Джон Кинг

Белое отребье

Посвящается моей семье
«Старая одежда отвратительна, — продолжалось неустанным шепотом. — Мы всегда выбрасываем старую одежду. Чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить, чем штопать, лучше выбросить…» «О дивный новый мир», Олдос Хаксли.
Человек в белом пальто приходит в тот момент, когда хорошие девочки, укрывшись одеялами в своих постельках, мечтают о говорящих куклах, и тут коротко звенит дверной звонок, настолько коротко, что сам звук его ускользает прочь и кажется, что это феи, живущие за гаражами, так подшучивают, в темноте раздается звук разбившейся у паба бутылки — далеко-далеко, и в постели так безопасно, тепло и уютно, а этот человек в белом пальто распахивает дверь, прокрадывается на цыпочках в гостиную, туда, где Бен вытянулся на диване, положив свою огромную голову маме на колени, и он дремлет, и ему снится, как он гоняется за кроликами по летним зеленым полям, за пушистыми кроликами, которых он никогда в жизни не видел и не мог поймать, даже если бы захотел, потому что, видите ли, Бен уже давно не щенок, он уже вырос и отжил свое, он устал после своей последней прогулки, у него на коленях опухли суставы, рак пожирает его желудок, колтуны поселились под серыми пятнами шерсти, а раньше она была черной и сияла, он всегда был красивый мальчик, очень дружелюбный, и даже сейчас он лениво вертит хвостом, встречая этого незнакомца, у Бена нет ни одной поврежденной кости во всем теле, и он любит эти свои прогулки, свежий воздух и возможность принюхаться, пописать и покакать, он любит лето, любит развалиться на солнце, и сегодня он тоже хотел бы это сделать, но его тело лишь раскачивается и тихонько плачет, он прихрамывает, он хотел бы побегать на прогулке так, как делал это, когда был щенком, но его тело — в нем вся проблема, в его возрасте, он устал, он лежит на диване, улыбаясь, только лишь улыбаясь.



На самом деле Бен видит только формы, потому что его глаза затуманены катарактой, он как будто вернулся в то время, когда был новорожденным и точно так же пытался понять, что это вокруг за очертания, — во всяком случае, так говорит мама, — заключенные в рамки фотографии его щенячьей мордочки расставлены по всей комнате, каучуковый нос Бена дергается, принюхиваясь к этому человеку, к смеси лосьона после бритья и антисептиков — Руби готова поспорить, что это пахнет клубникой, она сидит на верхней ступеньке лестницы, и ее не видно, мама уже прочитала ей сказку на ночь и велела спать крепко, чтобы серенький волчок не укусил за бочок, погладила ее по глазам и волосам — девочка всегда хорошо себя вела и слушалась, но сегодня она не сможет заснуть, а у мамы красные глаза, как если бы она плакала, и вот Руби наблюдает через перила лестницы за длинными мамиными пальцами, поглаживающими Бена по голове, мягко-мягко касаясь его век, раздается звук маминого голоса, шепчущего: «Хороший мальчик, красивый мальчик», и глаза Бена снова закрываются, и он глубоко вздыхает всей грудью, всем сердцем — он счастлив, так счастлив, потому что ему не нужно двигаться, ему не больно, когда он лежит без движения, тепло электрического обогревателя и прикосновения маминых рук — это все, что ему нужно, Руби смотрит на человека в смешном белом пальто, который спокойным тоном разговаривает с мамой, но она не слышит, что он там говорит, у него на одну сторону зачесаны волосы и на шее повязан галстук, он наклоняется вперед и дотрагивается до Бена, и почему-то поблизости нет ни одной из игрушек Бена, ни мячика, ни пластиковой кости, и Руби не совсем понимает, что же на самом деле она видит — она ведь только ребенок.



Полицейские машины мчатся на всех парах по обочине дорога, синие огни мигают, словно в эпилептическом припадке, шины визжат на старте и на тормозе — Руби насчитала три машины с двумя фургонами позади, с номерами на крышах, чтобы видно было их коллегам на вертолетах, — грохот врывается в окна, сирена визжит как щенки, которых пытаются утопить, недвижимые трупы собак, огромный человек в бронежилете размахивает полицейской дубинкой, а машины проносятся вдоль автострады, щелкают наручники, и их язык — «fuck-fuck-fuck» через слово — смешивается с ревом моторов, трое мальчишек карабкаются по насыпи, но механический «Старина Билл»[1] слишком тяжел, медленный, не может догнать этих замарашек — кожа да кости — мечущихся по булыжникам и гравию, они карабкаются, чтобы убежать, сухая земля осыпается под ногами, двое мальчишек уже достигли вершины насыпи и теперь убегают в кусты ежевики, а последний остановился и поворачивается к мигающим огням и полицейским, которые, извалявшись в грязи, возятся внизу, электрические полицейские увешаны своими игрушками, мальчишка поднимает два пальца и с кривой усмешкой показывает одновременно знак победы V и fuck-off, выбритая голова, красная кожа шелушится, обгорев на солнце, волосы сняты до черепа, он считает швы и ощущает фактуру шрама — пальцы медсестры скользили по этой линии, облегчая боль, — он берет бутылку, стекло ловит тысячи сверкающих машин, грузовиков, фургонов, международных автобусов, показывая все это полиции, а потом он следует за своими друзьями сквозь кусты ежевики, исчезает из поля зрения полиции, смеется, путает следы среди спелых ягод, его уже никто не пойдет туда искать, черный сок течет по ногам, увлажняя их, разлагается, начинает бродить, неиспользованные булыжники каменной кладки обращаются в пыль, невостребованные гвозди ржавеют, на шероховатой земле в глубине насыпи цветы — желтые, красные, голубые колючки.



Мелькающее серебро лезвий полицейского вертолета режет небо поперек, он связан с миллионами телеэкранов, свет из синего становится серым, зарубки — пурпурным лезвием на размазанном оранжевом, тепловая технология целится в троих убегающих подозреваемых, а перед пилотом открывается превосходный вид всего города — автострада, пульсирующая белым-красным-белым-красным, разбросанные вокруг, прямо как на пластиковой модели, дома и заводы — место, готовое взорваться под неистовым напряжением электрической сети, промышленные линии плавятся под солнцем, обжигающим землю, кипящие котлы и сточные трубы, медленные колонны из стали и каучука сочатся за бетонными кварталами, от следа поезда развертываются вширь шлаковые насыпи, парковки для машин и заправочные станции, асфальтовые пути и наскоро собранные железные головоломки заводов, леса на востоке, следы желтого там, где исчезают за горизонтом поля, квадраты автоприцепов, местные дороги и гул компьютеров, химические видения и выхлопные галлюцинации, бесконечные трубы, потные водители грузовиков, груженных электротоварами и важным экспортом, отстукивающие индикаторы и курительные сигары, задыхающиеся свиньи, автострада — это дорога в какие-то другие миры, давление и жара весьма способствуют росту первоклассной дряни для хулиганов-фермеров, создавших себе тропический рай в стороне от основной трассы, маленький кусочек неба, под которым скучающие по марихуане крестьяне сеют свои семена и ухаживают за почвой, работают на земле и любят эту землю, превосходное сельское хозяйство, асфальтовые коровы в асфальтовом раю, змея черного гудронированного шоссе автострады проходит через эту страну грез.



Потому что это мечта рабочего человека — никакой ошибки быть не может.



У человека в белом пальто превосходные манеры и располагающий тон, у него на плече висит большая черная сумка, он наклоняется вниз, к дивану, Бен открывает глаза, принюхивается, его сознание плывет, ловит призраков, губа оттягивается назад, показывая клыки, рука человека опускается на больную лапу, а Руби хотела бы знать, чего он хочет, кто он такой, она обхватывает руками колени под пижамой, представляя, что пижама шелковая, как у той принцессы из кино, человек так дружелюбно говорит с мамой — может быть, он доктор, и он открывает сумку и вынимает маленькие ножницы — все понятно, он пришел постричь Бена, это будет забавно, они носят белые пальто и используют ножницы, ей интересно, есть ли у него еще и гребень, или он воспользуется двухсторонней щеткой — Бен любит, когда его чешут, — а человек снова гладит заднюю лапу собаки, но не дотрагивается до больных мест — когти длинные, очень длинные, Бен никого к ним близко не подпустит, мама говорит парикмахеру, чтобы он был осторожен, а он кивает, улыбается, приглаживает шерсть на больной собачьей лапе, и Руби представляет себе это ощущение — шерсть мягкая и гладкая, у людей и у животных есть внутри скелет, много костей, которые соединяются вместе и держат кожу, иначе она бы упала, и почему-то Руби представляет себе ухмылку черепа, она рада, что парикмахер мягко обходится с Беном.



Полицейские оставляют попытки взобраться на насыпь и торопятся сесть обратно в свои машины, стоят у дверей и чешут землю своими доспехами, вершина насыпи пуста, один человек говорит по рации, оглядывается вокруг, мотает головой, сообщает что-то диспетчеру, солнце вдалеке падает вниз, скоро стемнеет, и он еще раз мотает головой, вслушиваясь, еще одна полицейская машина с ревом въезжает с противоположной стороны, срезая путь через центральную резервацию, движение замедляется, потом снова набирает скорость, синие огни мерцают — великолепное зрелище, — маленькие шары электричества отбрасывают тени, и Руби видит все это с того места, где она сидит, — на вершине противоположной насыпи мальчишки добежали до своей машины, до ржавого «Форда», припаркованного рядом с грудой угля, последний догоняет остальных, неожиданный всплеск адреналина, он оборачивается и смотрит в ее сторону, и Руби чувствует, как волна воздуха ударяет ей в лицо — это полицейский вертолет опускается вниз, и волны от лезвий пропеллера становятся равномерными, бьющий ритм этой громадины сокращается, оставляя долгое эхо над гулом автострады, сообщения по рации прерываются, и секунду или две ей нравится чувствовать ветер своей кожей — до тех пор, пока она не понимает, что происходит.



Полицейский вертолет нацеливается на Руби, и все забывается по мере того, как эта машина по перегонке горячего воздуха подкрадывается к ближайшей человеческой фигуре, сидящей на насыпи и прислонившейся спиной к дереву, турбулентность громыхает по ветвям, и сотни молодых листьев сыплются, словно снегопад, прямо на нее, она смотрит вверх, на вертолет, и видит огни, его глянцевый корпус, расплывшиеся очертания лезвий вот-вот срежут ей голову, а она уже выросла, она полна жизни, но по каким-то своим делам сидит на верхней ступеньке лестницы, сидит на насыпи и смотрит, как машины проносятся мимо и прочь, и она хотела бы знать, кто их ведет и куда они едут, ей нравится запах паленого бензина, иногда она приходит сюда ранним воскресным утром, когда дорога еще пуста, и представляет, что в мире не осталось больше людей — такие вещи отступают на второй план, когда ты выше, в облаках, — она просто сидит на земле, и в ее теле нет ни одной поврежденной кости, она морщит нос и нюхает листья, подбирает один с земли и держит его на угасающем свету, видит в нем иссушенную человеческую кожу и тонкие нити артерий, печать возраста, морщины, — вертолет опускается вниз, — Руби влюблена в эти линии на листике, она представляет, как пилот разговаривает с диспетчером, а тот передает информацию дальше, что-то ломается в системе, и у Руби больше нет ни лица, ни имени, ни номера, ни пола, осталось лишь тепло ее тела, едва ли вообще человеческое существо — она, представляющая сейчас гораздо большую опасность, чем фоторобот, — полицейские на дороге смотрят в ее сторону, а человек с рацией показывает на нее пальцем.



Полицейские поднимают свои дубинки, один из них шагает вперед, чтобы задержать движение, остальные начинают пересекать автостраду, и Руби понимает, что они выбрали кратчайший путь к насыпи на ее стороне, пешеходный мостик означает, что они думают — она одна из этих вонючих фермеров, прокравшихся обратно к автостраде, и они выполняют приказы, они скоро до нее доберутся, огромные люди собрались в центральной резервации, фургон движется, чтобы перекрыть дорогу, а она смеется — полицейские сами не понимают, что они делают, хотела бы она знать, почему они теряют время, пытаясь поймать этих мальчишек, а она-то сама по себе — просто сидит, прислонившись к дереву, курит, отдыхает, в кармане есть кое-что посильнее сигареты, — а полицейские уже пересекают последнюю линию, злые и потные под своими униформами, горькая пилюля, которую надо проглотить, — город закипает, как на медленном огне, напряжение в воздухе все сильнее, особенно после мятежа на той неделе, — и она была одной из тех, кому пришлось расхлебывать кашу, «Старине Биллу» вдолбили этот урок, и все это знают, знают, что это была их ошибка — вокруг слишком много таких вот детей, позволяющих себе всякие вольности, и любой дурак делает это прямо сейчас, но она ведь не дура — разберется, она встает и глубоко вздыхает, вертолет опускается вниз, прожектор над головой взрывается светом, и голос власти звучит через мегафон.

А ее уже нет.

…Она бежит в противоположном от «Форда» мальчишек направлении, надеется, что те уже уехали, но она не хочет быть отвлекающим внимание фактором, — ведь она здесь была только, чтобы посмотреть на машины и на закат, отдыхала, приходила в себя, — «Форд» выворачивает вверх и поднимает пыль, а она бежит через пустырь, отделяющий от автострады близлежащие дома, она опасается поранить лодыжки битым стеклом, мусор и растения громоздятся вместе, длинный деревянный забор впереди представляется ей границей, за которой начинаются дома и заканчивается пустая земля, — она всегда хотела знать, почему же совет города ничего с этим не сделает, не превратит это в сад или что-то типа того, не сдаст кому-то в аренду, может, потому что пустырь граничит с автострадой, — она чувствует, как вертолет накрывает ее, звук мотора откликается в ее дыхании, в стуке ее сердца, и она пытается решить, куда же бежать дальше, изо всех сил следя за своим шагом, — минное поле из гвоздей и битого стекла, длинные обломки обшивных досок, — она сворачивает вправо и бежит по направлению к дыре в заборе.



