Роган очень хотелось вывести в люди бедного своего Танкреда, но она не знала, куда он пропал и тщетно его искала. К счастью, г-жа Шабо-Роган, которая все боялась, как бы Танкред не отыскался, спросила совета у г-жи де Ту. По нескромности или по побуждению совести де Ту открыла тайну королеве, та пересказала об этом г-же Лансак, которая, в свою очередь, передала все герцогине де Роган. Только в 1645 году герцогиня узнала, что сын ее жив и нашла, наконец, где он находится. Она сразу послала в Голландию своего камердинера с приказом привезти сына во что бы то ни стало. Когда камердинер объявил молодому человеку цель своего прибытия, тот заметил:
– С головой что-то, – пробормотала Чарли. – Голова немного кружится.
— Я очень хорошо знаю, что имею благородное происхождение, ибо помню, что, будучи ребенком, я много раз ездил в карете с гербами.
Андерс сказал, что высадит ее у мотеля, чтобы она могла немного поспать. Чарли пыталась протестовать. Не надо преувеличивать. Просто в последние дни было так много всего…
– Понимаю, – сказал Андерс и посмотрел на нее. – Наверное, это очень странное чувство – в смысле, вернуться назад через столько лет. Много воспоминаний нахлынуло, да?
Камердинер и юный Танкред прибыли в Париж. Герцогиня де Роган, будучи в то время в очень плохих отношениях со своей дочерью и зятем, подала в парламент прошение, в котором заявляла, что Танкред есть ее сын, которого она была вынуждена скрывать из страха, как бы кардинал Ришелье не вздумал преследовать в нем последнюю мужскую ветвь последнего протестантского главы. Интересно, что на голове молодого человека, покрытой густыми черными волосами, торчал пучок белых волос, точно такой же, как у самого де Рогана. Однако этого было недостаточно, чтобы признать его наследником имени и имущества Роганов. Потребовалось свидетельство о крещении и выяснилось то, что Танкред был крещен под фамилией Лебона. К тому же принц Конде, бывший тогда в силе, принял сторону г-жи Шабо-Роган, которая содействовала его любовной связи с м-ль де Вежан, а так как судьи были большей частью католики, то принцу не составило труда восстановить их против герцогини де Роган н ее сына. Посему, когда определением тайного совета поведено было это дело перенести в главную палату, соединенную с палатой законодательной, а потом в палату уголовную, герцогиня де Роган по рекомендации своих советников не явилась в суд ходатайствовать о предоставлении Танкреду всех исключений, зависящих от его несовершеннолетия. Определение прошло без защитительной речи, и Танкреду Лебону было запрещено принять фамилию Роган.
Чарли кивнула.
Это стало страшным ударом для бедного молодого человека — лучше ему было бы оставаться в неизвестности, чем выходить в свет, где обнаружилась постыдность его рождения! А Танкред был юношей с горячим, пылким сердцем и большим умом, гордый на вид, хотя и маленького роста, что было естественно, поскольку и мать, и отец не отличались большим ростом. Поэтому при первом же случае юный Танкред бросился в тревоги и шум мира в надежде заслужить славу, которая дала бы ему право домогаться фамилии своих предков.
– Ты грустишь по ней?
– По кому? – спросила Чарли, хотя прекрасно знала, кого он имеет в виду.
— Принц, — говорил он, — победил меня в парламенте, но пусть мы встретимся на большой Шарантонской дороге, тогда увидим, кто из нас двоих уступит дорогу!
– По маме.
Однажды ему заметили, что он слишком изнуряет себя, не опуская оружия ни днем, ни ночью, и принимает чересчур деятельное участие во всех стычках.
– Да, – ответила она. – Мне ее очень-очень не хватает.
— Образ жизни, который я веду, — отвечал он, — нисколько не мешает мне предаваться сну во всякое время. Если я сам не приобрету каких-нибудь заслуг, то вы увидите, что весь свет будет обо мне одного мнения с парламентом.
– Поплачь, плакать не запрещено, – сказал Андерс. Он положил ладонь ей на локоть, но тут же снова убрал.
