– Несколько раз.

– Я думала, вы решили не общаться три месяца.

– Да.

– Тогда чего он хотел?

Я чувствую ее любопытство. Пальцы теребят ручку кружки. Не знаю, зачем я это рассказала и что делать дальше. Я открываю рот, и оттуда вырывается хрип.

– Он… Это был несчастный случай. Так он сказал.

– Несчастный случай? О чем ты говоришь, Элена? Что?..

Сестра резко замолчала. Удивившись, я подняла глаза и проследила за ее взглядом.

– Кто это?

Я сидела спиной к окну, так что пришлось обернуться, чтобы выглянуть во двор. Но, еще ничего не увидев, я понимаю, кого имеет в виду сестра. Лео. Мальчик колотит во входную дверь. В следующую секунду наши взгляды встречаются, и я вздрагиваю. Это реальность. Это происходит по-настоящему.

Я вскакиваю и бегу в прихожую. Замок не слушается. Целая вечность уходит на то, чтобы открыть дверь. Лео начинает говорить еще раньше, чем я полностью распахнула дверь. Точнее кричать.

– Мама ушла! Бросила нас! Как я и говорил! Я чувствовал, что это произойдет.

Он бледный как полотно, под глазами – темные круги. Он выглядит постаревшим и изможденным, если можно использовать эти слова, говоря о подростке. И он в истерике. Так легко тоже впасть в истерику. Особенно мне, которой достаточно легкого толчка, чтобы свалиться с края…

– Элена, пожалуйста. Вы должны мне помочь. Я не знаю, что делать. У меня больше никого нет. Никого…

Он сжимает руки в мольбе. И что-то внутри меня замирает и успокаивается.

– Лео, – говорю я, – разумеется, я помогу тебе. Постарайся успокоиться и расскажи мне, что случилось.

Последние ночи Лео провел без сна и прислушивался, боясь, что мама уедет, пока все спят. Следил за каждым ее шагом. Но когда это действительно произошло, он не был готов. Мальчик вернулся домой совсем недавно и на кухонном столе нашел вот эту записку.

Он протягивает мне скомканную бумажку, и я читаю то, что там написано.

Я люблю тебя, Лео. Не забывай это. Мама.

Лео переминается с ноги на ногу.

– Я не знаю, куда она поехала, – всхлипывает он.

– Ты пробовал позвонить?

– Ее телефон выключен.

Мне хочется сказать что-то успокаивающее, например, что Вероника наверняка просто уехала по делам и скоро вернется. Но я своими собственными глазами видела тяжелые сумки, видела выражение лица соседки, когда она бежала к машине.

– А папа? – говорю я вместо этого. – Ты звонил ему? Может, он знает.

Лео бросает взгляд в сторону кухни. Видимо, он видел мою сестру в окно и понимает, что она слышит наш разговор, но слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание.

– Бесполезно. Его нет дома. Они ссорились вчера. Я слышал что-то про летний домик. Видимо, папа собрался туда на выходных. Мама разозлилась и накричала на него. Я зажал уши, не хотел слышать, что она кричит… А он… все равно поехал.

Я что-то припоминаю… Разговор между Филипом и рыжеволосой в ресторане…

– …поедем каждый на свой машине и ты будешь меня ждать… увидимся там, чтобы она…

– …совсем скоро… я жду с нетерпением… Домик… Великолепно.

Я чувствую, как бледнею. Видимо, мои опасения отразились на лице, потому что Лео смотрит на меня в ужасе.

– Мама плохо себя чувствует. Я знаю. Но ведь она не собирается?..

Не получив немедленного ответа, он хватает меня за руку и трясет.

– Нет же? Скажите, что она не думает!..

Я собираюсь с силами и как можно спокойнее говорю:

– Нет, Лео, твоя мама не собирается убивать себя. Тогда она не стала бы брать свои вещи. Я видела, как она отъезжала. У нее были с собой сумки.

Словно она собиралась исчезнуть, подумала я. Сделать то, что необходимо, и сбежать, забыть о прошлом.

Лео требует подробностей того, что я видела, и маминого поведения, но я его не слушаю.

Я вдруг осознаю, что я должна делать. Что от меня требуется. И от этого меня бросает то в жар, то в холод.

– Ваш летний домик, – говорю я. – Где он?

В глазах Лео читается недоумение.

– Если ты хочешь, чтобы я тебе помогла, ты должен доверять мне. Мне нужен адрес. Немедленно.

Лео достает мобильный и ищет место на карте. Я прошу его послать мне ссылку и поворачиваюсь к кухне, чтобы позвать сестру. Но она уже стоит у нас за спиной. Вид у нее растерянный и встревоженный.

– Что тут, Элена? Что происходит?

– Как ты сюда приехала? На машине или на автобусе?