Руби видит себя в мониторе полицейских, она побывала в этих вертолетах раньше, по телеку, когда полиция Лос-Анджелеса ловила вооруженных бандитов, LAPD[2] гонялся за ними по горящим скоростным автострадам и по парковке у «Макдоналдса», режиссер наложил хип-хоповые эффекты на голос диспетчера, — полиция Лос-Анджелеса ловит детей на улицах Англии, рост городов за счет сельской местности, перед «Макдоналдсом» разгружаются фургоны, те же самые мелодии, новые компьютерные звуковые эффекты, — и она мечется смутным силуэтом на серебряном экране, белое привидение пробивается через забор и исчезает за террасами, стены и крыши защищают ее, потом она снова появляется в поле зрения полиции, тепловое видение в ходе игры, преследующие думают, что она представляет серьезную угрозу обществу, — автомобили — наркоманы, сидящие на скорости, гонят через новые модные здания, теряясь за стенами и снова высвобождаясь из них, как будто перекидывая футбольный мяч, а монитор показывает прибытие полиции, новые силуэты присоединяются к действу, и Руби понимает, что ей нужно слиться с другими призраками, знает, куда отправиться теперь, — громады домов укроют ее, и она выиграет время для поиска лучшего пути, — они тратят деньги, чтобы этот вертолет поднялся и наблюдал за всем происходящим, для достижения наилучшего результата — это нечестно, но так получилось, что для нее это что-то вроде игры, безобидное развлечение, она на ногах весь день, сидела, перекуривала, она устала и ей совсем невесело бежать эти пятнадцать минут.



Но тем, сидящим в вертолете, ее действия кажутся подозрительными — она находится на пустыре, рядом нет ни пабов, ни забегаловок, ни клумб, ни детских площадок, только случайно зашедшие бродяги, детям тут делать нечего, люди выгуливают здесь собак, и мальчишки писают через ограду вниз, когда замечают «Порше» или «Мерседес», — политиканы называют это хулиганством завистников, но Руби знает, что дети есть дети, вместо мочи могли быть и камни, такие опасные игры время от времени происходят, — и даже если она ничего и не сделала, они ее арестуют, никаких сомнений, но вертолету приходится вздернуть вверх и парить в свободном полете, стараясь проследить, куда она движется, скоро вернутся полицейские на своих фургонах, будут следовать инструкциям, пытаться окружить ее, и она останавливается, чтобы взглянуть на вертолет, — диспетчер занят, она все равно для них мишень, система в полной боевой готовности, и не с кем поговорить, никакого шанса объяснить, вокруг переулочки и тропинки, — ей не нужны эти заботы, ей нужно найти людей, все внезапно вышло из-под контроля, ей нужно быть с людьми, сама по себе она мертва.



Теперь Руби идет медленно — если она будет нестись на всех парах, люди только встанут и уставятся на нее, — она проходит вдоль улицы, поворачивает направо, идет дальше, телезвезды маячат в открытых окнах, теперь за угол и мимо заросшей обочины, она слышит изумленный возглас — его издает один из мальчишек, сидящих на обгоревшей машине, судя по виду, они братья, сотни теней черного цвета, освещенный скелет «Форда», но она знает, что вертолет не будет здесь снижаться — пилоту нужно помнить о директивах и принимать во внимание нужды общества, он не может рисковать, иначе заденет дом, всполошит людей, поднимет панику, это называется «цепная реакция», — детям с шелушащейся красной кожей больше нечем заняться, кроме как сидеть на капоте ржавой машины и попивать газировку, маленькие мальчики с голой грудью играют в футбол, и она видит их выпирающие ребра, две девочки гладят кошку, — гул вертолета, головы вздергиваются вверх, она знает, что он хочет снизиться прямо здесь и атаковать ее с воздуха, напугать ее, пилоту тоже хочется повеселиться, но в то же время остаться в тени, просто направить сюда людей.

…Руби тихо, как мышь, смотрит на заднюю левую лапу Бена, лежащую на краю дивана, парикмахер срезает шерсть, показывается маленький кусочек серой кожи, и собачьи губы снова приподнимаются — он не хочет, чтобы его шерсть состригали, на это должна быть его воля, и потом, если у него будет меньше шерсти на теле, он будет выглядеть глупо, — почему-то Руби кажется, что что-то тут не так, Бен такой хороший мальчик, любит всех и все вокруг, он влюблен в жизнь, он даже пытается играть с соседской кошкой, принюхивается к ней, пока она не шлепает его лапой по носу, и он убегает, обнюхивает Руби после того, как та погладила кошку, очень заинтересованный, и если видит другую собаку, то срывается вперед — поздороваться, он всего два раза в жизни дрался, оба раза с кобелями его возраста, — они дрались, а Руби стояла неподалеку на дороге, смеялась, показывала пальцем, спрашивала маму, говорят ли собаки и кошки на одном языке, у него большие уши и все время шлепают, мама называет его мультяшным псом — слишком уж дружелюбный, но он не будет вести себя хорошо, когда придут ночные грабители — с ними-то он не станет церемониться, если же другие собаки нападают на него, он отступает, машет хвостом, никаких переживаний, — просто он так себя защищает, в каждом видит только хорошее, да и Руби точно такая же, люди всегда говорят, что у нее доброе сердце.



Человек в белом пальто вовсе не парикмахер — он лезет в сумку, достает вату и банку с мазью, шприц с длинной иглой, маленькую бутылочку с жидкостью, — Руби смотрит, распахнув глаза, потом зажмуривается, вспоминая рассказы о том, как мама и папа в первый раз принесли Бена домой, — давно, еще до того, как она сама родилась, — ей нравится слушать, как он был трехмесячным щенком и так жадно ел свою еду, что они было подумали, что он заболеет, ему все еще нравится желе, большие куски мяса, он прямо как ребенок, живущий в чьем-то саду, вначале испуганный, — мама говорит, он думал, что умер и попал на небеса, — а теперь он живет в этом доме, где его так любят, люди могут быть жестокими, представьте себе, он раньше в доме-то никогда не бывал, прожил все три месяца в собачьей конуре, а ведь Бен такой красивый мальчик с этим белым воротничком на черной шее, с белым пятном на животике, — любит, когда ему чешут животик, — сперва он даже боялся выходить на улицу, опасаясь, что его не пустят обратно, и когда он разбегался, чтобы запрыгнуть на диван, у него не получалось, потому что он раньше никогда такого не делал, пробовал снова и снова, пока у него не получилось, он долго пытался понять, как же взбираться по лестнице, мама его приподняла и поставила его передние лапы на ступеньку, и после нескольких шагов он понял и побежал наверх быстро-быстро, как только мог, — вертолет включает прожектор, уже темно, хватит этих воспоминаний.



Руби покидает широкую улицу и бежит вдоль аллеи, срезая путь, начинаются маленькие домики, с которых цемент свисает хлопьями, сосульками, домики похожи на замороженные арктические скульптуры, игрушки из двух частей — древесины и красок, земля под гравием и высушенные рощицы деревьев рядом с домами, квадрат травы, совсем незаметный, — эта однообразная каша заканчивается, и запах рыбных палочек доносится из окна первого этажа дома, электронное биение сердца, новый оранжевый байк и флюоресцирующий скейтборд, брошенные стройматериалы, кирпичи и ступка, червеобразные капли асфальта выглядят так, как будто был отлив, после которого остались фигуры из песка, — Руби останавливается, чтобы передохнуть, может быть, полицейские потеряли ее, она решает, в каком направлении идти дальше — туда или сюда, пот покрывает ее кожу, направо или налево — первый путь быстрее, зато второй безопасней, множество столбов и сужающихся дорожек, на улицах зажигаются фонари, но тускло, две толстые женщины в тренировочных костюмах и кроссовках стоят перед входной дверью и болтают, попивая из алюминиевых баночек диетическую пепси-колу, неожиданно раздается рев, и воздух снова свистит — вертолет нарушает все правила игры, пугает детей, и женщины мгновенно понимают, за кем охотится вертолет, они говорят Руби, чтобы та ныряла вон туда, в узкую горловину темной тропинки, — все будет в порядке, если она пройдет между домами, — долю секунды Руби раздумывает, словно замороженная в луче прожектора, а мозг отсчитывает время.



Старое сердце Бена бьется в его груди — все со временем вырастают и старятся — он лежит себе на диване, розовеет след от срезанной шерсти, ветеринар вставляет иглу шприца в пузырек со снадобьем, наполняет до нужного уровня, выпускает из шприца воздух, наклоняется вперед, — рука мамы лежит на глазах Бена, так что он не видит, что происходит, — и ветеринар втыкает иглу в ногу собаки, секунду Бен пытается вырваться, — но мягкое ощущение маминой руки, гладящей его глаза, почесывающей его лоб, успокаивает, она нежно что-то шепчет, как будто напевает песенку, — хороший мальчик, — его шерсть мягкая, — такой красивый пес, хороший-хороший песик, — ветеринар медленно вводит жидкость, и мама плачет, он убирает шприц и встает, а мама поглаживает голову Бена, всхлипывая и задыхаясь, и почему-то Руби понимает, что Бен мертвый, что он уже на небесах, и ловит в своих грезах кроликов, и носится по огромным полям, но она не понимает, как же так быстро все это произошло, она не уверена, она прислушивается к разговору доктора с мамой, — может, она ошибается, — Руби продолжает наблюдать, ветеринар поднимает обмякшее собачье тело с кушетки и заворачивает его в одеяло, на котором Бен всегда спал, мягкое старое красное одеяло, шерсть на нем скаталась в шарики, и ветеринар уносит сверток из дома, а Руби отправляется обратно в свою комнату и, уставившись в окно, смотрит, как Бена кладут в кузов машины ветеринара и потом эта машина уезжает прочь.



Она бежит между домами так же, как бежала в ту ночь, когда была еще маленькой девочкой, через час после того, как она спустилась по лестнице вниз и мама рассказала ей, что произошло, тогда она проспала в саду до утра и только потом пришла домой, — должно быть, уже прошло лет пятнадцать с тех пор, как умер Бен, это отмечено в ее записной книжке, — много лет назад, а кажется, будто вчера, — для животных не делается ни колыбелек, ни могил, только шприцы, наполненные специальным лекарством, так это называла мама, когда они сидели вместе с Руби на следующий день, она объясняла, что это было гуманно по отношению к Бену, потому что он умирал от боли и все равно бы долго не прожил, — зато теперь он счастлив, он на небесах, мама держала в объятиях свою маленькую девочку, а Руби спрашивала про небеса и про то, что происходит с людьми, когда они становятся такими же старыми, как Бен, и если ты на небе — значит ли это, что ты можешь видеть там всех людей, которые умерли, и можешь ли ты оттуда вернуться или это уже навсегда, и откуда берется специальное лекарство, и был ли тот человек в белом халате ветеринаром, — Руби никогда не говорила маме, что сидела тогда наверху лестницы и все видела.



Руби знает теперь, куда нужно идти, через пять минут уже карабкается на провисший проволочный забор, растянутый вдоль террасы, и срезает путь через бензозаправку по внешнему периметру, мимо домов и лошадиного стойла, выбегает на уходящую резко вверх улицу возле зоомагазина, вертолет высоко в небе, однако все еще видит ее — вот в чем проблема, вертолет проследил весь ее путь, но скоро потеряет Руби из виду, она выскакивает на открытую поверхность на главной улице, и это их последний шанс, если они подтянут туда фургон сейчас же, то ее сцапают, но она быстро движется сквозь тени, у нее нет лица, пола, возраста, человек перед монитором изо всех сил старается не упустить ее, а впереди три паба, и перед ними по меньшей мере сто человек, стоят и выпивают, она направляется в первый, теперь она в безопасности, смеется, задерживается на минутку, музыка и разговоры перекрывают друг друга, запах выпивки, сигарет, духов и пота, Руби вспоминает про Бена, вспоминает, как он умер, как она убежала из дома, но всего лишь на одну ночь, ощущение холодного стекла в руке, и ей хочется напиться в хлам, а вот через дорогу еще паб, где она встречается с друзьями через полчаса, так что Руби уходит прочь, смотрит в ночное небо, а полицейский фургон проезжает по улице, с вооруженными и разочарованными полицейскими внутри, они не собираются втискиваться в переполненный паб и ловить тени, они, вероятно, полагают, что ищут юношу с бритой головой или прическу «конский хвост» — один из стереотипов, — а люди уже подтягиваются к фургону, напряжение нарастает, и полицейские удаляются, вертолет улетает прочь, им надоело, они упустили опасного преступника, а Руби в безопасности среди толпы, заказывает выпить и вдыхает запах малины вперемешку с водкой, бутылка холодная, как лед, и на языке сладкий вкус.

Руби пробирается сквозь толпу и выскакивает на обочину, резкий звук рации сменяется легким жужжанием On The Parish,[3] программы ее любимого ди-джея Чарли-боя, он встречает ее на пороге нового дня. Полицейские сирены — не самый приятный звук, но они заставили ее поднять голову и открыть глаза. Она не может позволить себе проспать. Люди зависят от нее. Она потягивается на матрасе, закидывая руки за голову, слышит, как гудят вены и бьется сердце, и огромные волны энергии накатывают прямо в мозг. Она видит мускулы под кожей, ослепляющие своим цветом, переливающиеся красным и оранжевым, держит правую руку прямо на солнце для правильного получения эффекта рентгена, очертания скелета в пальцах, большом пальце, суставах. Она не религиозна, но нет никакого сомнения, что все это не случайно, ее тело слишком сложно сконструировано, выпилено неведомым лобзиком, и лучшие ученые трудились над этим годы и годы. Солнце питает ее, длинные бамбуковые стебли проникают глубоко в комнату, превращаются в эластичные пальцы и, пока она смотрит, обвивают ее и расслабляют, как на сеансе массажа, хрустят суставы, выходит напряжение, давление на череп отдается в пульсе, это расцвет всего. Она чувствует себя превосходно. Еще нет и 6.30, а она уже разогрета, солнечные лучи ловят миллиарды пылинок, вращающихся, как будто в замедленном фрактале, волны движения заставляют ее затаить дыхание. Она переворачивается на живот и теперь действительно внимает музыке, долгому треку, который скачет вперед и назад вокруг основного ритма, — некоторым он кажется занудным, но ее он вводит в транс.