Не правда ли, читатель, что этот прекрасный юный Танкред, которого мы скоро увидим на смертном одре, заслуживает небольшого отступления?
– Я знаю, – проговорила Чарли. – Да только…
– Что?
– Это ни черта не помогает.
Благодаря мерам, принятым парламентом, парижане были готовы почти без опаски идти навстречу всем опасностям. Королевская армия состояла из семи или восьми тысяч человек пехоты, между тем как созданная в Париже милиция насчитывала до 60 000, и она смело могла занимать Шарантон, Ланьи, Корбейль, Пуасси и Понтуаэ. Однако, прежде чем к этому приступить, организовали продовольствование столицы: крестьяне близлежащих земель в надежде на барыш привезли в Париж все, что было у них из съестных припасов, которые вместе с небольшими подвозами мимо королевской армии оказались достаточными для пропитания города. Кроме того, во исполнение определения парламента против Мазарини в казну было изъято все его движимое и недвижимое имущество, так же как и доходы с церковных имуществ, ему подвластных, и словно бы для того, чтобы показать двору свою состоятельность, парламент выдал 40 000 ливров английской королеве, жившей в Лувре и уже около полугода едва не умиравшей с голоду. Действительно за несколько дней до отъезда короля коадъютор был с визитом у английской королевы, которая попросила его пройти в комнату дочери и, указывая ему на нее, сказала:
В другое время в другом месте
Алиса и Роза проходят мимо старого дома мельника на холме. Большой, красный и роскошный, он отбрасывает тень на маленькие одинаковые коробочки других домов, стоящих ниже по улице. Роза не любит подходить к усадьбе, как она называет этот дом, но по пути на пляж им все же приходится пройти мимо.
— Вы видите, г-н коадъютор, она не совсем здорова и не может встать с постели по причине холода.
На траве на большом покрывале сидит Беньямин со своим братом. Беньямин учится на класс старше них. Роза называет его дуралеем. Она ненавидит дуралея. Почему? Она отвечает – потому что он… дурацкий. Дурацких людей она терпеть не может.
– Что уставился, дуралей? – кричит она Беньямину. А когда тот не отвечает, она подходит к нему вплотную и спрашивает, что он читает.
Эта внучка Анри Великого, «бедная Генриетта», как называла ее мать, которая не могла встать с постели за недостатком дров, которые экономил за ее счет кардинал Мазарини, стала впоследствии супругой герцога Анжуйского, брата Луи XIV.
– Ничего, – отвечает Беньямин, захлопывая книгу.
– А что у тебя на шее? Украшение, что ли?
В это же время двор потерпел неудачу в Испании. Двор пригласил графа д\'Аркура, младшего брата герцога д’Эльбефа, прозванного «младший с жемчужиной» из-за жемчужины, которую он носил в ухе. Граф пользовался общим уважением как полководец, успешно воевал в Италии, он заменил маршала ла Мотт-Худанкура в Испании. Некогда в частном бою он сражался с Бутзилем и одержал верх. Вследствие этого кардинал Ришель обратил на него свой взор и однажды пригласил к себе во дворец. Д\'Аркур, понимая серьезность этого приглашения, не без некоторых опасений явился во дворец кардинала. И в самом деле, кардинал принял его с самым суровым лицом.
– Нет, это талисман по знаку Зодиака с настоящей жемчужиной.
— Граф, сказал он, — королю угодно, чтобы вы удалились из королевства.
– А мне показалось, что очень похоже на украшение.
— Готов повиноваться, ваше преосвященство, — отвечал граф д\'Аркур.
– Укасене, – говорит Йон-Йон и берется рукой за шею, где у него такой же шнурок с камнем.
— Да, — уточнил Ришелье, улыбаясь, — но как командующий морскими силами.
Роза качает головой. Мальчишки с украшениями. Да еще какие-то талисманы по знаку Зодиака – о таком она даже не слышала.
– Нам папа подарил, – поясняет Беньямин. – Это настоящие жемчужины.