Сестра отвечает, что на машине. Она припаркована за углом. Почему я интересуюсь?

– Можно одолжить ключи?

– Я ничего не понимаю. Что ты собралась делать?

Я надеваю жилет и выставляю вперед руку ладонью вверх.

– Пожалуйста, я потом все объясню. Обещаю.

Еще раз я прошу доверия без объективных причин. Пытаюсь не думать о прошлых ошибках, пытаюсь убедить себя, что поступаю правильно. Хоть раз в жизни. В последний раз.

Сестра меняется в лице. Не задавая больше вопросов, она идет за сумкой и моим телефоном. Достает ключи и кладет оба предмета мне в ладонь. Я сую телефон в нагрудный карман и сжимаю ключи в руке.

– Спасибо.

Наши взгляды встречаются. Столько всего нам нужно еще обсудить. И снова слезы наворачиваются мне на глаза.

– Можешь подождать меня? – прошу я. – Подождать, пока я вернусь?

Сестра отвечает со своей ироничной улыбкой, что никуда не поедет без своей машины. Потом добавляет с тревогой:

– Будь осторожна, – и гладит меня по щеке. – У меня только одна сестра.

Лео послал мне ссылку с адресом и маршрутом, но на выходе преграждает мне путь.

– Я с тобой, – говорит он.

Я смотрю на него и думаю о жестокой концовке книги, которую я только что закончила. Вижу перед собой, как Вероника врывается в домик, объятая жаждой мести, как проливается кровь… Нет, ребенку там не место.

– Тебе лучше остаться здесь, – как можно спокойнее говорю я.

– Но я…

– Вдруг она вернется. Кто знает…

Лео смотрит на меня. Я пытаюсь дышать ровно и выглядеть так, словно это возможно.

– Хорошо, – против воли соглашается он.

– Я позвоню, – обещаю я. – Как только что-нибудь узнаю.

Лео молчит. Глаза как два бездонных колодца на бледном лице. Его взгляд ранит мне сердце. Может, думаю я, у меня больше не будет другого шанса. Нужно сказать это сейчас.

– Послушай, извини меня за то, что случилось на днях. Когда я захлопнула дверь у тебя перед носом. Ты не сделал ничего плохого. Дело в том, что я…

– Все в порядке.

Я покачала головой.

– Нет, я поступила неправильно. Я хочу, чтобы ты знал, что мне стыдно за мой поступок. Это было неправильно. И я рада, что ты пришел сегодня.

Иду к машине спокойным, контролируемым шагом. Я не оборачиваюсь и не знаю, смотрят они мне вслед или нет. На всякий случай жду, пока не заверну за угол, и только потом начинаю бежать. Найдя взглядом машину сестры на парковке, ускоряю бег. Только сейчас позволяю себе испытать страх.

Вероника. Что ты задумала?

Сажусь в машину, поворачиваю ключ, завожу.

И еду вслед за Вероникой. Будь что будет.

43

Я веду машину на максимально разрешенной скорости. Это небезопасно. Но вечером пятницы движение из города плотное, и периодически машина встает в пробку. Мне хочется кричать от отчаяния и беспомощности. Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не бросить машину и не пойти дальше пешком. Адреналин бурлит в крови. Когда уехала Вероника? За четверть часа до меня или больше? Но ведь она тоже должна была встать в пробку. Я утешаю себя этой мыслью. Верю, что смогу нагнать ее, когда выеду из города.

Но когда здания вдоль дороги становятся ниже, светофоров становится меньше, а пробки рассасываются, происходит то, что не должно было произойти. Я сворачиваю не туда. Осознание, что я слишком рано свернула налево, заставляет меня громко выругаться и ударить кулаком по рулю. Я притормаживаю, разворачиваюсь, пересекаю сплошную, не реагируя на гудки раздраженных автомобилистов. Потеря драгоценного времени – единственное, о чем я могу думать. В голове шумит. Черт, черт, черт. Но вот я снова на правильном пути. Я переключаю передачу и вжимаю педаль газа. Обгоняю одну машину, потом другую. Солнце садится на горизонте. Серый джип нигде не виден.

Я вижу перед собой, как Филип открывает дверь летнего домика. Домика, в котором он столько раз бывал с женой и сыном, где они проводили выходные, отмечали праздники, смеялись, отдыхали, были семьей. Теперь он впускает в дом чужого человека, позволяет ей наступить на самое святое. Растоптать его. Он пересекает последнюю черту. И делает это без стыда и совести. Но он недооценивает свою жену. Недооценивает мощь ее ярости, масштабы жажды мести. Что Вероника собирается сделать? Какой у нее план? Текст мелькает у меня перед глазами. Текст, написанный мной за последнюю неделю.

Напряжение в воздухе между ними в одну секунду, и в следующую – полная тишина. Смертельная тишина.

Пальцы крепче сжимают руль.