On The Parish транслируется на одной из лучших пиратских станций, «Сателлайт FM», звук идет с М25, они вещали шесть месяцев, а потом исчезли из эфира. DTI[4] закрыл их раньше, RA[5] свирепствовал вместе с точильщиками и резчиками, у них конфисковали антенну станции и передатчик, так что пришлось им сделать перерыв, но они вернулись в эфир вдвое сильнее. Много работы и практически никакой финансовой отдачи — просто любовь к музыке, и Руби порой хочется узнать, где же находится их студия, как выглядят ди-джеи, она даже может представить вертушки для пластинок, микшерный пульт и микрофон, громкоговоритель, но все это без лиц. Вместе с Чарли-боем там работали ди-джей Хромо и ди-джей Панч, Руби помнит, как Хромо говорил слушателям про FM и средние волны — обычная лекция в «Хромозоне» о том, что со средними волнами стратосфера ведет себя как батут, она отталкивает волны обратно к земле, — и с тех пор Руби чувствует себя в еще большей безопасности, почти что видит этот купол, который ее защищает, держит доброту внутри, а злобу снаружи, мерцание кожи, каждая рыбья чешуйка сияет на ветру. Чарли-бой бывал в эфире пару раз каждую неделю и начинал с полуночи, вместе с полуночниками, страдающими бессонницей, с чудаками, которые гоняют на скорости, маньяками, ночными бродягами и другими придурками, — шок для любого, кому предстоит работать в утреннюю смену.

На мгновение Руби кажется, что Бен лежит под ее кроватью, — она сразу же пробует забыть о нем, но не может остановиться и углубляется в воспоминания, — этот пес действительно любил солнце, летним днем растягивал свое пыхтящее тело на полу и поджаривал свой мех, веки прикрыты, а язык высунут, и когда она просыпалась по утрам, он всегда был готов прыгнуть и лизнуть ее в лицо, стучал хвостом по матрасу, Бен, ее маленький барабанщик, поворачивается почесать за ухом и вылизать яйца, невинный и беззаботный, где-то звенит колокольчик, потерянный среди перестука мелкого дождя, звона бутылок и звуков булькающего молока, человек в белом халате с шестью яйцами в руке, проходит другая фигура с черной сумкой, и она вспоминает о Джеке Потрошителе, профессионал проходит мимо торговца на улице, хирург или мясник — нет, молочник, молочник необычайной доброты, молоко, яйца и порезанный хлеб лежат на твоем крыльце, птицы ударяют клювами по фольге и пьют сливки, и Бен снова пытается лизнуть ее в лицо, маленькая Руби визжит и смеется, отталкивает его прочь — даже не думай целоваться после того, как лизал свою игрушку, — и она спускается вниз, чтобы встретить этого человека со специальным лекарством, волшебным снадобьем, которое заставляет тебя уснуть, когда ты очень болен, мама говорит, это уносит тебя в прекрасный край, туда, где ты будешь жить вечно, где все замечательно, край, где ты никогда не будешь болеть, где все счастливы и всегда улыбаются, где не беспокоятся из-за денег, не сводят себя работой в могилу, — и папа тоже там, кидает любимый каучуковый мячик Бена в ручей, а тот ныряет за ним и хватает его зубами, отряхивает влагу с шерсти, как будто после ванны или дождя, — Руби не следует слишком грустить, потому что в один прекрасный день все мы будем сидеть рядом с Богом, все вместе на небесах, и жизнь будет прекрасна и никогда не закончится, это наша награда за то, что мы были хорошими людьми, пока жили, а вот плохие люди — они пойдут в другое место. В ад.

Руби моргает и передергивает плечами, мурашки покрывают ее кожу, ледяной холод проходит по костям, а голос Чарли-боя возвращает ее в реальность.

— Следующая песня для парней, которые выручили нас однажды ночью. Я знаю, что один из вас сейчас нас слышит, так что еще раз благодарю вас, большое-большое спасибо. И вот вопрос ребятам, которые заварили всю эту кашу, просто вопрос: в чем была проблема? Вы должны знать, вы получили только шлепок, в то время как заслуживали порки. Зачем срать на собственном крыльце, когда вокруг и так достаточно людей, срущих на нас, хотя даже не живут здесь? И даже если вы никогда их не видели, это не значит, что их здесь нет. Если они не появляются огромной толпой и не несутся нас убивать, это не значит, что они десять раз как смертельно опасны. Так что давай успокоимся и будем жить в гармонии, чел. И для каждого, кто думает, что я превращаюсь в вонючего хиппи, и для всех людей, которые продолжают к нам подключаться, — это для вас, и если кому-то интересно…

Руби встает с кровати и отправляется в душ, высушивает волосы и одевается. На одном из ее рабочих ботинок маленькая дырочка, прямо на подошве, и каждый раз она чувствует ступней дорогу, когда та горячая. Сперва Руби решает, что сможет дойти пешком, ведь дождя не было, но гудрон обжигает, стоит лишь ступить на него. От дороги поднимаются тонкие струйки горячего воздуха, а ведь ботинки дорого стоят. Еще рано, но Руби не собирается шататься без дела или сидеть в помещении. Она ничего не ела с прошлого вечера и умирает от голода, а холодильник пуст, если не считать джема и полбутылки выдохшейся кока-колы. Снизу доносится запах пекущегося хлеба, и когда она представляет себе еду, ее рот наполняется слюной.

Руби живет на верхнем этаже, над магазином электротоваров, а в соседнем доме находится «Дилли Дозен», отличная булочная, работающая на всю катушку, — рулеты с начинкой, пироги с начинкой, глазированные булочки и жареные пончики, рулеты с колбасками и мясные пироги, холодильник с холодными напитками и чашечка кофе перед выходом, чайник с чаем и горячий шоколад. Дилли стоит за прилавком, а ее муж Мик занимается выпечкой. Они открываются ровно в шесть для первой волны покупателей — рабочих, едущих в заводские районы. Когда набивается много народу, а выпечка уже приготовлена, Мик выходит к прилавку помогать.

— Забавно, как вы мечетесь между различными стилями, и сегодня композиция Deep South[6] побила всех, и она в пять раз круче и забойней оригинальной версии Brand New Cadillac от Мистера Винса Тэйлора,[7] и благодарим Джима, за то, что подкинул нам ее. Если вам захочется рокабилли, идите и повидайте его, он находится прямо между сари и печенкой, у него также есть винилы с психобилли — отличный сборник от Meteors[8] и Tall Boys,[9] но, возвращаясь к Винсу Тэйлору, если бы вы собирались купить Кадиллак, какой бы цвет вы предпочли? Что касается меня, то я бы…

Руби выключает радио и выходит из квартиры. Убедившись, что дверь заперта, она бежит вниз по лестнице на улицу, поворачивает к булочной и уже начинает скучать по своим больным, рассматривает цвета, изо всех сил стараясь видеть хорошее в плохом, бороться, как делала это всегда. Мик выходит с ведром воды и смывает почти весь мусор в желобок, поводит бровью и кивает.

— Она почти меня достала, пыталась вчера вечером построить этих… — говорит он. — Пятьдесят пять лет, а она хочет, чтобы я разбирался с парой этих бухих тридцатилетних молодчиков.

Он качает головой и уходит обратно в магазин, набрать еще воды. Руби следует за ним.

— Доброе утро, дорогая, — говорит Дилли, сложив руки на груди. — Ты слышала шум вчера ночью? Мы пытались заснуть, а эти чертовы хулиганы зверствовали, бутылки вокруг разбрасывали. Я встала и дала им такой нагоняй, так что один из них прекратил это безобразие. Они все прекратили, я пригрозила, что спущу собак.

Мик возвращается обратно в булочную, и Руби улыбается.

— Что ты хочешь заказать, дорогая?

— Черный кофе и рулет с сыром, пожалуйста. А еще одну из тех булочек, вот ту, которая впереди, с сахарной глазурью.

Дилли — достаточно приятная женщина, но любопытна не в меру.

— Вчера ходила развлекаться, да?

Руби кивает, глядя, как лицо Дилли трепещет перед ней, края ее глаз подернулись красным, затем пурпурным и, наконец, становятся снова желтыми, и Руби представляет пьяных хулиганов, которые задирают головы вверх и видят эту женщину, высунувшуюся из окна, уставившуюся на них горящими глазами, Дилли хорошо сложена, видимо, следит за собой, — не хотелось бы Руби с ней разругаться, — ее волосы уже седеют, огромные глубокие глаза с интересом внимают всему, что ей говорится, Руби думает о двух мальчишках, которых Дилли поймала за взломом пару месяцев назад: одного она огрела скалкой Мика, а другого ударила кулаком в лицо и сломала ему нос, однако полицию вызывать не стала — Дилли верила в сиюминутную справедливость, она сказала Руби, что она не доносчица, но задала им хороший урок, подождала, пока один, худосочный, который сначала было удрал, не вернется за приятелем, и прочла им целую лекцию о вреде криминала, она видела, в каком замешательстве были парни после того, как с ними легко расправилась женщина средних лет. Руби сохраняет вежливую улыбку.

— Занята на работе? Полагаю, что на самом деле это глупый вопрос, ты всегда занята. По крайней мере, здесь ты можешь передохнуть, здесь начало и конец. Рано встаешь, но и рано заканчиваешь. Это не самый плохой способ заработать на жизнь. Совсем не плохой. Посмотри на тех, кто сюда приходит — они ведь работают целый день с металлом, завязли на своих линиях по производству и прочей хренью, а мы счастливы, потому что работаем с мукой и дрожжами. Джемом и чаем.

Лицо Дилли снова принимает нормальное выражение.

— Это никогда не закончится, — отвечает Руби. — Чем больше люди зарабатывают, тем больше устают, приходят домой и валятся без сил в постель. К этому привыкаешь, но нужно помнить, что каждый случай — это отдельный случай. Я бы свою работу ни на что не променяла.

— Ты хорошая девочка. Доброе сердце.

По BBC играет песня, в припеве слова о бунте в свободном мире, и Руби не может удержаться — отстукивает ногой ритм, в то время как Дилли укладывает ее завтрак в бумажный пакет. Руби свободна и влюблена в жизнь, и, глядя на женщину, стоящую с другой стороны прилавка, она снова думает о том, насколько Дилли крупна для своего роста, — должно быть, соблазнительно находиться в булочной, наверное, целый день хочется есть, но Руби никогда не казалось, что толстые люди безобразны, никогда она так не думала про людей, — Дилли большая, и сильная, и добрая.

— Вот.

Руби протягивает деньги, без сдачи.

— Спасибо.

— Увидимся.

— Пока, солнышко.

Руби выходит из булочной и поворачивает направо, проходя мимо витрин. Трое скинхедов-мусорщиков у противоположной стены, рядом со своими дремлющими грузовиками, попивают горячие напитки и жуют рулеты, самый юный умудряется одновременно насвистывать, и она коротко улыбается ему — просто так, и запах мусора висит в воздухе. Руби еще раз проверяет содержимое пакета — только чай, кофе, сахар, рулет, булочка — ей не хочется несвежей еды и грязных салфеток. Она видит этих троих каждую неделю, ей нравятся ежики на их головах, белая кожа, просвечивающая сквозь индивидуальный подшерсток, черный, коричневый и серый, сбритый напрочь подшерсток. Тот, который свистит, — самый привлекательный из них, красный крест красуется на его предплечье, когда он подносит полистироловую чашку ко рту. Парень будто посылает волны энергии другому, старому мужчине, сидящему рядом, с головой-коробкой, но кажется, что тот больше заинтересован фотографиями моделей в газете, чем проходящей мимо медсестрой.

— Удачи тебе сегодня! — кричит молодой скинхед.

Руби снова улыбается и пересекает пустую дорогу, направляясь к больнице. Мимо проезжает машина, запах выхлопных газов ударяет ей в нос. Мусор увозят, а бензиновое марево остается, оно проникает повсеместно, даже через радиоволны, которые везде вокруг, но которые Руби не слышит — пытается, но ничего не выходит. Она чувствует бетон подошвой правой ноги, мягкое трение о поверхность. В обеденный перерыв она пойдет и купит новую обувь. Из-за нехватки денег Руби все время откладывала покупку, но если бы она не так часто ходила к Дилли, а вместо этого готовила бы завтрак сама, то могла бы чуть-чуть сэкономить, хотя… Сэкономленных денег все равно хронически будет не хватать — приходится признать, что домохозяйка она плохая, не хочет утруждать себя готовкой. Возможно, Руби тратит слишком много денег на развлечения, но это — вопрос приоритетов: она не из тех, кто сидит дома, она любит смеяться, слушать музыку и танцевать, болтать со всякими людьми, чувствовать себя живой и свободной, чувствовать себя частичкой этого мира, она действительно это любит, любит, когда земля горяча и жар просачивается в нее, прямо как сейчас, Руби снова думает о меридианах и обо всех разнообразных медицинских системах, которые были разработаны людьми, она хотела бы посмотреть на вспышки энергии, она оглядывается на магазины, на окна квартир наверху, на свой кирпичный дом, — здесь нет ничего лишнего. Нет ни богатых декораций, ни отделанных штукатуркой стен, ни вьющихся виноградной лозы или окон из цветного стекла, — только кирпич и стекло в металлических рамах, облупившихся, покрытых ржавчиной, и это прекрасно, и здесь живет столько прекрасных людей, судя по тем, с которыми она знакома. Это правильный дом.