Д’Аркур вышел от кардинала главнокомандующим флотом, который был тогда незначительным, но, сверх всякого ожидания, он сумел снова овладеть островами св. Гонория и св. Маргариты. По смерти Сен-Мара королева вручила графу должность обер-шталмейстера, в которой он очень нуждался, поскольку его старший брат герцог д\'Эльбеф всегда был без денег, а он, как младший брат, нуждался еще более. Впрочем, при всей своей храбрости он позволял водить себя за нос всякому встречному бездельнику, что позволило однажды кардиналу Ришелье, когда однажды ему предложили графа д\'Аркура для какого-то поручения, сказать:
– Настоящие жемчужины, – передразнивает его Роза. И обращается к Алисе:
– Не понимаю, нафига покупать настоящие жемчужины всякой мелюзге. А ты понимаешь, Алиса?
— Надобно бы сначала узнать, согласится ли его аптекарь, чтобы граф принял на себя это дело.
Алиса качает головой, потому что она вообще не понимает, зачем покупать настоящий жемчуг.
Беньямин поднимается во весь рост и отвечает, что он вовсе не мелюзга, – на самом деле он старше их обеих. Роза отвечает, что имела в виду Йон-Йона.
На сей раз граф д\'Аркур имел поручение овладеть Руаном во имя короля и заменить герцога Лонгвиля в его губернаторстве. Но парламент Руана, подстрекаемый герцогом Лонгвилем, последовал примеру парижского и запер перед графом городские ворота, а так как тот прибыл без денег и солдат — единственных рычагов, которыми отворяются или разбираются ворота в крепостях, то ему пришлось вернуться без успеха.
И тут на крыльце появляется мама Беньямина. Она кричит им, чтобы они ушли с ее участка, немедленно!
События ободрили парижан, и они начали делать вылазки с развернутыми знаменами, на которых было написано: «Мы ищем короля!» При первой вылазке, сделанной с этим девизом, было взято стадо свиней и торжественно приведено в город, что немало всех потешило.
Но тут Роза тычет пальцем в землю и отвечает, что они вовсе не на их участке, что они стоят за границей участка, но мама Беньямина отвечает, что ее это не волнует, и к тому же они владеют землей за пределами забора тоже – собственно говоря, вся земля до самого озера принадлежит им. И ей хотелось бы, чтобы Роза на выстрел не подходила к их дому.
Парижане, поскольку не проходило дня без стычек, мало-помалу приучались к войне. Герцог де Бофор вышел с отрядом пехоты и кавалерии, намереваясь вступить в сражение с маршалом Граммоном, но вернулся назад, говоря, что маршал отказался принять сражение, и это было принято за успех. Правда, этот сомнительный успех очень скоро был оплачен неудачей, которую испытывал кавалер Севинье, командовавший полком, сформированным архиепископом Коринфским. Поражение новобранцев было полным, и это дело запомнилось как «Первое послание к коринфянам». В свою очередь, герцог д\'Эльбеф занял оставленный принцем Конде Шарантон и велел привезти туда пушки. Вся эта война походила на карточную игру, в которой выигрыш и проигрыш обыкновенно меняются. Маркиз Витри был атакован близ Венсенна двумя эскадронами немецкой кавалерии, было убито человек двадцать, и он был вынужден отступить, оставив среди пленных смертельно раненного Танкреда Рогана. Молодой человек не изменил себе — чувствуя себя смертельно раненным, он не сказал, кто он такой, и говорил только по-голландски. Поскольку было очевидно, что погиб человек знатный, его труп был выставлен и опознан. Так умер сирота, воспитанный вне родительского дома, а г-жа де Роган получила известие о его смерти в Ромонтенс, куда она удалилась.
Роза стоит, словно окаменев, уставившись на маму дуралея. Алисе становится страшно оттого, что она вот так дико смотрит в одну точку. Схватив Розу за рукав, она пытается увести подругу, но та не двигается с места.
Подобная война должна была показаться победителю при Рокруа и Лане очень пустой и утомительной, и он решил положить ей конец. Конде допустил укрепление Шарантона, дал поместить там трехтысячный гарнизон, привезти артиллерию, намереваясь теперь им овладеть.
– Может, мне тоже свою маму позвать? – произносит Роза.