Суетный город с его огнями остается позади. Шоссе простирается передо мной сплошным полотном. Съезды редкие, и их мало. Чем дальше я еду, тем меньше встречаю домов. Через какое-то время справа показывается заправка, и прямо передо мной с нее выворачивает машина. Серый внедорожник. Водителя я вижу мельком и в профиль, но у меня нет никаких сомнений. Это Вероника. Видимо, остановилась дозаправиться или что-то купить в магазине.

Я снижаю скорость и стараюсь держаться за ней на расстоянии, не вызывающем подозрений. Выражение ее лица и резкие движения, то, как летел гравий из-под колес машины, когда она покидала дом, еще свежи в памяти. Но от былого волнения не осталось и следа. Джип не мечется по шоссе, а спокойно движется вперед. Она не превышает скорость, не идет на обгон. Напротив, она едет тихо, словно ей некуда спешить. Может, специально выжидает время. Может, ждет, когда стемнеет.

Мы едем так минут двадцать, а потом джип мигает боковыми фарами и сворачивает на круг, а с него уже на проселочную дорогу. Нас разделяет одна машина. Мы пересекаем мост, проезжаем мимо фермы с коричневыми коровами на лугу. Потом начинается лес. Мы едем довольно долго через сосновый бор. Солнце выглядывает из-за стволов деревьев, его свет потемнел и стал желто-золотым.

Через какое-то время водитель едущей передо мной машины сворачивает в сторону, и на дороге остаемся только мы – я и Вероника. Никаких других огней фар – ни спереди, ни сзади. Лес становится все плотнее. Наконец джип мигает фарами и сворачивает на узкую лесную дорогу, которую я бы даже не заметила, будь на дороге одна.

Дорога неровная, ухабистая, машина подпрыгивает, приходится снизить скорость. Солнце уже зашло, в лесу темно. Далеко впереди виднеется свет фар внедорожника. Вдоль дороги попадаются домики, но мы проезжаем мимо и все дальше углубляемся в лес. Сердце колотится в груди. Скоро мы прибудем на место. И что тогда?

Джип в пятидесяти метрах от меня. На развилке он уходит налево, я еду следом. Мы проезжаем еще несколько домов, потом лес проясняется. Что-то поблескивает впереди. Наверное, озеро, о котором говорил Лео, где они купались и ловили рыбу. Серый джип тормозит и останавливается, и только тогда я вижу его. Летний домик семьи Сторм. Он стоит на опушке леса и выглядит точно так, как я его представляла по описаниям Лео. Бревенчатый фасад, открытая терраса, балкон. Вход, судя по всему, сзади – со стороны озера.

Я быстро оглядываю террасу с покрытым грилем и нагроможденной друг на друга садовой мебелью, поднимаю взгляд на балкон с пустыми цветными горшками. В окнах темно. Внутри меня раздается голос. Что-то не так. Словно в трансе открываю дверь машины и выхожу. Фары джипа погасли, водителя не видно. Мне кажется, что я слышу шаги по гравию, и потом по траве. Шаги стихают.

– Эй! – кричу я.

Ответа нет.

Что-то не так. Определенно не так. Садись в машину и уезжай прочь, шепчет голос. Но я бесшумно закрываю дверцу и подкрадываюсь к домику. Это конец, – шепчет голос, – неужели ты не понимаешь? Это конец. Уезжай! Но я не могу. Я должна закончить начатое. Ради Лео, ради себя самой.

Медленно, осторожно, стараясь не споткнуться о корни и коряги, я иду к дому. В темноте можно различить только силуэты летнего домика и серой машины, припаркованной перед ним. Все остальное утопает во мраке. Почему так быстро стемнело? Я делаю несколько шагов, поднимаю взгляд и фокусируюсь на доме. Два окна на фасаде, в окнах темно. Они смотрят на меня пустыми черными глазницами.

Раздается какой-то шорох, потом хруст сломанной ветки. Я замираю и вслушиваюсь, потом продолжаю путь. Джип стоит тихо и неподвижно. Но внутри пусто или кто-то сидит? Я не уверена. Может, просто спинка сиденья так откинута, словно кажется, что внутри кто-то сидит. Откинувшись назад. Или неживой.

Под ногами мягкая трава. Вечерний ветерок холодит лицо. Я совсем рядом с машиной. Еще пара шагов и я заглядываю в окно со стороны водителя. Инстинктивно сжимаю кулаки. Сверлю глазами окно. Там никого нет. В машине пусто.

Отворачиваюсь от окна и вижу, как она бежит с другой стороны по направлению к домику. Даже в темноте узнаю в бегущей фигуре Веронику. Конский хвост бьется о спину. Она что-то держит в руке. Я не вижу, что, но прекрасно знаю. Это нож. Тот, что лежал у нее под кроватью. Сознание проясняется, и в какую-то долю секунды я понимаю, что сейчас произойдет.