Путь до работы не занимает у Руби много времени, она приходит рано, садится на траву справа от главного входа и завтракает, пьет кофе и наслаждается тем, как кофеин вливает в нее силы. Рядом пустует автобусная остановка, маргаритки и муравьи населяют траву, похожую на щетину на голове того мусорщика, и она впивается в рулет, — Дилли всегда кладет в них много начинки, толстенные куски чеддера, и это довольно красноречиво говорит о ее натуре, непомерная широта — из той же самой оперы, почему она отпустила мальчишек. Дилли любопытна, но какая разница, она — крепкая женщина со сложенными на груди руками, гоняет своего Мика, который всегда на подхвате, а изобилие сыра лучше всего демонстрирует великодушие ее сердца. И кофе тоже превосходный, Дилли не нужно было так стараться, могла бы не делать его настолько вкусным, если вспомнить, сколько он стоит. Люди и так берут то, что могут получить. Руби объелась рулетом, а ведь еще булочка, такая большая и так долго жуется, — надо думать, Мик не менее великодушен, чем Дилли. Да, с этими двумя все в порядке. Мир полон славных людей, каждый из них со своей собственной историей, со своими странностями, которые заставляют тебя удивляться или смеяться, — она думает о тяжелом взгляде Дилли и о перекошенном лице Мика, его сухом юморе. Как же она удивилась, когда он попытался построить Дилли, Руби один только раз такое видела! Он был булочником всю свою жизнь после национальной службы, — армия научила его ремеслу. А еще у Мика есть хобби — он собирает подставки под пиво. Забавная вещь для коллекционирования, ведь правда же?

Руби сидит на траве, рассматривая забравшегося в ладонь паука, сидит до тех пор, пока не приходит время приступать к работе. Пора — она вскакивает, вбегает через главный вход, торопится по коридорам своей жизни, проходам, которые спланированы так, чтобы разграничить определенные отделения, — самый быстрый путь из точки А в точку Б, чтобы добраться до экспертного отдела, — это место хорошо пахнет, оно чистое и целесообразное, центр непревзойденного мастерства, без снобизма, коридоры самопожертвования и самоотверженности, работа, которую стоит делать, место, в котором стоит быть.

Она видит впереди Боксера, толкающего кровать, рядом с ним медсестра несет сумку. Руби догоняет их, и Боксер, заметив ее, спотыкается и улыбается. Он вдвое больше нее — огромный, великодушный человек, может, даже наивный, некоторые называют таких людей «медленными». Он плохо читает, и у него проблемы с восприятием времени, но для тебя он сделает все что угодно. Боксера любят и носильщики, и медсестры — люди, с которыми он работает, а доктора… Доктора более отдалены от персонала, живут в своем собственном мире. Боксер сильный, он поднимает кровати и каталки, которые другие носильщики едва способны сдвинуть с места, он носит карточку со своим прозвищем — говорит, что так его называли в школе. Руби хорошо относится к Боксеру, а Доун[10] помогает ему с чтением, учит по детским книжкам. Поначалу книжки казались ему глупыми, пока она его не убедила, что это только начало. Иногда Руби так умиляет его наивность, что ей нестерпимо хочется обнять его, затискать, как ребенка. Она показывала ему, как использовать часы, и он почти понял! Конечно, у Доун больше возни с преподаванием чтения — она ведь не учительница вовсе, просто сердце у нее золотое… Даже если она шлюха. Руби улыбается сама себе: эти двое всегда друг друга поддразнивают.

— Ты выглядишь уставшей, Руби, — замечает Боксер. — Ты ночью не спала?

— Я спала и выспалась, просто пришла поздно, вот и все. Я в порядке.

— Ты пила. Тебе не следует много пить. Тебе это вредно.

Медсестра с другой стороны корчит гримасу и наклоняется, чтобы поймать подушку пациента, — лицо мужчины мокрое и красное, а его дыхание сдавлено в перегруженных легких. Руби сжимает его плечо, зная точно, что он испуган и вопрошает Господа, почему жизнь сдавлена в его груди, он не хочет утонуть в собственной мокроте и сейчас не видит красоты этого мира, но ничего — они приведут его в порядок, ведь он в правильном месте, в хороших руках, рукав пижамы больного отсырел в ее ладонях, пока она пыталась его приободрить.

Когда он пройдет обратно через эти коридоры, освобожденный, здоровый, на своих собственных ногах, взрываясь от радости, от начала новой жизни, он будет смотреть на картинки, по которым скучал: всевозможные карандашные домики и люди-насекомые из детских палат, мамы, и папы, и мальчики, и девочки держатся за руки, красный мальчик играет в синий мяч, церковь с кучей куполов, корабль в море и человек на мотобайке, машина с шеей водителя и голова, высунувшаяся из окна, вдвое больше капота, лес с маленькими людьми, сидящими на трех пнях, паук в паутине, а затем там висят доски объявлений с брошюрами о гигиене, о диетах из свежих фруктов и овощей, плакат с информацией о раке кишечника, превентивных мерах, красными кнопками прикрепленный к пробковой доске, цветные фотографии брокколи и салата, ваза со злаками, куски отрубей.

Они проходят через двери палаты гастроэнтерологии, — там неподвижно стоит мужчина, ожидая, просто ожидая, без тапочек на ногах, лысая голова в кратерах, выжженных метеоритными ливнями, — на секунду уставился на Руби, — из кружки в его руке поднимается пар, длинная колонна пластиковых банок заполнила полочку, это путь в палату, и за спиной мужчины она видит Давинду, промелькнувшую, но ее не заметившую, мужчина кивает Руби, у него босые ноги, но и непередаваемое чувство собственного достоинства, он замер в ожидании, что внутри него что-то произойдет. Руби еще увидится с Давиндой во время перерыва на обед.

Когда Руби добирается до своей палаты — это следующая по коридору — то оставляет Боксера и остальных и входит, заметив, что ее ноги одеревенели. Она танцевала до двух, а потом убегала от вертолета, и ей все еще не верится, что это произошло. Может быть, она параноик и зря сорвалась с места, — но нет, им надо было ее поймать, она все правильно сделала. Ей интересно, будут ли они хранить видеозапись, — Руби уверена, что ее записали, — теперь она фигурант архива самых разыскиваемых преступников по всей Британии. Может быть, они отослали запись на телевидение, превратили это в драму, добавили благочестивый комментарий и создали потрясающий выпуск новостей. Ладно, все это было шуткой, вчерашняя ночь в прошлом, а по утрам много работы, — больница просыпается рано, как армия, как некоторые люди в ее палате, достаточно пожилые, служившие когда-то в национальной службе или воевавшие на войне. Видимо, с ними тоже все в порядке. Боевой дух — немаловажная вещь, нужно поддерживать дисциплину, соблюдать порядок. Сестра находилась в другом конце палаты, и когда Доун, опоздавшая на пять минут, вошла вслед за Руби в палату, она была счастлива снова видеть ее здесь. Эту сестру зовут Маурин. По выходным она развлекается на всю катушку со своим мужем в ирландском клубе, но на работе строга до невозможности — сама молитва и распятие в униформе.

— Я таскаюсь с трудом, — удобно усевшись, Доун выдает Руби первое, что приходит в голову. — Прошлой ночью у меня было свидание с Кингом Донгом.[11]

Руби улыбнулась и углубилась в работу, утонула в рутине, забылась в мелочах, которые она выполняла как заведенная, люди — пациенты и персонал — заставляли ее двигаться, она разбирала влажные постели, — мужчина хочет посидеть в комнате с телевизором и, видимо, сам себя стыдится, — это нормальная реакция, Руби не возражает, она уже столько повидала на этой работе — галлоны мочи, крови, кала, слизи, гноя, — все это часть жизни, ее механика и больше ничего, а люди так этим обеспокоены, суетливые персонажи со своими делами, которые они натворили в прошлом, со своими планами на будущее. Руби не слишком много знала о недавно поступившем пациенте, который страдал ночным недержанием мочи, худом человеке средних лет, она продолжала разбираться с его матрасом, точнее с пятном, которое делает каждый, пока еще маленький, и думала о своей собственной кровати в утреннем свете, с такими же желтыми пятнами, старой кровати, которую мама Деза отдала ей, когда она въехала.

С кроватью, подпорченной мокрыми простынями, было покончено, и Руби взялась за новые дела, полная жизни и свежая, держала запачканную наволочку прямо перед своим носом, представляя, что это следы от пролитой кока-колы, только с более свежим запахом, сначала надо было перевернуть матрас, перетащить, потом легонько взбить, — углы прямые, складки вычищены, — ты можешь делать это снова и снова, чистить и приводить в порядок, заботиться о людях. Это вопрос гигиены и боевого духа.

Тележка с чаем въехала в холл, Руби заглянула в комнату с телевизором, — контуры тел на земле, глупые войны не из-за чего, — у нее не было времени смотреть, и без этих идиотов вокруг достаточно болезней и печали, которые создают еще больше проблем, — она сказала человеку в комнате с телевизором, Колину, что если он хочет, то может отправляться обратно в постель, улыбнулась и быстро переключилась на другие дела, и он почувствовал, что все нормально, — теперь Руби знает, что он в порядке и больше не будет заглядывать ей в лицо, она понимала его чувства, она заходит в первую секцию, туда же привозят тележку, голоса становятся тише.

— Доброе утро, сестра, — говорит Перси.

Рон поворачивается к ней, сидя на постели. Он уже какое-то время находится здесь и скоро отправится домой, — правильный человек, он рассказывает истории из своей жизни и у него огоньки горят в глазах. Руби охотно общается со всеми пациентами, но Рон особенный. Когда есть время, она присаживается рядом с ним в комнате с телевизором и просит рассказать ей про Калькутту, Лиму и другие места, которые он повидал, когда служил в торговом флоте. Ей действительно нравится Рон — он сделан из хорошего теста, много знает, но слишком скромничает по этому поводу. Если бы у Руби был дедушка, она хотела бы, чтобы он был таким.

С Перси тоже порядок, ему нравятся медсестры, но он не настолько порочен, как мистер Робинсон, или Тинки-Винки,[12] — так прозвала его Доун. Остальные двое пациентов в этой секции вполне спокойны: Уоррен здесь первый день, прячется под кислородной маской, а мистер Хей ушел в себя, он больше заинтересован в своих кроссвордах, нежели в том, что происходит вокруг, не грубит, а то, что он слегка высокомерен — ничего страшного, это не проблема.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она Перси и берет в руки градусник.

— Неплохо. Вы мне приснились прошлой ночью, сестра.

— Надеюсь, этот сон не был пошлым.

— Нет, ничего подобного не было.

Руби знает, что он врет, — он слегка покраснел — но пусть так, это было, вероятно, невинным видением, они держались за руки или что-то типа этого. Они видела за эти годы сотни таких Перси — мужчин, приспосабливающихся к своему пожилому возрасту, обнаруживающих, что их тела становятся медленней, что на них больше не лежит ответственность, что мир продолжает двигаться вперед и им придется найти в нем свое место. Они протестовали, хотели остановить ход вещей, надеялись остаться сильными, в полной боевой готовности, ведь дело мужчин — принять вызов мира и решать проблемы, думать, откуда взять денег для своих растущих семей, но в конце концов возраст заставлял их отступить, если они готовы были с этим смириться. Женщине приходится смотреть далеко вперед, с возрастом становиться сильнее. Руби жалеет мужчин. Кто хочет родиться мужчиной? Говорят, что этот мир — мир мужчин, но она в этом не уверена. Она счастлива, что родилась женщиной.

Руби встряхивает градусник.

— Мы ходили в кино. Моя девочка была здесь — вы видели ее, она приходила в часы посещения. Она принесла вон те цветы. Должно быть, много за них заплатила. Я ей сказал, чтобы она так не беспокоилась. Лучше пусть деньги экономит. Но это красивые цветы. Придают некую свежесть.

Букет нарциссов красуется на тумбочке рядом с его кроватью. Руби помнит его дочь — изнуренную женщину с четырьмя детьми, прыгающими по постели деда. Когда они пришли в первый раз, она сильно переживала из-за его увеличенного сердца, из-за того, что его лицо опухает и он теряет самообладание, теряет сообразительность, как рассказывала его дочь, смеясь и плача одновременно. Довольно распространенное явление, но все же пугает, когда ты не понимаешь, что происходит, — так она говорила. Теперь сердце восстановилось, уже не качает кровь так быстро, и жидкость больше не разливается по всему телу, наполняя легкие, урезая порции кислорода, необходимого мозгу.

Люди порой просто не знают, что происходит в их организме. Большинство болезней для них — загадка. Если же им все объяснить, люди приободряются, — вот и Перси пошел на поправку, стал садиться, принимать пищу, отпускать несмешные шутки. Руби видела облегчение на лицах его внуков, когда они приносили деду свои рисунки, похожие на те, которые висят на стенах детского отделения: люди, дома, радуга…

Иногда Руби хочется побольше узнать о докторах — они загадочны, полны чувства собственной значимости, все время перерабатывают, переживают всякие стрессы. Но их способности к общению оставляют желать лучшего. Например, дочери Перси врачи сказали, что у него непредвиденный случай закупорки сердечных сосудов, — вся семья была насмерть перепугана таким диагнозом, а через пару дней Руби объяснила, что этот термин всего лишь звучит страшно, на самом же деле все не так плохо. Близкие Перси немного успокоились. Большинство докторов не умеет общаться с людьми, с которыми им приходится иметь дело, — врачи считают, что раз их специальные выражения понятны им самим, значит, они должны быть понятны и всем окружающим. Впрочем, Руби не придирается к докторам — у них действительно тяжелая работа. Ей надо продолжать улыбаться, даже когда Перси выходит из себя, переживая из-за своей болезни, и она говорит ему, что один из врачей сегодня выходной. Иногда доктора обижают медсестер, но Руби не обращает на это особого внимания. Может, они поступают так из-за прошлого негативного опыта, может — из-за накопившейся усталости. Ее это не волнует, жизнь и так слишком коротка.