7 февраля г-н Шанле, начальствовавший над Шарантоном, был уведомлен, что герцог Орлеанский и принц Конде идут на него с семью пли восьмью тысячами пехоты, четырьмя тысячами кавалерии и довольно значительной артиллерией. У герцога Буйонского, как всегда страдавшего от подагры, собрался совет. Герцог Буйонский, полагая крепость неприступной, высказался за то, чтобы Шанле удалился, оставив лишь небольшой отряд для обороны Шанле. Герцог д’Эльбеф, симпатизировавший этому военачальнику и желавший доставить ему случай отличиться, был другого мнения, к которому присоединились герцог де Бофор и маршал ла Мотт. Поэтому Шанле получил приказ держаться, и на помощь ему начали собирать войско. Однако, хотя сбор начался в 11 вечера, отряд был готов выступить лишь в 8 утра, что было уже поздно — с рассветом принц Конде приступил к осаде Шарантона. При первых выстрелах был смертельно ранен пулей Гаспар Колиньи, герцог Шатийонскнй, брат того, который умер от раны, полученной от герцога де Гиза во время дуэли па Королевской площади. Принц Конде занял его место и со свойственным пылом бросился на ретрашементы; Шанле был убит и ретрашементы взяты. Герцог Шатийон умер на другой день, держа в руках присланный ему королевой маршальский жезл.
И тут мать Беньямина заявляет, что фрекен Маннер, скорее всего, занята другими делами – наверняка работает дома, лежа на спине.
– Что ты имеешь в виду? – рычит Роза. – Что ты имеешь в виду, черт подери?
Воспользовавшись тем, что внимание всех было привлечено к сражению, маршал Нуармутье отделился с 4000 ка-г-глеристоз и незаметным образом вышел из Парижа, направляясь навстречу обозу с различным провиантом из Этампа.
– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Все знают, чем занимается твоя мамаша. С таким же успехом она могла бы повесить на доме табличку.
Так как на другой день Нуармутье в Париж не вернулся, то герцог де Бофор и маршал ла Мотт во главе нескольких сот человек пехоты и кавалерии отправились к нему. На равнине Виль-Жюиф они увидели маршала Граммона, с Z000 французской и швейцарской гвардии и 2000 конницы. Конницей командовал Шарль Бово де Нерлье, одни из храбрейших офицеров королевской армии. Он энергично л : г, ко а ал корпус де Бофора, но при самом начале схватки был убит наповал, что не помешало сражению продолжиться с большим ожесточением. На герцога де Бофора лично напал некто по имени Бриоль и яростно выбил у него шпагу, однако подоспел ла Мотт и мазаринисты были вынуждены отступить. Тем временем показался транспорт; маршал не пожелал преследовать неприятеля, говоря, что неприятельские полчища потерпят сильное поражение уже тем, что он приведет этот транспорт в Париж. И действительно, транспорт вошел в город в сопровождении почти 100 000 человек, которые вышли с оружием в руках при первом слухе, что герцог де Бофор вступил в сражение с неприятелем.
– Тебе, наверное, твой муж рассказал, да? – говорит Роза.
12 февраля начальник заставы Сент-Оноре дал знать парламенту, что герольд, сопровождаемый двумя трубачами, желает явиться в парламент с тремя письмами — парламенту, принцу Конти и городской Думе. При этом известии в заседании произошло сильное волнение, но советник Бруссель, побуждаемый коадъютором, поднялся и заявил, что герольдов посылают обыкновенно или к себе равным, или к врагам, а так как парламент не равен королю и не считает себя его врагом, то он не может принять герольда. Как ни хитро это было придумано, но принято было с восторгом; положили послать королю депутацию и узнать, что именно угодно его величеству сообщить парламенту. Герольд был отослан обратно с просьбой королю об охранительной грамоте для имеющей явиться к нему депутации. На следующий день к 10 утра грамота была прислана и депутация отправилась в путь. В то время как депутаты двигались по дороге к Сен-Жермену, г-н де Фламаран посетил принца Марсильяка, который, получив рану в стычке при Бри-Конт-Робере, всем говорил, что эта глупая война ему ужасно надоела. Фламарану было поручено от имени аббата ла Ривьера сделать несколько секретных предложений вождям бунтовщиков.