Должно быть, Филип и рыжеволосая припарковались с другой стороны домика, рядом со входом. Наверняка у них с собой были пакеты с продуктами, они планировали готовить ужин. Но стоило им переступить через порог, как их охватила страсть. Может, они, не включая свет, отправились сразу в постель и сейчас занимаются любовью. И через секунду Вероника распахнет дверь и обнаружит их в своей постели голыми и беспомощными.

Еще одна фраза проносится перед глазами.

Знала ли она перед тем, как ехать, чем это все закончится? Что другая женщина, любовница, не вернется с этой встречи живой?

Я бегу вперед со всех ног. Должна остановить Веронику до того, как она ворвется в дом. Должна помешать ей пролить кровь, помешать уничтожить свою жизнь и жизни близких, должна предотвратить этот хаос. Она слышит мои шаги и поворачивает голову. Я совсем рядом. Она ускоряет бег, я тоже. Я бегу, движимая одной мыслью помешать ей, все остальное теряет смысл. Во рту металлический привкус. Трава сменяется гравием. Шум шагов оглушает. Деревянное крыльцо с прочными перилами. Преодолеваю ступеньки в два шага, и я на пороге.

Одинокая лампочка зажигается над дверью и освещает Веронику. Она что-то ищет, роняет предмет, который был у нее в руках, оборачивается. Лицо у нее бледное как полотно и искаженное злобой. Крик вырывается у нее из горла, животный крик, я останавливаюсь перед ней.

– Вероника, – выдыхаю я, – ты не можешь…

Больше она не дает мне сказать. Она бросается на меня, острая боль пронзает мне грудь, я теряю равновесие и оседаю. Раздается страшный треск где-то над глазами, и за ним тишина. Полная тишина. Я падаю и остаюсь лежать. Что-то теплое и липкое течет по лицу, по шее, я поднимаю глаза и вижу над собой Веронику.

Потом не вижу ничего – все застилает красная теплая пелена.

За красным приходит черное. А после него… Белый свет.

Я падаю и поднимаюсь.

Мама. Ты там?

44

Она полусидит на больничной койке, облокотившись на подушки, которые я подложила ей под спину, и постанывает от боли. Настоящие лекарства больше не дают. Это уже позади. Теперь дают только обезболивающее, чтобы уменьшить ее страдания. Никто из нас не знает, помогают эти таблетки или нет. Папа ушел в себя, он почти не разговаривает. Кажется, что он не здесь, а где-то далеко, хотя я слышу, как он грохочет посудой на кухне. Сестра вернулась домой из Лондона, потому что врач посоветовал собрать родных. Мама не жалуется, но я вижу, как она морщится от боли. И каждый раз мое сердце сжимается. Мы не говорим с ней об этом, но обе знаем. Папа с сестрой тоже знают. Осталось недолго.

Мама простирает руку ко мне, показывает, что хочет, чтобы я подошла ближе. Она вся исхудала, кожа обтягивает череп, как маска. Я осторожно ложусь рядом и обнимаю ее, стараясь не причинить ей неудобства. Скоро я уже не смогу ее обнять. И как я ни сдерживаю слезы, они льются. Мама гладит меня по руке.

– Ты уже по мне скучаешь?

Я не хочу плакать, не хочу делать ей еще больнее. Но ничего не могу с собой поделать. Слезы заливают лицо. Я молча киваю.

– Ты же знаешь, что я всегда буду рядом. Даже потом. После.

Я знаю, что мама хочет меня утешить, но все равно по коже бегут мурашки.

– Не говори так, – бормочу я, – пожалуйста, это неправда.

– Но это правда, Элена. Это никакие не выдумки. И речь не о религии или суевериях, а о нас и о том, что нас связывает. Я – в твоих мыслях, когда ты этого хочешь, так долго, как пожелаешь. Пока ты помнишь, я есть.

* * *

Во сне я вспоминаю последние дни с мамой и просыпаюсь с мокрым от слез лицом. Я поднимаю руку, чтобы утереть их, но понимаю, что все мое лицо залито липкой красной жидкостью. Это не слезы, это кровь. Сквозь красную пелену я вижу Веронику, склонившуюся надо мной, и вспоминаю, где нахожусь. Это не сон, понимаю я, я не сплю… она, она хочет…

Нет, – раздается вопль внутри меня. – Я не хочу! Перед глазами мелькает сцена: я сама в темноте на лестнице у себя дома размышляю – броситься вниз или нет. Но я еще не готова, не готова присоединиться к матери. Я думала, что все закончилось, что для меня нет будущего, что я сделала все, что нужно было сделать. Но я ошибалась. Сестра, Петер, Лео… Я изгибаюсь, пытаюсь подняться, но тело меня не слушается. Я слаба, но я не хочу умирать. Я хочу жить, я чувствую жажду жизни всем телом. Наконец мне удается выдавить из себя слова.