— Какой фильм вы смотрели?

— Мы его и не увидели. Один из этих приключенческих фильмов, даже не знаю названия. Они все теперь друг на друга похожи, там одни только спецэффекты. Мы купили попкорн, но потерялись — в этом месте десять экранов, и мы не знали, на каком экране показывают наше кино. Мы там долго блуждали и закончили тем, что просто прошлись по кругу.

— Наклонитесь ко мне, откройте широко рот.

Руби кладет градусник под язык Перси и направляется к Уоррену. Ему двадцать пять лет и у него проблемы с дыханием. Сегодня утром, когда доктора делали обход, принесли результаты его анализов — они были вполне удовлетворительны, Руби пока что не успела должным образом поговорить с парнем, его адаптация здесь займет еще несколько дней, — одно и то же с ними со всеми, скоро Уоррен снимет свою маску и смешается с остальными. Каждый раз она наблюдает за тем, как люди объединяются. Некоторые из них довольно искренни, смеются и шутят, у других уходит больше времени, чтобы вписаться в коллектив. Нечто формируется из ничего. Они все в одной лодке. Приятно видеть, как это происходит, как постепенно рушатся препятствия возраста и жизненного опыта, а потом, когда наступает время возвращаться домой, тем из них, кто одинок, приходится действительно тяжело. Это печально. Всегда есть несколько человек, которые не смешиваются с остальными, но таких не много. Как только пациент вне опасности и чувствует, что идет на поправку, у него появляется шанс отдохнуть, подзарядить батарейки. Ведь за стенами больницы уже поджидает ответственность, роль, которую надо продолжать играть. Постели перестилаются, люди выписываются и отправляются своей дорогой.

Руби любит наблюдать, как люди снова поправляются, набирают силу, как слабость и зависимость сменяются обычными масками. Она легко с ними управляется, и эти старые игроки снова вступают в игру, как будто поменялся счет. Они совсем как маленькие дети — угроза клизмы или слабительного заставляет их вести себя дисциплинированно. Вчера грязный ублюдок Тинки-Винки сунул руку Доун под платье, почти что в трусы залез. Рассказав об этом, сегодня утром Доун отвела его на клизму.

— Что смешного? — спрашивает Боксер, идущий сзади.

— Ничего, — отвечает Руби, отходя от Уоррена и направляясь к комнате, из которой мистер Уилкинс звал ее на помощь, — ничего смешного.

Мистер Уилкинс весит немного, она устраивает его в инвалидном кресле и везет в туалет. Вкатив его в туалетную комнату, закрывает дверь, снимает с него брюки и усаживает на сиденье. Уилкинс еле дождался, пока его отведут опорожнить кишечник, и теперь совершенно забыл, что Руби рядом. Она отводит взгляд и смотрит на ограду, сосредотачиваясь на сладковатом запахе дезинфекции и мыла. Мистеру Уилкинсу восемьдесят шесть и он практически один в этом мире, дряхлеет, страдая раком легких. Если он не умрет, то скоро снова будет как дитя — завершит полный цикл жизни, станет абсолютно зависимым, его силы увянут, а оболочка расколется. Руби никогда об этом не задумывалась дольше, чем на пару секунд. Наверное, он достаточно сделал в своей жизни, просто она не знает, что именно. В любом случае, восемьдесят шесть — это хороший возраст. Руби представляет его молодым мужчиной, выпивающим, любящим и наслаждающимся девчонками, танцами под джаз и всем таким прочим… Надо спросить Рона, что они в то время слушали, что они пили, — наверное, выпивка была очень горькой, они курили «Жимолость», и наркотики тогда были легальны, кокаин и опиум, вот так.

Рон должен все это знать, ему восемьдесят четыре, — он на два года младше мистера Уилкинса, но в миллион раз здоровей, энергичнее. У мистера Уилкинса есть племянник, который его один раз навестил, но кроме него никого. У Рона большая семья, и все время разные поколения родственников приходят его повидать. Он больше похож на шестидесятипятилетнего, чем на восьмидесятичетырехлетнего. Может, дело в генах, но у Рона есть ради чего жить, несколько хороших лет еще впереди. Первое имя мистера Уилкинса было Джон, и Руби представляет Джонни Уилкинса, очаровывающего девушек, сочиняющего истории, — молодое лицо на старых плечах. Волосы зализаны назад, гребень в кармане, глаза ярко сияют, он любит их и оставляет их, вплоть до того самого вечера, когда он встречает девушку своей мечты, — они вместе ходят есть ириски, и он завоевывает ее сердце до тех пор, пока она не соглашается идти с ним к алтарю.

Мистер Уилкинс закончил с туалетом, Руби вытирает его, спускает воду в унитазе, моет руки, усаживает его обратно в инвалидное кресло, переносит на постель, проверяя, чтобы ему было удобно. Потом она смотрит в его затуманенные глаза и видит, как морфин взаимодействует с Альцгеймером. Морщины покрывают лицо Уилкинса, сосуды просвечивают сквозь желтую кожу. Должно быть, раньше он был гордым мужчиной, — это так же очевидно, как и то, что сам себя он не может видеть, и его способности, которыми он когда-то гордился, истощились. Морфин — хорошее лекарство… Все, что облегчает боль, должно быть хорошим, если налицо рак, о котором пациент даже не подозревает. Может быть, дряхлость на самом деле — благословение для некоторых людей? Говорят, болезнь Альцгеймера — тяжкое испытание не столько для больного, сколько для страдающих родственников… Руби гонит тоскливые мысли прочь — не в ее правилах допускать такие мысли. Это воспоминания о Бене вызывают мрачные ассоциации. Руби снова углубляется в работу, скоро уже сбивается с ног, — под жужжание душевых и перестук стерилизуемых ночных горшков утро проходит быстро. Завтрак накрыт, доктора делают обход, выписывают лекарства. Бесконечная череда дел означает, что все в порядке, добродушное подшучивание персонала немного облегчает работу, но к двенадцати Руби уже устала и собирается пообедать.

Она проходит назад через те же коридоры, заглядывает на ходу в пристроенную часовню и видит спину тинейджера, сидящего в одиночестве, уставившегося на ковер. Звуки детского смеха где-то неподалеку, двое мужчин задевают ее на ходу, — внезапно Руби чувствует себя выжатой как лимон. Ее ногам так тяжело, хотела бы она позволить себе сеанс массажа, а еще попить, а еще утолить голод, ничего нет лучше в такой горячий денек, чем сидеть на солнце с холодной пинтой легкого пива. В столовой она заказала пирог и чипсы, ледяную банку кока-колы и йогурт на десерт. Доун прибежала на пять минут раньше и сидела вместе с Салли, эти двое дружески спорили о субсидировании. Пробравшись через лабиринт столов и стульев, Руби присоединяется к ним. Вслед за ней как раз пришла Давинда, так что вчетвером они занимают целый стол.

— Если бы люди не были такими жадными и не возражали бы против того, чтобы заплатить несколько лишних пенни на налоги, им бы не пришлось переживать по поводу листов ожидания и нехватки кроватей. Большинство людей просто толстокожие и не видят дальше собственного носа.

— Я знаю, но у большинства каждая копейка на счету. Они вынуждены быть жадными. Во всяком случае, я не хочу говорить о работе во время перерыва на обед, хорошо? Все равно никакой погоды это не сделает.

Доун высказалась метко, с озорным смешком, искривившим испачканный рот. Салли же гораздо более серьезна, она активно участвует в профсоюзном движении и всегда искренне высказывает свое мнение, если речь заходит о политике. Давинда — девушка спокойная, прямая. Руби любит их, но Доун для нее ближе всех, они общаются не только на работе.

— Хорошо, но ты первая начала.

— Вы видели этого малого, которого сегодня привезли? — меняет тему Доун. — Господи, когда он хотел пописать, мне пришлось держать его перец, и он был размером с артиллерийскую пушку. Парень был без сознания, он даже не понял, что я ему помогала. Если его штука в спокойном состоянии такая, я хочу оказаться на ее конце, когда она отвердеет.

— Окажешься, — улыбается Салли. — Тебе понравится.

Доун опускает глаза, притворяясь скромницей.

— Не видела такого куска мяса со времен Стедли. Помнишь его?

— Я не скоро забуду Стедли, — вздыхает Салли. — Его надо было запереть. Такой же негодяй, как и мистер Робинсон.

— Я зашла как раз, когда Стедли наспех трахал эту тетку из другой палаты — прямо там, на своей кровати, и только занавеска вокруг них. У нее глаза были стеклянные, и я не удивляюсь. Она, должно быть, была под каким-то тяжелым наркотиком, иначе как можно пойти с ним трахаться? И именно я старалась сохранить на лице невозмутимую гримасу и в то же время надавать им по шеям.

— Он всю неделю следующую болтал, какой он герой-любовник, никому покоя не давал. А разговаривал всегда, глядя на твои сиськи, вместо того чтобы в лицо смотреть. Но я с ним справилась. Слабительное в чай — и все дела.

Руби отключается от разговора и разглядывает работников больницы, рассредоточившихся вокруг столов. Перед тем, как снова вернуться к работе, они наслаждаются минуткой покоя, читают газеты или сидят просто так, уставившись в пространство, может быть, мечтая о каких-то других местах и временах. У каждого из них полноценный аппетит, они выбирают дешевую еду, которая отлично набьет желудок. Хороший обед здесь стоит нескольких фунтов, которых хватило бы на целую неделю, если питаться дома. Руби смотрит в окно, на сквер с зеленой травой между строений, — хорошая дизайнерская идея: маргаритки высажены сплошной линией, цепочкой посередине газона. Окна уже открыты — жара, утром в отделении прохладнее, потому что солнце еще с другой стороны. Руби знает, что последние несколько часов на работе будут изнурительными.

Никакого шанса, что в этом году у нее получится отсюда уйти. Ей хотелось бы отправиться в отпуск, но у нее долги. Это очень печально, когда ты не можешь жить на то, что зарабатываешь. Это неправильно. Улыбаясь, Руби слушает, как Доун проповедует сдачу себя в аренду. В ответ она обзывает Доун шлюхой, и все смеются, прекрасно понимая, что в шутках Доун на самом деле слишком большая доля правды. Остроумная потаскушка самым бесстыдным образом не имеет никаких иллюзий. Твое тело — вещь особенная, неотделимая от твоей личности… Впрочем, Руби далека от морализаторства. Давинда, сидящая напротив, вдруг начинает икать. Руби смотрит на нее и обнаруживает, что та вся в слезах — Давинда смеялась чуть ли не до судорог.

— Нет, я справилась с Тинки-Винки в это утро. Ему поставили клизму, чтобы он промыл свой грязный рот, и больше он не лыбится. Теперь последней мыслью в его голове будет мысль о медсестре. Это сослужило ему хорошую службу. Он у меня золотой станет. Я сказала ему, что если он еще раз к кому-нибудь из нас хоть пальцем прикоснется, я приведу своего бойфренда, и тот ему задаст пороху, вышвырнет прямо домой из больницы. Я показала ему Боксера, и у него рожа стала кирпичом. Даже не кирпичом, это было больше похоже на манную кашу.

Все смеются. Доун хватает кетчуп и выдавливает на свои чипсы, пластиковая бутылка всасывает воздух и пукает. Все смеются еще громче.

— Ему это, вероятно, доставляет удовольствие, — произносит Салли через некоторое время. — Робинсон как раз из тех парней, для которых клизма — одно из острых жизненных наслаждений. Он вернется и еще одну попросит.

— Только не он, — задумчиво отвечает Доун. — Я, черт возьми, надеюсь, что, во всяком случае, не он. Не переживайте, девчонки, он всего лишь сраный телепузик. Хочет еще одну порцию — пусть заказывает приватным образом. Здесь все-таки Служба национального здравоохранения, а не блядский салон массажа.

Джонатан Джеффрис промокнул рот салфеткой, затем аккуратно свернул ее, четко пригладив на сгибах, и положил ровно между основанием пустой десертной вазочки и краем тарелки под ней. Он сделал знак официантке и пристально проследил за тем, как она несла ему коньяк, отметив про себя, что она страдает варикозным расширением вен и низкой активностью щитовидной железы. Его сердце сжалось от сочувствия к несчастной женщине. Мистер Джеффрис подождал, пока официантка уберет со стола, и только после этого поднес бокал к губам. Он и так был в превосходном настроении, а от коньяка его ощущение полной удовлетворенности жизнью выросло еще больше. Он был настолько доволен, что даже загрустил, что надо уезжать. Мистер Джеффрис снова пронаблюдал за официанткой, которая прошла на кухню. Женщина средних лет с толстыми икрами и легкой сутулостью. Без сомнения, ее жизнь тяжела, и он ей сочувствовал. Он продолжал сидеть, внимательно прислушиваясь к звукам пианино, доносящимся из бара за соседней дверью, отделенного от гостиничного ресторана стенкой из разноцветного стекла.

Человек, играющий на инструменте, был одет в белый смокинг, подобранный в тон пианино. Ноты достигали слуха мистера Джеффриса в искаженном виде. Если бы он сидел ближе и слушал внимательней, игнорируя все эти разговоры вокруг, то смог бы разобрать мелодию, расслабляющие звуки первоклассного джаза. Он отщипнул кусочек мяты и изумился, насколько всеобъемлющее наслаждение доставляют такие простые мелочи. Обстановка была превосходной, еда — восхитительной. Французская кухня во всем своем великолепии. Пожилая пара прошла мимо стеклянной стенки — хорошо одетые люди с хорошими манерами. Они скрылись за огромным кактусом, и теперь их фигуры превратились в силуэты, купающиеся в мягком голубом свете. Пианист улыбнулся. Видимо, он получал удовольствие от своей работы. Мистер Джеффрис поддался было соблазну заказать вторую рюмку коньяка, но передумал. Он не хотел, чтобы его мыслительный процесс затуманился.