Едва она успевает договорить, как мать Беньямина подскакивает к ней и дает ей звонкую пощечину.
Принцу Конти предлагалось стать членом Совета и обещалась крепость в Шампани с тем, однако, что он уступит аббату ла Ривьеру право на кардинальское звание, которого тот домогался. Это последнее могло бы быть первым, поскольку принцу Конти давно хотелось сложить с себя звание духовного лица.
Герцогу Лонгвилю, который должен был прийти из Руана с вспомогательным корпусом, предлагалось, если только он замедлит с этой помощью, кроме принадлежащих ему провинций еще управление Пон-де-л\'Аршем и должность при дворе. Герцогу Буйонскому было обещано решительно кончить в его пользу давно тянущееся дело о выкупе Седана.
27
Все эти предложения и ласковый прием, который королева оказала депутатам, а также приезд испанского посланника с предложением посредничества эрцгерцога Леопольда, который уже не с кардиналом желал договариваться, но с парламентом, остановили на время военные действия. В продолжение перемирия положено было ввозить в Париж по 100 бочек зернового хлеба каждый день, а конференциям проходить в Рюэле.
Чарли поднялась к себе в номер. Андерс был прав. Ей действительно надо отдохнуть. Забравшись в кровать, она достала телефон и погуглила стихотворение Эдгара Аллана По «Аннабель Ли».
Если верить Википедии, это было его последнее произведение. Тема – смерть красивой молодой девушки – многократно повторялась в его творчестве.
Через три дня конференции открылись. Во время конференций парламент получил два важных известия: во-первых, что герцог Лонгвиль идет из Руана в Париж десятитысячным корпусом, во-вторых, что Тюренн объявил себя сторонником парламента. Эти известия были чрезвычайно важны, поэтому уполномоченным тотчас отправили письмо с рекомендацией не поддаваться и стоять твердо на своих требованиях, но последние, видя, что герцог Орлеанский раздражен, что принц Конде грозит, что народ и парламент разгорячены, что Испания готова воспользоваться междоусобицей, решили окончить все побыстрее. 13 марта были оговорены следующие статьи мира:
Чарли перешла в галерею и посмотрела на фото стены, снятое в магазине. Почерк неровный. Кто это писал? Сама Аннабель?
1. Все военные действия прекратить как с той, так и с другой стороны, все заставы открыть и восстановить сообщения.
Перейдя на следующее фото, она увидела номер телефона, написанный на той же стене, – куда следовало позвонить, если хочешь потрахаться. Не задумываясь, она набрала его. После трех сигналов девичий голос неуверенно ответил: – Алло!
Чарли узнала голос, но не могла сообразить, кому он может принадлежать.
2. Парламенту отправиться для заседания в Сен-Жермен.
– Кому я звоню? – спросила она, и в следующую секунду мозг сопоставил голос и лицо.
3. Палатам не иметь в текущем году собраний, кроме тех случаев, когда понадобится определить таксу на рыночный товар или определить чиновников на королевскую службу.
– Вы звоните Саре. А кто это?
4. Опубликовать объявление о намерении короля исполнить все, что было написано в декларациях июля и октября 1648 года.
– Полиция.
5. Считать все указы парламента, вышедшие со времени отъезда короля, утратившими силу.
– Чего вы хотели?
6. То же самое отнести и к тайным королевским повелениям и декларациям, изданным по поводу последних событий.
Чарли услышала тревогу в голосе девочки.
7. Распустить войска, которые были собраны по праву власти, присвоенной парламентом и Парижем.
– Я… да нет, просто хотела узнать, как у тебя дела.
8. Король приказывает своим войскам отступить из окрестностей Парижа.
– Все в порядке. Спасибо, что отвезла меня вчера домой.
9. Всем жителям Парижа положить оружие.
– Пожалуйста.
10. Депутата эрцгерцога отослать назад без ответа.
Возникла пауза. Чарли не знала, что еще сказать. На заднем фоне послышался мужской голос.