– Пожалуйста, не убивай меня.

Я предпринимаю еще одну попытку подняться, при помощи рук мне удается сесть. Вероника делает шаг назад. Может, снова собирается атаковать…

– Пожалуйста, – повторяю я, – сжалься, не убивай меня. Я не хочу…

Я вжимаю голову в плечи и закрываюсь рукой от удара. Под ладонью ощущаю набухающую рану, из которой идет кровь.

– Что… что ты говоришь? Ты с ума сошла.

– Я – друг, соседка – выдыхаю я. – Я знаю твоего сына Лео. Он просил меня…

Я поднимаю глаза, взываю к ее состраданию. Вероника стоит на крыльце, положив руку на ручку двери, словно не может решиться, войти ей или остаться снаружи. Лицо у нее бледное, и выражение… погоди-ка, испуганное. Не яростное, не кровожадное, а испуганное. Она просто в ужасе. Но может, мне это только кажется? Сильные эмоции могут искажать лицо. Вероника нажимает на ручку, и дверь открывается.

– Подожди! – кричу я. – Не делай этого. Не делай ничего, о чем ты пожалеешь.

Но она исчезает и закрывает за собой дверь. Силы меня оставляют. Я снова падаю на деревянный пол террасы. Меня бьет дрожь. Переворачиваюсь на бок и напрягаю слух. Из дома не доносится ни звука. Ни крика, ни ударов. Полная тишина. Словно там внутри одна Вероника. Словно там никого, кроме нее не было.

Я закрываю глаза и снова открываю их, только когда слышу, как дверь снова открывается.

– Кто ты? Кто ты такая?

Она теребит кончик конского хвоста между пальцами, встревоженный взгляд мечется между мной и досками крыльца. Проследив за ее взглядом, я вижу, что они все в крови. Зрелище не самое приятное.

Слабым голосом я повторяю сказанное ранее. Вероника нагибается.

– Лео говорил что-то про соседку, которая… Это ты писательница?

Я киваю, морщась от боли. Голова раскалывается. Набухшая шишка на лбу пульсирует. Повсюду кровь.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Не причиняй мне вреда. Не убивай меня.

– Почему ты все время это твердишь? Ты с ума сошла? – повышает она голос на октаву. – Я вызвала полицию. Они едут.

Полицию? Она вызвала полицию?

– А теперь я хочу, чтобы ты сказала мне, почему ты здесь. Почему преследуешь меня и бросаешься на меня как сумасшедшая.

Мгновение назад она казалась спокойной, но теперь снова производит впечатление безумной. Взгляд мечется. Голос дрожит.

– Лео волновался за тебя, – говорю я. – Я только хотела помочь. Помешать тебе сделать то, о чем ты будешь жалеть потом.

Она качает головой, и у нее такое выражение лица, словно мои слова – самое странное, что она слышала в жизни. Я прижимаю рукав ко лбу, чтобы остановить кровь. Несмотря на то, что я лежу на полу, меня качает.

– Что произошло? – бормочу я.

– Это ты меня спрашиваешь? Невероятно. Она меня еще и спрашивает.

Женщина скрещивает руки на груди.

– Я заметила тебя на съезде, но ты ведь ехала за мной от самого города? Ты меня напугала, ты это понимаешь? Мне пришлось спрятаться в кустах. И ты не проехала мимо. Ты припарковалась и…

Голос срывается. Взгляд перемещается с пола на мое лицо, потом опять на пол. Я чувствую, как один глаз заливает кровью.

– Я только тебя толкнула, – говорит она. – Но, видимо, недооценила силу удара. Наверно, причиной тому адреналин в крови. Ты упала и ударилась о перила головой. Думаю, у тебя рассечена бровь.

У нее что-то в руке. Предмет блестит в свете фонаря, когда она жестикулирует. Но это не нож, как я сначала подумала, а ключ. Видимо, это его она пыталась найти и роняла. Чудом мне удается приподняться и сесть. Вставать не отваживаюсь, боюсь, ноги меня не удержат. Вероника не сводит с меня глаз. Я начинаю осознавать ее слова, испуг на лице, когда она рассказывала, как пряталась от меня в кустах и убегала.

И внезапно я понимаю, что все это – одна сплошная ошибка. Филипа и рыжеволосой в домике нет. Вот почему в доме темно и тихо, вот почему не видно было других машин. Здесь только мы с Вероникой. Грудь сжимается, все плывет перед глазами…

– Мне жаль. Я обещала Лео, что я… Но мне не стоило лезть не в свое…

Чувствую, что если сейчас не лягу, то потеряю сознание, но не могу пошевелиться. Снова прижимаю руку ко лбу и пытаюсь унять кровь насквозь промокшим рукавом. От холода меня бьет крупная дрожь.