В связи с полученными недавно инструкциями его сфера деятельности оказалась гораздо шире, чем функции простого доктора, поэтому оставаться с ясной головой было жизненно необходимо. На карту поставлены социальное обеспечение населения и стабильность государства — ни больше, ни меньше. И роль Джонатана Джеффриса в этих вопросах была, откровенно говоря, существенна, хотя сам он никогда бы так не сказал и даже не подумал. Он был скромным человеком. Но, как первоклассный профессионал с обширными познаниями в экономике и в медицине, он рассматривал проблемы здоровья нации в полной их совокупности, в отличие от рядовых медиков. Избавленный от ежедневной рутины, он был способен воспринимать гораздо более широкий спектр необходимой информации. Работа мистера Джеффриса заключалась в контроле над распределением средств — внимательно рассматривая каждый фактор, он помогал направлять финансовые потоки в те места, где в них острее всего нуждались. Заботы о больнице — отдельном микрокосме целой нации — легли на его плечи. Самый профессиональный элемент больницы, доктора и консультанты, относились к нему лояльно, поскольку понимали, что он здесь не для того, чтобы урезать финансирование. Низшие уровни персонала, медсестры и санитары, были настроены более скептически. Такое недоверие с их стороны мистер Джеффрис объяснял недостатком образования. Все-таки специалисты сделаны из лучшего теста и способны контролировать свои эмоции, они понимают логическую аргументацию. А рабочая сила пока что не обладает развитым интеллектом, думает недолго и подвержена переменам настроения. Он решил одержать победу над персоналом, воздействуя на него чистым обаянием своей скромности и хороших манер. И ему это вполне удалось — вскоре люди стали относиться к нему мягче. Это трудная работа, но кому-то нужно ее делать. Он усмехнулся этой шаблонной фразе.

Когда официантка появилась снова, мистер Джеффрис сделал знак, чтобы она принесла счет. Она приблизилась, и он снова сосредоточил внимание на бедной женщине. Лицо ее было изможденным, покрытым сетью печальных морщин. Преждевременно слезящиеся глаза — скорее от усталости, чем от возраста. Он попытался представить себе ее жизнь и увидел только долгие рабочие часы, маленькую зарплату и отсутствие пристойного отпуска. Оптимизм юности, разрушенный усмешкой реальности. Да, мистер Джеффрис действительно жалел ее. Он знал, что ее зовут Сандра, так как со времени переезда в отель посещал этот ресторан достаточно регулярно. Конечно, он никогда не называл ее по имени — такая фамильярность могла быть истолкована превратно. Существуют деловые отношения, которые надо уважать. Он видел бизнесменов и туристов, которые обращались с ней грубо, и считал их поведение отвратительным. Мистер Джеффрис аккуратно положил кредитку на поднос и поставил размашистую подпись на счете. Поблагодарил за ужин, улыбнулся. Официантка улыбнулась в ответ и тоже поблагодарила его.

Мистер Джеффрис понимал все механическое однообразие труда официантки. Она прошла по ковру в туфлях, которые слегка шлепали ее по пяткам. Очевидно, она страдала от горячих приливов во время менопаузы. Без сомнения, ее дети отвернулись от нее, употребляют наркотики, но, несмотря на свою тяжелую жизнь, она все равно всегда улыбалась. Делала усилие, которого требовала ее работа. Он это ценил, ведь он и сам так делал, когда обслуживал больных и умирающих, — хилые тела, сломанные сердечной недостаточностью и бесчисленными формами рака. Официантка всегда была дружелюбна с ним. Однажды он случайно подслушал ее разговор с коллегой — она отзывалась о нем как о джентльмене. Мистер Джеффрис этим гордился. Он знал, что в нем нет той самоуверенности, которой страдают многие люди его поколения.

Времена изменились, и теперь нацию нужно было привести к согласию. Британия становилась более честным, бесклассовым обществом. Что ж, поговорка оправдывается — что посеешь, то и пожнешь. Мистер Джеффрис положил щедрые чаевые на стол и покинул ресторан, снова с улыбкой вспоминая об официантке. Ему хотелось бы хоть что-нибудь сделать, чтобы облегчить боль ее существования, но было ясно, что пока это исключено. Его власть реальна лишь в стенах больницы, и пока женщина там не работает, она находится за пределами его компетенции. Мистер Джеффрис остановился у дверей и снова посмотрел на пианиста. Заметив, что музыкант поймал его взгляд, он кивнул в ответ. Напоследок еще раз оценил легкую, изысканную атмосферу бара и абсолютную любовь к хорошей музыке, которая демонстрировалась клиентам.

Мистер Джеффрис прошел через стойку регистрации, улыбнулся девушке за столом, вышел наружу и направился прямо к стоянке такси. Ему понравилось, что таксист оказался пунктуален с точностью до минуты. Мистер Джеффрис остановился в одном из отелей, принадлежащих аэропорту, на близком расстоянии от городка, в котором он работал. Он любил этот ритм жизни в отеле. Постоянная перемена гостей и пустая тишина коридоров. Дорогие ковры под ногами. Качественные таблички, указывающие путь к его номеру. Его кровать всегда застелена, а комната убрана по ежедневному распорядку. Отапливаемый бассейн и первоклассный тренажерный зал. Обслуживание из ресторана с вызовом в комнату, когда бы он ни был голоден, — без разницы, который сейчас час, день или ночь. Мистер Джеффрис любил абсолютную функциональность этого места, безупречное поведение персонала. Если бы только больница смогла отвечать таким стандартам! Возможно, когда-нибудь сможет… Конечно, он мог бы каждый день ездить на работу из своей лондонской квартиры, но такое путешествие вогнало бы его в стресс и только подчеркнуло бы всю бессмысленность ничтожного существования этих окраин. Нет уж, он с радостью готов был платить за номер в отеле. Его профессия значила для него многое, она была сердцем его существования. Он был уверен в том, что следующие шесть месяцев проработает в этой больнице. А может быть, даже дольше. Мистер Джеффрис работал и в других местах, кроме больницы, и в каждом были свои собственные проблемы. Поэтому он привык жить в отелях, вполне довольствуясь анонимностью такого проживания.

Когда машина двинулась, он заметил, что у водителя были коротко остриженные волосы. Скинхед. Как человек впечатлительный, мистер Джеффрис испытывал натуральное отвращение к этим удушающим элементам, существующим внутри общества, но он желал дать каждому индивидууму шанс. С переднего сиденья доносился запах ментола. Из блока сигарет, без сомнения. Этот запах настолько отличается от запечатанных ментоловых пластинок в отеле! Играла кассета с раздражающим ритмом, звучал голос, говорящий на странном языке, которого он не понимал. Примитивный ритм, — он подумал о Вавилонской башне, сравнивая популярную музыку с технически усовершенствованной ее версией. Хотел бы он, чтобы этот водитель послушал великих европейских композиторов, которых обожал сам мистер Джеффрис. Когда машина остановилась на светофоре, он очень вежливо попросил скинхеда, чтобы тот сделал музыку потише, поскольку у него раскалывается голова. Мистер Джеффрис ожидал в ответ вспышку раздражения, однако водитель молча выключил свою какофонию. Доктор всего лишь хотел, чтобы убавили громкость, и тогда он смог бы сосредоточиться на своих мыслях. Невинная ложь о головной боли была просто вежливым средством достигнуть этой цели и избежать ненужного конфликта. Скинхеду пришлось отреагировать и выключить радио вообще. Мистер Джеффрис раздумывал, следует ли ему объясниться, но потом решил не уделять этому внимания. Не его вина, что такая музыка нервирует. Он клиент, а водитель должен обеспечить пристойное обслуживание.

Такси проехало через перекресток, затем по кругу и, наконец, влилось в поток автострады. Мистер Джеффрис любил эту часть дороги, хотя она была всего лишь расстоянием между двумя пунктами. Дома и фабрики справа и слева были покрыты тьмой, и он отмечал про себя безликие формы движущихся рядом машин, сидел, уставившись вперед, желая поскорей достичь финальной точки. Он думал о движении духа, проникновении интеллекта на высший уровень сознания. По крайней мере, для тех граждан, которые проживают свои жизни, творя добро. Он передернул плечами, представив, какой ужас ждет выбравших сторону зла. Пожалел их, несмотря на их преступления.

Темный промежуток дороги закончился, и скоро они въезжали на подъем. Огни города мигали справа. Они маскировали ужасающую монотонность жизни в этом месте. Бессмысленное насилие и истощающая душу наркотическая зависимость. Люди живут и умирают под этими искусственными звездами. Загнанные в эти улицы на всю жизнь. Не делая ничего. Двигаясь в никуда. Хотел бы он посоветовать скинхеду продолжать работать водителем! Далеко-далеко в глубинке. Мистер Джеффрис представил маленькие деревушки и зеленые поля, старинные деревенские пабы и матчи по крикету. В таком понимании это не земля людей — ни здесь, ни там. Это просто кратковременный приступ отчаяния — вот это что. Ничего, скоро пройдет. Он будет продолжать выполнять свой долг. Разбираться с болезнью и смертью, которые оставляют свои отпечатки на всех людях, вовлеченных в вечную битву Добра против Зла. В этом есть какая-то неотвратимость.

Они съехали с эстакады. Водитель притормозил перед очередным светофором. На другой стороне были дома, террасы выходили прямо к проезжей части. Слева громоздились высотки, под ними — череда магазинов. В этих магазинах продавались газеты и инструменты. За светофорами, рядом с железной дорогой, возвышалась фабрика — тупая кирпичная кладка, облупленные рамы оконных стекол. Мистер Джеффрис вздохнул. Над пабом развевался флаг Союза. С этого момента они будут ехать медленнее. Земной ландшафт… Бедным постройкам и пошлым магазинам явно недостает стиля. Болотистая заурядность. Он всегда знал о лохмотьях, в которые одеваются массы, об этих сгорбленных плечах и искромсанных легких пожилых людей. Агрессивность мужчин и женщин среднего возраста. Лишний вес и недоедание. Отсутствие дисциплины у молодых. Как ему жаль всех этих людей!

Цвет светофора сменился, движение возобновилось, и мистер Джеффрис заглянул в салон соседней машины, битком набитой тинейджерами. Мальчики и девочки тузили друг друга, имитируя драку, одна из девочек поднесла бутылку ко рту. Стекло бутылки было коричневым, а ее губы — ярко-красными в неоновом свете. Ничего, кроме отличного настроения. Мистер Джеффрис улыбнулся. Он и сам любил позабавиться, когда был молодым. Это часть взросления. Он помнил свою молодость, помнил, как, будучи еще ребенком, стремился помогать другим, хотя никогда не мечтал стать хирургом, как его отец. Но смерть всегда приводила его в ужас.

Цвет снова сменился, тинейджеры дали газу и улетели вперед. Запах жженой резины просочился в салон через кондиционер. Мистер Джеффрис посмотрел им вслед, надеясь, что ни одной живой души не оказалось у них на пути во время демонстрации этой бравады. Он понимал, что молодежь нуждается в развлечениях, но как медик четко представлял последствия такого поведения. Еще одна внутренняя проблема общества.

Люди всегда куда-то несутся, теряясь в суматохе. Не думают перед тем, как что-то сделать. Или сказать. Неспособны спокойно размышлять о жизни и ее глубочайшем значении. Молодежь — самые опасные преступники, не ведающие ни о своей собственной смерти, ни о смерти тех, кто вокруг них. Это и есть горькая правда жизни. Мозги людей затуманены, действия бессистемны. Только образование правильно распределяет энергию молодых и помогает создавать убедительные примеры для подражания. В свою очередь, это формирует цивилизацию. Без контроля сверху человеческие существа не лучше, чем приматы. Образование мистера Джеффриса было безупречно, он усердно трудился над уроками, подгонял себя и избегал соблазнов. Слишком много молодых людей выбрасывают на ветер хорошие возможности. Он жил в системе, при которой положение человека определяется его способностями, и достиг того, чего достиг, только благодаря абсолютной преданности своей работе и самопожертвованию. Тинейджеры скрылись за поворотом дороги. Он мысленно пожелал им всего хорошего.

Такси тоже двигалось, но в более спокойном темпе. Они проехали паб-стейкхауз. Однажды он здесь пообедал. Когда собирался переезжать. В подобных местах собираются семьи и отмечают дни рожденья и годовщины. Он вспомнил маленькие тарелки со стейком, жареными чипсами и горохом на гарнир. Все это, конечно, подается после коктейля из размороженных креветок. Соус приготовлен из майонеза и кетчупа, купленных в ближайшем супермаркете. На десерт — кусок яблочного пирога и сладкий крем. Еще люди собираются в таких стейкхаузах на поминки. Они попивают легкое пиво из стаканов и едят сэндвичи, сделанные из бесполезного белого хлеба. Маринованный лук. Корнишоны. Рулеты с колбасками. Булочки с сахарной пудрой. Маленькие кусочки чеддера на деревянных палочках — как раз после ананасов из жестяных банок. Все это представляет разительный контраст с той едой, которой он наслаждался сегодня: аспарагус, телятина, французское печенье, салат, спрыснутый девственно свежим оливковым маслом. Дорогой коньяк.