11. Движимое имущество возвратить частным лицам, а Арсенал и Бастилию — королю.
– Я должна прерваться, – сказала Сара. – Может, еще увидимся.
12. В этом и следующем году король может занимать с уплатой 12 % суммы, ему потребные.
13. Принц Конти и все взявшие оружие не лишатся своего имущества и удержат за собой свои звания и должности, если объявят — герцог Лонгвиль в течение 10 дней, а прочие в 4 дня, — что согласны на этот договор; ежели они на него не согласятся, городские власти не станут более принимать никакого участия в их интересах.
Когда Чарли проснулась, ей понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, где она находится. Как долго она проспала? Стены покачнулись, когда она села. Найдя свой телефон, она облегченно вздохнула, обнаружив, что прошел всего час. Она набрала Андерса.
14. Король возвратится в Париж, когда ему позволят это дела государства.
– Что там у вас происходит? – спросила она.
– Побеседовали с Юнасом. Он подтверждает сведения Вильяма, что Аннабель с кем-то встречалась.
Эти общие условия мирного договора встретили небольшое сопротивление и по той только причине, что составлены были поспешно и кое-кто не успел включить в него свои частные условия. Поэтому, в тот день, когда их читали, в парламенте зашумели и решено было послать вторую депутацию для исходатайствования выгод для военачальников — принца Конти, герцога д’Эльбефа, герцога Буйонского, герцога де Бофора, герцога Лонгвиля и маршала ла Мотт-Худанкура. Надо было выхлопотать что-нибудь и для маршала Тюренна, который, хотя и поздно, принял сторону парламента.
– С кем?
И здесь обнаружилось обстоятельство, показывающее нравы того времени — в общий договор были включены частные условия и обсуждались они публично. Выпишем их:
– Вот этого-то мы как раз и не знаем. Юнас видел ее вместе с кем-то, но очень издалека, когда плыл на лодке по озеру. Мужчину он не разглядел. Видел их вместе на острове. Гульде или как его там.
– Гуле, – поправила Чарли.
«Принц Конти получает Дамвилье; герцог д\'Эльбеф — уплату сумм, которые он должен своей жене, и 100 000 ливров для старшего сына; герцог де Бофор — вернуться ко двору, совершенное прощение помогавшим ему бежать из тюрьмы, возвращение пенсионов его отца, герцога Ван-дома и компенсацию за его дома и замки, разрушенные по повелению парламента Бретани; герцог Буйонский — владения, равноценные тому, во что будет оценен Седан, вознаграждение за лишение княжества и титул принца; герцог Лонгвиль — губернаторство Пон-де-л\'Арш; маршал ла Мотт-Худанкур — 200 000 ливров, кроме других милостей, которые король соблаговолит ему даровать. Наконец, маршал Тюренн должен будет получить, по удалению наемного немецкого войска, назначение, соответствующее его званию и заслугам».
– Да, именно. Он уверен, что это была Аннабель – узнал ее по волосам. А вот о мужчине он может сказать только то, что тот возрастом постарше. Во всяком случае, у него сложилось такое впечатление.
– Он не спросил Аннабель, кто это был?
С новыми условиями заключение мира не встретило более никаких затруднений, и 5 апреля был с великим торжеством отслужен благодарственный молебен в соборе Парижской Богоматери, куда прибыли как представители отсутствующего королевского дома французские гвардейцы и швейцарцы короля Луи XIV.
– Спросил, но она сказала, что он ошибся, что ее там не было.
– А Эрик?
– Этот говорит, что просто перепил, и его занесло. Он якобы просто неправильно истолковал сигналы Аннабель. По его словам, ничего особенного не произошло.
Так окончилось первое действие этой, с позволения сказать, шутовской войны, в которой каждый явил себя ниже того, чем был, в продолжение которой едва ли не самым важным событием стали роды временной королевы, герцогини Лонгвиль. Во время своего пребывания в городской Думе герцогиня родила сына, воспринятого при крещении купеческим головой и получившего имя Шарль-Париж-Орлеан. Нечего сказать, очень странное сочетание!