Вероника топчется на одном месте,

– В доме есть аптечка… Я могу ее принести…

– Спасибо, не нужно, – шепчу я. – Скоро пройдет.

Она пристально, прищурившись, смотрела на меня.

– Ты сказала, что Лео переживал за меня. Что ты имеешь в виду? Из-за чего ему переживать?

– Он хотел знать, что с тобой все в порядке. И куда ты уехала.

Она меняется в лице.

– Его отец должен был объяснить ему, что мы… Что я уехала сюда. Но, видимо, объяснил недостаточно хорошо. Я оставила записку.

Я осторожно киваю, избегая резких движений. Говорю, как можно медленнее, потому что мешают стучащие друг о друга зубы.

– Он только хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Лицо женщины смягчается.

– У моего сына доброе сердце.

Время идет. Скоро прибудет полиция. Надеюсь, у них есть одеяло.

– Ты его хорошо знаешь?

Я снова киваю и добавляю, что он хочет стать писателем. Видимо, чтобы объяснить наше общение.

– Да, – говорит Вероника, – я в курсе. У него живая фантазия, у Лео, порой это доставляет ему неприятности.

Помедлив пару секунд, соседка выпрямляет спину и смотрит на меня.

– Зайди на минутку, – не терпящим возражений тоном говорит она. – Рану надо промыть. Это абсолютно необходимо.

45

Соседка стоит рядом, пока я пытаюсь подняться. Не предлагает помощь, но явно готова поддержать, если я снова упаду. Я тащусь за ней следом в дом, с трудом переступаю порог и оказываюсь в гостиной. Там темно и холодно, как и бывает в дачных домах, когда в них долго не приезжают, а батареи отключены. И снова меня осеняет. Здесь нет никого, кроме нас.

Вероника щелкает выключателем, и комната озаряется. Она показывает мне, где ванная, достает аптечку и наполовину полную упаковку с ватными шариками.

– Держи, – она протягивает мне один. – Мне кажется, швы не нужно накладывать. Рана неглубокая.

Склонившись над раковиной, я смываю кровь. Вероника уходит и возвращается с кофтой с длинными рукавами, флисовой толстовкой и пакетом для грязной одежды.

– У нас примерно один размер, – говорит она, не глядя мне в глаза.

Она закрывает дверь, оставляя меня одну. Я умываюсь и осторожно вытираю лицо. Набухшая шишка болит, но видно, что Вероника права. Рана широкая, но не глубокая, и кровь уже начала сворачиваться. Я выхожу из ванной комнаты, одетая в ее одежду, с пластырем на лбу, и вижу ее в кресле перед журнальным столиком с бокалом виски в руке.

– Я кое-чего не понимаю, – говорит соседка.

Она вертит бокал в руках, отчего льдинки позвякивают. После ванны мне полегчало, но теперь головокружение вернулось. Ноги меня едва держат.

– Ты меня не знаешь. Вообще не знаешь. Но, тем не менее, сочла тревогу Лео достаточно серьезной, чтобы поехать за мной сюда. Можешь объяснить почему?

В этот момент комната начинает вращаться, а в глазах темнеет. Голос Вероники доносится словно издалека, он говорит мне лечь на диван. Я чувствую, как она помогает мне прилечь. Я закрываю глаза, а когда открываю, вижу на столике перед собой стакан апельсинового сока. Каким-то чудом мне удается сделать несколько глотков и снова упасть на диван.

Вероника закидывает одну ногу на другую и делает глоток виски. Лицо у нее спокойное, испуг полностью прошел. Может, она поняла, что в моем состоянии меня нечего бояться, или потому, что знает, что скоро приедет полиция.

– Так что заставило тебя так за меня тревожиться?

Сперва я думаю не отвечать – я не обязана ничего объяснять. Потом вспоминаю, как преследовала ее, как бежала за ней к дому, о страхе в ее глазах, когда она увидела меня за спиной, о том мгновении, когда я поняла, что Филипа и Рыжеволосой тут нет.

Я снова тянусь за соком.

– Дело в том, что я кое-что видела…

Вероника не сводит с меня глаз. Сейчас, видя ее так близко, я поражаюсь тому, какая она красавица.

– Что-то видела?

Я открываю глаза и рассказываю о том утре, когда я видела в окно, как она расправлялась с букетом роз при помощи ножниц, как раздирала его в клочья, а потом кричала и плакала.

Вероника сначала бледнеет, потом краснеет.

– Ах вот оно как, – произносит она. – Это было… Понимаю, что со стороны это выглядело странно… Странно и нездорово…

Она подносит бокал ко рту, но тут же опускает.

– Это на меня не похоже. Но я могу все объяснить.

И она рассказывает, что собиралась уехать на выходные. Это было давно запланировано, и Филип, ее муж, обещал остаться дома с Лео. Но в день отъезда заявил, что ему нужно в командировку, возникшую неожиданно из-за встречи с важным клиентом.

– Я протестовала, говорила, что эта поездка важна для меня, но он все равно уехал, хоть и понимал, что мне придется отменить свои планы. Я страшно разозлилась и потеряла контроль над собой.

Она подносит к губам бокал и делает несколько глубоких глотков. Я смотрю на ямочку у нее на горле, смотрю, как движется кожа, когда она сглатывает. Я продолжаю говорить, словно внутри меня запустился механизм, который уже невозможно остановить.

– Потом через несколько дней я снова видела странную вещь. Вы ужинали, а потом ты начала плакать, выбежала из кухни и не вернулась.

Вероника резко поставила полупустой бокал на стол между нами.

– Это у тебя привычка такая? Сидеть за столом и следить за нами в окне? Мне так это понимать?

Я пытаюсь добавить своему голосу искренности и раскаяния.

– Да, это со мной случается.

– Почему? Тебе больше нечем заняться?

Тон был резкий.

– Нет. Нечем. С тех пор, как мы с мужем расстались.

Это ее осаживает.

– Вот как… – отвечает она. – Понятно.

Головная боль усиливается, и я закрываю глаза. Потом вспоминаю, что сестра по-прежнему дома и ждет моего возвращения. Мне нужно связаться с ней, сказать, что все в порядке. Я роюсь в карманах в поисках телефона, но не нахожу его. Потом вспоминаю пакет с грязной одеждой, в котором лежит и жилет. Наверное, телефон в кармане. Я сажусь и роюсь в мешке до тех пор, пока не нахожу то, что искала. Набираю эсэмэс сестре, отправляю и откладываю телефон в сторону. Думаю, что отдых должен был прибавить мне сил. Если сейчас приму обезболивающее, наверняка смогу доехать до дома.

– Мне нужно… Мне пора…

Я кое-что вспоминаю, верчу шеей, выглядываю в окно. Вижу только темный лес и пустую дорогу.

– Полиция должна была уже прибыть, разве нет?

Но Вероника не слушает. Она подливает виски в бокал.

– Можно спросить почему? – говорит она, затыкая бутылку пробкой.

– Что почему?

– Почему вы развелись?

Я ерзаю на диване.

– Мы не развелись, а расстались на время.

– На время? Это как?

– Это значит, что мы решили пожить раздельно три месяца, а потом решить, что делать дальше с нашим браком. Если решим его сохранить.

Вероника постукивает обручальным кольцом по бокалу.

– И?

– Прости?

– И что вы решили? Сохранить брак или развестись?

Внутри у меня все сжимается.

Пожалуйста, вернись домой. Я люблю тебя. Всегда любил и буду любить.

Я наклоняю голову.

– Я не знаю.

Из мешка раздается какой-то звук, я понимаю, что это сестра ответила на сообщение. В висках гудит. Я не знаю, что мне делать, не знаю, чего от меня ждут. Я ни в чем не уверена.

Голос Вероники вырывает меня из размышлений.

– …в том, что я хочу закончить обучение. И из-за этого мы с Филипом ссоримся. Он не понимает, насколько это для меня важно. И что я непременно закончу учебу.

Она склоняет голову набок.

– Понимаешь?

Я откидываюсь на спинку кресла, потом снова выпрямляюсь.

– Думаю, да…

Вероника делает еще один глоток виски.

– Я бросила учебу за год до окончания, – продолжает она.

Она ждала ребенка, Лео, и надеялась продолжить обучение после декретного отпуска. Но удачная возможность так и не представилась. Время шло. Сначала Лео был маленький, потом Филипу нужно было строить карьеру. Она работала на временных работах на полставки и ждала, когда наконец придет ее очередь заняться карьерой. Филип все время говорил, что такой момент наступит. «Твое время придет, дорогая, твое время придет», – повторял он как мантру.

– Не знаю, когда он перестал говорить эти слова, может, когда Лео было лет пять-шесть. Думаю, он привык к тому, что я все время дома. Его это устраивало. Какое-то время мне было просто паршиво, не было никаких сил и… да и я, если честно, была плохой матерью. Слава богу, Лео был маленький и плохо помнит тот период.

Я прошу о таблетке от головной боли, и Вероника приносит ее мне вместе со стаканом воды. Сама она уже почти заканчивает второй бокал виски.

Сейчас, говорит она, Филип твердит совсем другое. Он призывает ее развивать свою креативность, искать другие способы самовыражения. Она пыталась. Акварель, чернила, ювелирное мастерство – чего она только не пробовала. Но что-то всегда мешало. Кисти ломались, скальпель для изготовления серебряных украшений терялся.

– Сперва я не понимала, в чем дело. Только потом догадалась, что мне вообще не стоит тратить на это свое время. Мне не нужно развивать свою креативность, мне нужно закончить образование. Мне не нужно занимать себя, мне нужна работа. Работа по специальности. В йоге нет ничего плохого, но если я еще раз услышу слово «ом»…

Вероника бросает на меня затуманенный алкоголем взгляд. Из горла вырывается безрадостный смех.

– Наверное, лучше не продолжать.

Она рассказывает, что записалась на дистанционный курс, решив таким образом продолжить обучение, и что он начинался с обязательного семинара на выходных. Но из-за Филипа она не смогла поехать. И теперь ей придется ждать год до начала следующего курса.

– Самое плохое, что Филип не понимает, как важно для меня это образование. Он видит, что я расстроена, но пытается утешить меня подарками. Как будто мне нужны все эти сережки. И спа-купоны. Или сюрприз-вечеринки.

В пакете снова пикает. Я хочу достать телефон, но чувствую, что посреди рассказа Вероники это будет невежливо. Видимо, ей тоже нужно выговориться, излить накопившееся за многие годы. И кому это не понять, как мне.

– Так или иначе. Он отвез меня в спа на прошлых выходных, и я сказала все как есть. Что мне не нужны роскошные подарки на день рождения, мне нужно совсем другое. Думала, что все хорошо объяснила, что он понял. Но потом узнала, что муж опять планирует вечеринку-сюрприз. Одна из общих знакомых проговорилась. Филип попросил ее помочь с приготовлениями.

Общая знакомая? Я вижу Филипа и рыжеволосую перед собой. Вижу, как они исчезают в подъезде, вижу, как они склоняются над столом в ресторане. Слышу, как они разговаривают о летнем домике. Вечеринка-сюрприз? Как я могла так ошибиться?

Вероника поднялась с кресла и теперь ходит по комнате туда-сюда.

– Я потребовала у мужа объяснений. Он изображал непонимание. Но чего тут можно не понять? Мне было так плохо в последнее время, я так разочарована его поведением, как он мог придумать еще одну вечеринку? Только когда я сказала, что вечеринку придется отменить, он понял, что я настроена серьезно. Или когда сказала, что мне нужно побыть наедине и подумать. И что я поеду одна в летний домик на выходных.

Я допиваю сок и натягиваю рукава на озябшие руки.

– Тебе холодно? Батарею я включила.

Я нагибаюсь вперед.

– Если ты планируешь написать на меня заявление…

– Ох, – вздыхает она и теребит сережку.

Я вопрошающе смотрю на нее.

– Я не знала, куда звонить – в полицию или скорую. А потом подумала, что все-таки ты соседка, Лео тебя знает и решила… что лучше полицию не втягивать во все это… Учитывая кровь на крыльце и все такое… Это было бы сложно объяснить. С тобой же все в порядке или?..

Она встречается со мной взглядом, и я вижу у нее в глазах раскаяние.

– Так ты… Ты не звонила в полицию?

Она качает головой.

– Лео тебя высоко ценит. Я мало уделяла ему внимания в последнее время, но поняла это.

Лео. Я зажмурилась. На языке вертится вопрос, который я никак не могу сформулировать.

– Мы забросили сына, и Филип, и я. Он всегда умел сам о себе позаботиться. Легко забыть, что он…

Я поднимаю глаза и вижу, что взгляд Вероники прикован к невидимой точке на горизонте. Потом она моргает и отставляет бокал в сторону.

– Я разберусь со всем этим, – решительно заявляет она. – Я поговорю с сыном.

Я думаю о следах маркера на шее у Лео, об украденных ботинках и прочих вещах. Осторожно киваю и соглашаюсь, что это хорошая идея. Отталкиваясь обеими руками от подлокотников, встаю на ноги. Несколько секунд мы стоим друг напротив друга. Потом Вероника протягивает мне руку. Ее рука теплая, моя – холодная как лед.

– Я верну одежду, когда постираю, – обещаю я.

Она отвечает, что спешки нет, и мы скоро увидимся. Тем более что она знает, где я живу, добавляет Вероника с кривой улыбкой.

По дороге к машине проверяю телефон. Сестра отправила два сообщения в ответ на мое короткое эсэмэс.

Первое:

Рада, что ты в порядке. Дай знать, если нужна будет помощь. PS Ответь НЕТ, если НЕ хочешь, чтобы я читала твою рукопись, пока тебя нет. А то здесь больше нечего делать.


Сперва я думаю, что это шутка, но потом вспоминаю слова сестры о том, как ей нравилось вычитывать мои тексты. И о том, что я говорила, что у нее хороший глаз. Задержав дыхание, я открываю второе сообщение.

Отсутствие ответа означает согласие. Принимаюсь за чтение. Увидимся.