В который раз за сегодня мистер Джеффрис подумал об официантке, которая его обслуживала. Сандра. Ее семья будет поминать ее именно в таком месте. Плакальщикам придется наблюдать сквозь грязное стекло стакана за проезжающими мимо грузовиками вместо того, чтобы любоваться кактусами и картинами в рамах. Попсовая песня заменит утонченный джаз профессионального пианиста. Дешевая стереосистема вместо рояля. Скажут несколько слов, и на этом все. Промелькнуло очередное окно, он заметил в нем рождественскую мишуру. В середине лета, самое время. Печально… Но опять же, каждый может процветать, если захочет. Для этого требуется только решимость. Решимость — безусловная основа успеха. Основа всего того, чем ты хочешь стать. Есть всего лишь два полюса существования, на которые ориентируется человек. Один из них — фатализм, он предполагает неотвратимость смерти, слабость, апатию. Другой полюс — свободная воля, только она ведет к успеху. Мистер Джеффрис всегда боролся с понятием фатума. В результате он поверил, что даже в смерти можно влиять на будущее.

Спортивный центр впереди был тоже без заметных признаков стиля. Глыба из камня. Асфальт доминирует над городом. Полоски стекла восполняют пробелы. Нет красивой архитектуры, чтобы порадовать глаз. Внутри спортивного центра тренажерный зал набит людьми, которые посвятили свою жизнь насилию. Головорезы и громилы. Бассейн полон до краев. Мистер Джеффрис вспомнил свой последний поход в общественный бассейн, вспомнил, как все это время провел, пытаясь спастись от пацанов, которых называют ныряльщиками-бомбардировщиками. Ужасные маленькие мальчишки с бритыми головами и такой белой кожей, что она напоминает мрамор. Эти прыгуны-снайперы никогда не устают. Они баламутили воду и вывели его из себя до такой степени, что он почти лишился своего привычного самообладания. Сын водителя такси, должно быть, такой же бомбардировщик. Это несомненный факт. Каков папаша, таков и сын. Мистер Джеффрис привык к бассейнам в дорогих спортивных клубах. В отеле было все, что ему нужно. Тренажерный зал использовался редко, а бассейн зачастую был совсем пуст. Он мог заниматься спокойно — вокруг не было головорезов и пострелят, которые доставили бы ему неприятности.

Мистер Джеффрис страстно желал мира и спокойствия всему, что его окружало. Конечно, он вел другой образ жизни, понимал это и не хотел показаться самоуверенным снобом. Естественно, ныряльщики-бомбардировщики были всего лишь милыми проказниками, вполне невинными. Просто они плохо воспитаны. Некоторые люди самовыражаются физически, а у него это происходит на интеллектуальном уровне. Он вообразил головорезов и бомбардировщиков в качестве пациентов своей больницы, увидел этих мужчин и мальчишек под капельницами. Колонны бритых голов и бледные лица. Он представил биение детского сердца, скачущий уровень сахара в крови, нежный укол релаксанта дает больному покой, в котором он так нуждается. Настроение мистера Джеффриса улучшилось. Вот уже выздоровевшие мужчины и мальчишки воссоединяются со своими близкими. Женами и сестрами. Плачущими матерями. В честь их возвращения дома приготовят праздничный обед. Будут есть горох, и чипсы, и гамбургеры. Поливать все это кетчупом и коричневым соусом. Уксус будет впитываться в чипсы… Способность помочь каждому была самой прекрасной вещью в работе доктора. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы у этих людей все было хорошо. Звучит как серьезное заявление, но оно от чистого сердца. Спасибо таким, как мистер Джеффрис! Именно благодаря им ныряльщики-бомбардировщики могут прыгать в бассейны бомбочками. А волны, которые они создают, — что ж, это наименьшее зло.

Зеленый свет озарил лобовое стекло, и они проехали еще одну каменную глыбу. Затем — вечно переполненный супермаркет, тележки на асфальте. В месте, где ничего никогда не происходит, супермаркет был центральным пунктом. Мистер Джеффрис увидел детей, которые ждали на одной стороне улицы, пока дорога освободится и можно будет перебежать на другую. Они дышат выхлопными газами. Свинец накапливается в мозгу — надежда на здоровое будущее мизерна… Стоп, это уже недостаток веры в себя. Доктор опустил голову и закрыл глаза.

Мистер Джеффрис представил, что он в отпуске. Как он сидит на берегу моря на Мальдивах. Он ходил рыбачить и возвращался домой вместе с обедом, а затем расслаблялся в джакузи с освежающим коктейлем в руке. Бродил бы по тропинкам, чувствуя, как солнце греет спину. Ночью наслаждался глубочайшим сном, а его комната была бы прохладной и удобной. В течение дня читал классическую литературу и болтал с каким-нибудь новым приятелем из числа гостей. Забыв о боли за человечество хотя бы на короткий отрезок времени, занимался любовью с красивой женщиной, попивал шампанское. В общем, подзарядил батарейки. Сбежав ненадолго от своей ответственности, он нашел бы удовольствие даже в обычной тишине.

Голос скинхеда прорезался через его идиллические видения. Они прибыли в больницу. Мистер Джеффрис дал щедрые чаевые, и это вызвало смущенную улыбку на лице водителя. Хорошие отношения восстановлены. Не нужно позволять негативным эмоциям гноить тебя изнутри. Непонимание существует только для того, чтобы его устранять, — это было одним из основных правил доктора.

Впереди послышались голоса. Клаудия остановилась и пригляделась. Солнце проникало сквозь ветви деревьев, заливая луг паутиной света.

По пояс обнаженные и мокрые от пота Стефан и Франческо работали в саду плечом к плечу. Мелькали лопаты, под кожей переливались напрягшиеся мышцы.

В ритмичных движениях мужа была какая-то завораживающая гармония. Он работал так страстно, так самозабвенно, будто трудом можно расплатиться за грехи.

И земля вознаградит его труд - такова природа.

Внутри нее что-то всколыхнулось. В том, что она видела, была любовь. Дарить себя с верностью и надеждой, отдаваться целиком, без остатка и заботиться, ничего не требуя взамен, - что это, если не любовь? Клаудия узнала ее, ведь когда-то она делила это чувство с Франческо. Ошеломленная, она вздрогнула от страшного осознания. И медленно, шаг за шагом, попятилась.

Он не должен ее заметить, не должен узнать, что она наблюдала за ним. Она не станет делить с ним этот проблеск тоски по минувшему. Это безумие, и нужно поскорее вычеркнуть из памяти свою глупую вспышку ностальгии.

Внезапно Франческо поднял голову и пошел в ее направлении. Их глаза встретились, и несколько мгновений Клаудия, как завороженная, глядела на мужа.

А потом развернулась и побежала прочь.

Франческо смотрел ей вслед: пока ее фигурка не исчезла за деревьями. Стефан меж тем продолжал рассуждать о своих планах улучшений в усадьбе. С тех самых пор: как он вернулся в Спинозу старик ни о чем другом не говорил. Все еще чувствуя на себе взгляд Клаудии, Франческо подобрал брошенную на землю футболку и вытер взмокшее лицо. Что она там делала? Зачем следила за ним тайком? Франческо был все еще разгорячен от работы. Он постарался восстановить дыхание. Сердце быстро стучало. А потом любопытство превратилось в нечто иное. Повесив футболку на ветку, он снова принялся усиленно копать. Теории Стефана об удобствах того или иного метода обработки фруктовых деревьев превратились в отдаленный гул. Теперь на уме у него было совсем другое. Бездонные черные глаза, которые он когда-то оставил позади, но по-настоящему так и не отпустил. Что бы ни случилось, за все эти годы Франческо так и не удалось разлюбить жену. Он любил Клаудию даже тогда, когда ненавидел. Он бросил лопату и расправил плечи:

- Продолжай без меня.

Пока Франческо складывал инструменты в кузов старого пикапа, который вернул к жизни Габриэль, старик улыбался про себя.

Клаудия прикоснулась ладонями к шероховатой стене ограды. Пытаясь отдышаться, она то и дело оборачивалась на рощу. Проклятие, Франческо ее заметил! Однако в действительности не это ее пугало: Клаудию привела в ужас близость в его понимающем взгляде.

В этот миг муж будто говорил с ней без слов, а она не могла не слушать. И если слова лгут, то душа не обманет Она это хорошо знала.

Что же теперь делать, как с этим бороться? Она набрала воздуха и, пытаясь успокоиться, пошла вдоль ограды. Боже, как ненавидит она эту стену! От мыслей и эмоций кружилась голова. Отныне она будет игнорировать Франческо, решила Клаудия. Да, отличная идея, да к тому же и единственная, что пришла на ум.

На аллею легли длинные тени: смягчая неровности пейзажа. Раньше она не бывала в этой части усадьбы. Все здесь заросло густым кустарником. Ежевика, дрок, дубы, даже бирючина. Главное - не потеряться. Потом она подумала, что это невозможно из-за стены. Странно, даже то, что ненавидишь, может пригодиться.

Ей вспомнилась беседа с Джулией Донати. Джулия казалась другим человеком. В ней изменилось все: жесты, взгляд, манера говорить. Свекровь попросила прощения, и, к сожалению, Клаудия верила в ее искренность. Столько лет, ненавидя свекровь, она в то же время ею восхищалась. Никто не справлялся с девочками, как Джулия. Стоило ей взять внучек на руки, как они переставали плакать. Только она могла заставить их покушать или < рассмешить. Она умела все, что так тяжело давалось Клаудии.

Годами она ненавидела образ, который создала сама, - женщину, которой, как она теперь понимала, никогда не существовало.

Джулия изменилась. Все они стали другими.

Она тоже стала другой. Казалось, после слов Джулии Клаудия перешла какую-то черту и теперь постепенно отпускала прошлое. В каком-то смысле Клаудия даже стала снисходительней к своим ошибкам. Она видела снисхождение в глазах дочерей и после первого шока научилась его принимать. Оставалось лишь оживать день за днем, вот и все.

Не теряя из виду стену, она уходила все дальше. Внутри нарастали волнение и тревога. Франческо заглянул ей прямо в душу, и нелегко будет забыть этот взгляд.

Внезапно деревья расступились. На лугу перед ней мерцал на солнце каменный водоем. На заросшем изумрудным папоротником с широкими перистыми листьями дне виднелись покрытые серебристым лишаем древние статуи. Услышав манящее журчание, Клаудия склонилась над впадающим в бассейн ручейком, набрала в ладони воды и охладила лицо. Приятно было ощутить ее свежесть. Сев на колени у бортика бассейна, она погрузила руки в воду и закрыла глаза.

Когда Клаудия поняла, что он рядом, было уже поздно. Она медленно подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Франческо молча смотрел на нее. Она знала, о чем он думал, знала потому, что и сама думала о том же. У Клаудии задрожали руки. Она заставила себя собраться, застегнула пуговицы рубашки. Но это было до смешного бессмысленно.

Он слишком хорошо ее знал:

- Хочешь, чтобы я ушел?

Неужели он спрашивает у нее разрешения? Она должна оттолкнуть его. Это так просто, так логично. Но вместо ответа она лишь молча смотрела на мужа:

- Нет.

Что на нее нашло? Она и сама не знала и продолжала спрашивать себя даже тогда, когда он подошел и, погладив ее лицо кончиками пальцев, медленно наклонился к ее губам.

Но ведь они давно не юные влюбленные, познающие мир и друг друга. И потому то был не робкий и нежный поцелуй. Они жадно, требовательно прижались друг к другу, уже не в силах сдержать годами подавляемую страсть. Они пустили друг в друга корни, просочились в сны и надежды, которые у них не хватало смелости осознать. Упав на траву возле каменного фонтана, Клаудия и Франческо заново познавали друг друга. Их чувства было невозможно передать словами. Они снова обретали близость и открывали, что каждый из них изменился. Эти новые мужчина и женщина были выкованы роковыми ошибками и страданием, слишком долго довлевшими над ними. За них говорили сплетенные пальцы, губы, кожа. И пока они вновь обретали друг друга, любовь, которую они считали утраченной навсегда, проникала в их души сквозь трещины принципов и убеждений.

После случившегося, лежа в объятиях мужа, Клаудия не находила в себе сил заглянуть ему в глаза.

- Я ни о чем не жалею и не собираюсь просить прощения, - вызывающе произнес Франческо.

Такое признание удивило Клаудию. Она нахмурилась. Но вопреки собственной воле тут же воспряла духом. Одной рукой Франческо обнимал Клаудию за плечи, а другой нежно поглаживал ее волосы. Она всегда особенно любила эти моменты. После близости он становился таким мягким, таким ласковым. Самым родным.

- С чего ты взял, что я этого хотела?

- Я понял это по твоему молчанию.

- Тебе не кажется, что мы зашли гораздо дальше слов? - Клаудия опустила подбородок на ладони.

Франческо продолжал гладить ее лицо, спутанные волосы:

- Я тебя больше не отпущу, ты это понимаешь?

Может быть, ее испугал его тон, а может, то, как подпрыгнуло сердце. Она вскочила, повернулась к нему спиной и, схватив одежду, принялась судорожно одеваться.

- От себя не убежишь, - с улыбкой приподнялся Франческо.

- А может, ты сам так долго бежал, что многому не придаешь значения?

- Мне нечего возразить, - усмехнулся он. - Я лишь хотел быть откровенным. Что бы ты сейчас ни говорила, тебе не стереть того, что между нами было.

Он крепко обнял ее за плечи, не давая убежать:

- Я думал, что нам уже ничего не вернуть.

- Ты правильно думал, - Клаудия пыталась освободиться. Когда Франческо сплел свои пальцы с ее и прижал ее к себе, у нее перехватило дыхание.

- Все это к лучшему.

- Отпусти!

Франческо отошел и развел руками:

- Как пожелаешь. Но знай: еще раз со мной это не пройдет.

Он больше не улыбался. В прямом, честном взгляде читалась железная воля.

- Все не так просто... Ты просишь слишком многого...

Он снова порывисто обнял ее. как будто теперь, обретя вновь, был не в силах от нее оторваться.

- Думаешь, мне легко? - с болью спросил он. Клаудия едва сдержалась, чтобы не обнять его в ответ: она знала, где проходит граница его терпения, и теперь была к ней весьма близко.

- Нет Но это ничего не меняет.

- Это меняет все, - прошептал он.

Она боялась, что он снова ее поцелует, но в то же время с трепетом этого ждала. «Нужно его оттолкнуть». - решила Клаудия. Она выиграет время. Ей нужно все обдумать, понять. Но Франческо снова ее удивил. Он с такой бесконечной нежностью и самозабвением целовал ее закрытые веки, что у нее внутри все сжалось и больше она была не в силах сопротивляться.

Нипочем ей его гордыня и хитрость. Она бы вынесла что угодно, только не эту бесконечную нежность.

36

Любовь к саду - это всегда взаимная любовь. Если вы любите его, рододендрон (лат. Rhododendron) обязательно вырастет сильным и красивым. «Рододендрон» означает «дерево розы» так напоминают розы его цветы. Но будьте осторожны: он чрезвычайно ядовит. Рододендрон нуждается в хорошо дренированной кислой почве. Сажать его следует в тенистом месте. Цветет весной.

Айрис и Виолу переполняла энергия. Сестры шутили и беспечно улыбались: они добились своего, и, казалось, стоит протянуть руку, и они получат все, чего бы ни пожелали. Этот маленький кусочек земли перед < виллой - сад по-итальянски - мог дать ответы на все их вопросы. Они без конца фантазировали, как преобразят его, и часами трудились над своим проектом. Несмотря на все свои сложности и разногласия, Клаудия и Франческо сообща помогали дочерям, впрочем, как и Стефан, и Габриэль, который специально отложил ради них свой отъезд.

Несколько дней назад ботаник предложил Джулии новый способ излечить сад - целенаправленное применение бактерий могло напитать почву и вернуть ей плодородие. Габриэль так и не отправил свои данные Ландини. В последний момент он решился еще на одну попытку. Он был не готов так просто сдаться.

Никогда не знаешь, на что способны природа и жизнь. Эти загадки вечны, и клумба Айрис - лишь маленький тому пример. Габриэль решил высадить там саженцы, которые вырастил в лаборатории из старых семян. Несмотря на все чудеса, которые ему довелось увидеть в Спинозе, рациональная часть в нем возобладала: он был уверен, что в противном случае Айрис нипочем не добиться результата.

Однако же, увидев высаженную ею несколько недель назад клумбу, он невольно рассмеялся. Вот это да! Ему следовало знать: жизнь столь сложна и неуловима, что ее не загнать в узкие рамки. Все еще посмеиваясь, он осторожно погладил высаженные Айрис полные сил ростки. В сравнении с ними на его саженцы и смотреть было нечего.

Габриэль вернулся в университет и начал новое исследование на основании эксперимента молодой ученой, которая нашла бактериям практическое применение. Плодородность почвы зависит не только от химических компонентов, но и от хрупких, сложных связей между разными, в том числе органическими, системами. Габриэль не сомневался: важно и таинственное родство между растениями и людьми, что заботились о них. Словом, стоило принять во внимание множество факторов. И он решил попытать счастья в последний раз.

Было уже далеко за полдень, когда изможденная Клаудия рухнула на скамейку рядом с Виолой.

- Ужасно болит спина!

- Я еще никогда тебя такой не видела.

- Какой - такой? - радостно улыбнулась она. Как же легко на душе! Мир словно обрел цвет, смысл и даже вкус. Сколько лет уже она не чувствовала себя настолько счастливой?

- Ты такая живая, беззаботная.

Клаудия посмотрела на расчищенную, приведенную в порядок площадку, где готовился возродиться итальянский сад. Сложно было поверить, что и она помогла все это создать. Если бы всего пару недель назад кто-то сказал ей, чем она будет заниматься в Спинозе, она бы рассмеялась ему в лицо. Но все оказалось не так уж и страшно. Вот она, целая и невредимая - чуть более легкая, чуть более счастливая. Клаудия поглядела на свои руки: ладони в волдырях, сломанные ногти. Как и Айрис, она работала без рукавиц. Ей хотелось прикасаться к земле.

- Да. Но как только мы закончим работать над садом, я вернусь в Лондон.

Виола встала, не сводя глаз с поднявшейся в саду суеты: Габриэль возил Айрис в садовой тачке, отец, глядя на это, покачивал головой, а Стефан ухмылялся. Посмеивались даже Джулия и Фиоренца.

- Здесь хватит места для всех. Бабушка сказала, мы можем делать все, что захотим. Спиноза принадлежит и нам тоже.

- Вот именно - вам, а не мне, - нахмурилась Клаудия. - Потерянного не воротишь, - помолчав, с бесконечной грустью добавила она.

Виола проследила за взглядом матери. Неужели родители все еще любят друг друга? Она тут же отругала себя за глупость. Конечно же, их связывают лишь воспоминания.

Джулия поднялась опираясь на трость.

Тайком наблюдая за близкими, она не переставала размышлять: что же ей делать? Как быть? С тех пор как она подслушала признание Клаудии, Джулия не могла думать ни о чем ином. Но стоило ей подойти к Франческо, и она не могла вымолвить и слова. Невозможно было не заметить, как изменилась Клаудия после разговора с дочерьми. В потеплевшем взгляде невестки, в ее загадочной улыбке, в решительности движений появилось новое спокойствие: Клаудия была уверена, что поступила правильно.

Джулия спрашивала себя: наступит ли день, когда и она найдет в себе достаточно смелости на такой поступок. А если, узнав, на что она способна, девочки сбегут? Что, если они бросят сад?

Нет, нельзя так рисковать. Остается лишь исчезнуть. Она уже научила их чему хотела. Остались лишь последние шаги познания сада, и их образование будет окончено. Девочки знают о тысячелетней розе все, что необходимо; Джулия оставит им ключи от калитки. Колокол был на месте, достаточно будет снова привязать к нему веревку, и в него снова можно будет звонить. Что до остального, то, как только Айрис и Виола восстановят сад, им, конечно, захочется остаться и заботиться о нем. Уже сейчас это видно по их поступкам, по тому, как они полюбили друг друга. Девочки великодушны, они не допустят чтобы сад погиб. Ей оставалось лишь поддержать их и предоставить свободу действий. А потом исчезнуть навсегда.

- Пергамент у вас с собой? - сев рядом со внучками, спросила она.

- Да, вот он, в рюкзаке, - порывшись в сумке, Виола выудила оттуда бумагу.

Джулия внимательно посмотрела на старинную карту:

- Два следующих шага - действие и счастье - вы уже постигли самостоятельно. Я вами очень горжусь.

- Что ты хочешь сказать, бабушка?

- Действие означает ваш труд, то, что вы совершили, - Джулия указала им на площадку.

- А что в этом такого особенного? - подбоченившись, спросила Виола.

Джулии нестерпимо захотелось крепко прижать к себе эту недоверчивую девчонку, но вместо этого она. собравшись с духом, продолжила говорить:

- Труд претворяет ваши идеи в жизнь, придает им форму. Вложив в необработанный кусок земли энергию и любовь, вы воплотили здесь свои мечты и тем самым изменили реальность. Труд - великая сила, благодаря которой вы сможете преодолеть любые препятствия. Ваши руки могут стать вашими самыми сильными союзниками.

Переводя глаза с сада на Джулию, Айрис села поближе к бабушке:

- Мы всего лишь расчистили площадку, срезали сухие ветви и высадили новые саженцы.

- Следуя своему замыслу, вы научились упорядочивать мысли и находить верные решения, - отвечала Джулия. - Это просто, но немногие это умеют.

- Одно я могу сказать точно: с тобой, бабушка, садоводство приобретает совсем другой смысл, - покачала головой Виола. - Ну а каков следующий шаг?

Джулия вдруг настороженно прислушалась: издали донеслись взволнованные голоса. Казалось, Габриэль и Стефан о чем-то спорят. Она с трудом вернулась к прерванной беседе.

- Следующий шаг - счастье. Я вижу, что вы счастливы, по вашим улыбкам, по тому, как радостно вы встаете с утра. Вы торопитесь жить, творить, трудиться. У вас появилось чувство собственного предназначения. Вы -Донати, и вы это доказали.

- Да что там за переполох? - спохватилась Айрис. Все обернулись: Габриэль и Стефан что-то раскопали.

- Что такое?

- Треснул трубопровод! - отозвался Габриэль и показал им на сухой цилиндр. - Повреждена вся система ирригации, необходимо починить трубу. Это не так-то просто. Без экскаваторов здесь не обойтись! Возможно, чтобы определить, где протечка, придется перекопать все до самого водохранилища.

Айрис беспомощно молчала. Родители, Стефан, Фиоренца - все дружно взглянули на бабушку, как будто эта непредвиденная накладка -непреодолимое препятствие. Джулия огорченно ссутулилась и отвела глаза.

- Франческо, ты не мог бы заняться трубой? - едва слышно прошептала она. Сын кивнул:

- Конечно. Не беспокойся.

- Не хватит ли уже на сегодня? Давайте поужинаем все вместе, - Джулия оперлась на руку Фиоренцы и под общими взглядами пошла к вилле. Родным было невдомек, отчего она так встревожилась. Из-за ремонтных работ ворота Спинозы впервые за десятилетия вот-вот откроются для чужаков.

И это до смерти ее пугало.

В следующие несколько дней жизнь в усадьбе кипела. Повсюду суетились рабочие, мелькали лопаты, шла укладка новых труб. У ворот то и дело останавливались любопытные зеваки: впервые на их памяти Спиноза была открыта. О ее существовании в Вольтерре помнили разве что несколько старожилов. О том, что когда-то усадьба была полна жизни и гостей, можно было узнать лишь из рассказов да из подшивок старых газет. Лишь те, кто долго вращался в университетских кругах, припоминали, что когда-то в поместье собирались именитые ботаники и ученые. Только здесь можно было встретить редчайшие виды растений, которые Донати собирали по всему миру и выращивали в сердце Тосканы.

Пока Франческо управлял работами, Стефан, Габриэль, Айрис и Виола полностью посвятили себя итальянскому саду. Часами они выбирали растения, луковицы, семена. Гостиная Джулии была погребена под каталогами.

Состояние ее здоровья ухудшалось. Она уже почти не покидала зимнего сада, дни напролет любуясь орхидеями и нашептывая им свои тайны. Только вечерами, после ухода рабочих, Джулия выходила на недолгую прогулку. Работа над садом шла полным ходом: уже был подготовлен грунт и аккуратно подрезаны немногие выжившие старые растения.

Возможно ли радоваться чему-то и в то же время этого страшиться? Джулия знала, что время ее на исходе. За эти дни она научила девочек всему, что могла, хотя, конечно, и не всему, что знала. Однако те держались молодцом. В старых летописях в библиотеке они без труда найдут все. что им еще неизвестно о садоводстве и семейной истории. Свой долг она почти выполнила. Как только сад в итальянском стиле будет окончен, она исчезнет. От этих мыслей становилось грустно.

- В каждой клумбе нужно высадить цветы одного оттенка, - у Айрис и Виолы появились ясные идеи, совместные цели, но разве такое не всегда происходит с теми, у кого общая мечта? Слова девушек были подобны лепесткам, подхваченным ветром воображения.

Айрис и Виола разработали простой сад с четкими секторами для клумб. Отдельное место было отведено розарию. В центре сада красовался отчищенный каменный фонтан. Как только восстановят ирригацию, его струи снова забьют ввысь и мелодичный плеск воды будет слышно с самой террасы.

- Рано или поздно нам придется обсудить с бабушкой и ремонт виллы.

Глядя на внезапно потемневшее небо, Айрис кивнула:

- Думаешь, сегодня опять будет дождь? Просто катастрофа какая-то.

За последние несколько дней непрекращающиеся летние грозы превратили землю перед виллой в вязкую грязь. Работы пришлось приостановить. Брошенные на дорожке инструменты ждали своего часа. Пару раз Стефан отодвигал инструменты в сторону, чтобы Джулия не заметила их из окна.

- Не знаю. Вполне возможно, - содрогнулась Виола.

- Не хочешь прогуляться в роще? Сегодня мне совсем не хочется < выезжать из усадьбы.

Сама Виола с удовольствием съездила бы в город. Она все чаще выезжала в Вольтерру, а вот Айрис с каждым днем казалась все более подавленной. Она как будто чего-то боялась. Виола не понимала, какая муха ее укусила, но чувствовала, что все это связано с Габриэлем. Он стал ей даже нравиться, и напряжение между ним и сестрой было ей совсем не по нраву.

- Ты про ту рощу, что на нашей карте?

- Именно. С высоты мы видели всю усадьбу, а значит, лабиринт может быть спрятан только за деревьями.

- Надо подумать.

Когда девушки вернулись на виллу за пергаментом, Джулия как сквозь землю провалилась.

- Странно... Я не видела, чтобы она выходила.

- Может, Стефан пригласил ее прогуляться.

Айрис неуверенно кивнула. В последнее время бабушка вела себя странно. В редкие моменты, когда она выходила из зимнего сада, она бесцельно бродила по вилле. Джулия, как привязанная, ходила за сыном, но стоило ей заговорить, как она тут же осекалась. Когда же Франческо обращался к ней сам, она упрямо молчала. Встревоженная Фиоренца даже вызвала врача, но результаты анализов были еще не готовы.

- Будем надеяться, что это просто легкое недомогание.

- Да уж.

Виола положила карту в рюкзак. Путь к роще шел через парк. Айрис припомнила, что проходила неподалеку вместе с Габриэлем в тот день, когда он показал ей водопад. Жаль, она не следила тогда за дорогой. Габриэль знал усадьбу как свои пять пальцев. «Он мог бы проводить нас», - подумала она и тут же покачала головой. Лучше держаться от него подальше.

На полпути Виола поняла, что погода стремительно ухудшается. Холм продувало ледяным ветром: