– Не могу! – вскрикнул он. – Убавьте громкость.

В помещении было тихо – ни радио, ни каких-то звуков. Я глянула на маршала, но тот пожал плечами.

– Шэй… – опять обратилась к нему я, подходя к прутьям решетки. – Откройте глаза. – (Он приоткрыл один глаз, потом другой.) – Расскажите, как вы это сделали.

– Что – сделал?

– Это маленькое волшебство.

Он покачал головой:

– Я ничего не делал.

– Вам удалось освободиться от наручников, – напомнила я. – Что вы сделали: смастерили ключ и спрятали его под подкладку?

– У меня нет ключа. Я не отпирал кандалы.

Что ж, формально это было правдой. То, что я увидела, – это со звоном упавшие на пол скрепленные наручники, а руки Шэя каким-то образом освободились от них. Он наверняка мог открыть замки, а потом снова запереть их, но это было бы не так быстро и шумно, и мы все услышали бы лязг.

А мы не слышали.

– Я ничего не сделал, – повторил Шэй.

Когда-то я читала о фокусниках, умеющих смещать плечевые кости, чтобы выбраться из смирительной рубашки. Может быть, в этом и состоит секрет Шэя. Может быть, дело в гипермобильности суставов его пальцев и он способен втихомолку выскользнуть из металлических оков.

– Ладно, пусть так, – тяжело вздохнула я. – Вот в чем дело, Шэй. Не знаю, фокусник вы или мессия. Я не очень понимаю в спасении, чудесах или в том, о чем говорили отец Майкл и Иэн Флетчер. Я не знаю даже, верю ли я в Бога. Но в чем я разбираюсь, так это в законах. И прямо сейчас все люди в зале суда считают вас абсолютно помешанным. Вам надо собраться с духом. – Я взглянула на Шэя и увидела его сосредоточенный взгляд, ясные и умные глаза. – У вас есть единственный шанс, – медленно произнесла я. – Один шанс поговорить с человеком, который будет решать, как вы умрете и будет ли жить Клэр Нилон. Так что же вы ему скажете?



Однажды, когда я училась в шестом классе, я позволила самой популярной девчонке в школе списать у меня контрольную по математике.

– Знаешь что? – сказала она после. – Не такая уж ты неотесанная.

Она разрешила мне сидеть с ней за ланчем, и одним восхитительным субботним днем меня пригласили в торговую галерею с компанией ее подружек. В магазинах они прыскали себе на запястья духи и примеряли дорогие узкие джинсы, а моего размера там даже не было. Я сказала им, что у меня месячные и что я даже не покупаю джинсы, когда у меня раздут живот, – полное вранье. Но все же одна девочка предложила показать мне, как вызвать у себя рвоту, чтобы сбросить лишние пять фунтов. Как раз в этот момент мне делали макияж у прилавка косметики «Клиник», хоть я ничего не собиралась покупать. И, взглянув в зеркало, я поняла, что мне не нравится та, которую я вижу. Я потеряла себя в угоду этим девчонкам.

Глядя на Шэя, вновь занимающего место свидетеля, я вспомнила о том трепете школьницы, когда на время стала частью тусовки, стала популярной. Публика затихла, ожидая очередной вспышки, но Шэй был уравновешен и спокоен, даже чрезмерно тих. Вновь закованный в кандалы, он неловко сидел, ни на кого не глядя и дожидаясь, когда я обращусь к нему с тем самым вопросом. Интересно, думала я, возвращение его к образу истца говорит больше о том, кем он желает быть, или о том, кем стала я?

– Шэй, – начала я, – что вы хотите сказать данному суду?

Он перевел взгляд на потолок, словно ожидая, что оттуда, как снег, посыплются слова.

– «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим»[23], – пробормотал он.

– Аминь, – послышался с галереи женский голос.

Честно говоря, не это я имела в виду, когда сказала Шэю, что он может совершить последнюю попытку склонить суд в свою пользу. Для меня религиозные писания звучали так же странно и напыщенно, как диатриба, произнесенная Шэем на предмет организованной религии. Но возможно, Шэй был умнее меня, потому что его цитата заставила судью скривить губы.

– Это из Библии, мистер Борн?

– Не знаю, – ответил Шэй. – Не помню, откуда это.

Над моим плечом пролетел крошечный бумажный самолетик и приземлился ко мне на колени. Развернув бумагу, я прочла торопливо нацарапанную записку отца Майкла.

– Да, Ваша честь, – быстро сказала я. – Из Библии.

– Маршал, принесите мне Библию, – попросил судья Хейг; он начал листать страницы из тонкой гладкой бумаги. – Миз Блум, вы, случайно, не знаете, в каком месте?

Я не знала, когда Шэй Борн читал Писание и читал ли вообще. Цитата могла прийти от священника, она могла прийти от Бога; это могла быть единственная известная ему строчка из Ветхого Завета. Но каким-то образом Шэй пробудил интерес у судьи Хейга, который не отмахнулся от моего клиента, а водил пальцем по страницам Библии, как слепой по шрифту Брайля.

Я встала, вооруженная подсказкой отца Майкла.

– Это из Книги Исаии, Ваша честь, – сказала я.



Во время перерыва я поехала в свой офис. Не по соображениям непоколебимой служебной этики – хотя формально одновременно с делом Шэя у меня было шестнадцать других дел, но мой босс разрешил мне отложить их до лучших времен, – а потому, что мне необходимо было на время отрешиться от суда.

Увидев меня, секретарша прищурилась:

– А ты разве не должна быть…

– Да! – выпалила я, проходя к своему столу через лабиринт картотечных шкафов.

Я не знала, как выходка Шэя подействует на судью. Я не знала, проиграла ли дело, еще до представления защитой свидетелей. Но зато я знала, что плохо спала последние три недели, что у меня нет корма для Оливера и вообще сегодня поганый день. Я провела руками по лицу, сообразив, что, вероятно, смазала тушь.

Вздохнув, я взглянула на гору документов на столе, которая постоянно росла, поскольку я не удосуживалась разбирать их. Там лежала апелляция, составленная в Верховном суде адвокатами одного скинхеда, написавшего белой краской слово «тюрбанник» на подъездной дорожке своего работодателя, владельца магазина шаговой доступности, пакистанца, который уволил того за пьянство на работе. Было там исследование на тему, почему слова «перед Богом» были добавлены в Клятву верности флагу в 1954 году, в эру Маккарти. Лежала там также пачка писем, поровну уравновешенная между отчаянными душами, желавшими, чтобы я боролась от их лица, и правыми консерваторами, ругавшими Американский союз защиты гражданских свобод за то, что союз превращал белого христианина, посещающего церковь, едва ли не в преступника.

Одно из писем упало мне на колени – простой конверт с обратным адресом тюрьмы штата Нью-Гэмпшир, из офиса начальника тюрьмы. Открыв конверт, я нашла там сложенный лист белой бумаги со следами водяных знаков.

Это было приглашение посетить казнь Исайи Борна. В список приглашенных входили: генеральный прокурор, губернатор, адвокат, который изначально вел дело Шэя, я, отец Майкл и несколько других неизвестных мне имен. Согласно закону, на казни должно было присутствовать определенное число людей как со стороны заключенного, так и со стороны жертвы. В этом смысле все немного напоминало организацию свадьбы. И совсем как на свадьбе, был указан номер телефона для ответа на приглашение.

Оставалось пятнадцать дней до намеченного дня казни.



Естественно, только я разглядела иронию в том, что первым и единственным вызванным свидетелем защиты оказался комиссар Департамента исправительных учреждений Джо Линч. Это был высокий худой мужчина, чье чувство юмора, очевидно, исчезло вместе с волосами на голове. Я не сомневалась: заняв эту должность, он не мог предположить, что столкнется с первой за более чем полвека казнью в Нью-Гэмпшире.

– Комиссар Линч, – обратился к нему помощник адвоката, – какая подготовка была проведена к казни Шэя Борна?

– Как вам известно, – ответил Линч, – в штате Нью-Гэмпшир не было оборудования, предназначенного для исполнения смертного приговора, вынесенного Шэю Борну. Мы надеялись, казнь можно будет провести в Терре-Хот, но этого не случилось. Нам пришлось соорудить камеру для смертельной инъекции, занимающую теперь изрядную часть прогулочного плаца тюрьмы.

– Вы можете представить анализ затрат?

Комиссар начал читать из гроссбуха:

– Затраты на проектирование и сооружение объекта составили тридцать девять тысяч сто долларов. Каталка для инъекции стоит восемьсот тридцать долларов. Медицинское оборудование для смертельной инъекции – шестьсот восемьдесят четыре доллара. Кроме того, издержки на сотрудников, включая встречу с персоналом, обучение персонала и посещение слушаний, составили в сумме сорок восемь восемьсот сорок шесть долларов. Первоначальное обеспечение – одна тысяча триста шестьдесят один доллар и химические компоненты – четыреста двадцать шесть долларов. Помимо этого, в помещении, где будет проходить казнь, были сделаны некоторые усовершенствования: вертикальные жалюзи в свидетельской зоне, выключатель с диммером в камере, тонированное полупосеребренное зеркало, кондиционер и аварийный генератор, беспроводной микрофон и усилитель в зоне обзора, телефонный разъем. На все это ушло четырнадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять долларов.

– Итак, вы провели расчеты, комиссар. По вашим расчетам, как вы оцениваете затраты на казнь Шэя Борна?

– Сто пять тысяч девятьсот шестнадцать долларов.

– Комиссар, – подал голос Гринлиф, – штат Нью-Гэмпшир располагает виселицей, которая могла бы быть использована, если суд прикажет повесить мистера Борна?

– Уже нет, – ответил Линч.

– Тогда правильно ли будет предположить, что в случае необходимости сооружения новой виселицы налогоплательщики Нью-Гэмпшира понесут дополнительные издержки?

– Совершенно верно.

– Какие условия необходимы для сооружения виселицы?

Комиссар кивнул и ответил:

– Высота расположения пола по меньшей мере девять футов, поперечная балка на высоте девять футов, с зазором в три фута над головой заключенного. Отверстие в люке должно быть размером не меньше трех футов, чтобы обеспечить нужный просвет. Должен быть предусмотрен механизм разблокировки люка, не допускающий его раскачивания после открывания, и механизм закрепления веревки с петлей.

Несколькими короткими фразами Гордон Гринлиф сумел переключить этот судебный процесс с аспекта свободы вероисповедания, поданного весьма эмоционально, на мысль о неизбежности надвигающейся смерти Шэя. Я взглянула на Шэя. Он побледнел как лист бумаги, зажатый в его закованных в кандалы руках.

– На сооружение и материалы уйдет не меньше семи с половиной тысяч, – сообщил комиссар. – Кроме того, будут затраты на ограничители движения.

– Что имеется в виду? – спросил Гринлиф.

– Поясной ремень с двумя наручниками из прочного нейлона и ножные ограничители из того же материала. Нам может понадобиться тележка для транспортировки заключенного к виселице в случае его физического коллапса, а также механическая удавка.

– Просто веревка не подходит?

– Нет, если речь идет о гуманной казни, – ответил комиссар. – Эта удавка делается с помощью цилиндра Делрана, имеющего две продольные прорези и U-образный зажим для закрепления веревки, нужна также веревка длиной тридцать футов, смазка для удавки…

Даже я была под впечатлением от того, сколько времени и расчетов потребовала смерть Шэя Борна.

– Вы провели исчерпывающий анализ, – заметил Гринлиф.

Линч пожал плечами:

– Никому не хочется казнить человека. Моя задача – сделать это по возможности достойно.

– Комиссар Линч, какова будет стоимость сооружения и закупки оборудования?

– Чуть меньше десяти тысяч.

– И вы сказали, что штат Нью-Гэмпшир уже потратил на казнь Шэя Борна свыше ста тысяч?

– Верно.

– Если вам потребуется на этот раз соорудить виселицу для удовлетворения так называемых религиозных предпочтений мистера Борна, ляжет ли это чрезмерным финансовым бременем на пенитенциарную систему?

Комиссар шумно выдохнул:

– Более чем чрезмерным. К тому же это почти невозможно, учитывая дату казни.

– Почему?

– Закон говорит, что мы должны казнить мистера Борна путем смертельной инъекции, и мы готовы и способны сделать это после обширной подготовки. С профессиональной и человеческой точки зрения мне будет не по себе, если придется в последний момент сооружать виселицу.

– Мэгги, – прошептал Шэй, – меня сейчас вырвет.

– Придется потерпеть, – ответила я.

Он опустил голову на стол. В любом случае несколько сочувствующих зрителей могли подумать, что он плачет.

– Если бы суд приказал вам соорудить виселицу, – сказал Гринлиф, – насколько это задержало бы казнь мистера Борна?

– Я бы сказал, от полугода до года, – ответил комиссар.

– Заключенному Борну придется целый год дожидаться казни?

– Да.

– Почему так долго?

– Мистер Гринлиф, вы говорите о сооружении объекта внутри функционирующей пенитенциарной системы. Прежде чем бригада начнет работу в тюрьме, необходимо проверить их анкетные данные. К тому же они приносят с собой инструменты, что может стать угрозой безопасности. Нам придется выставить рядом с ними надзирателей, чтобы они не прошли в опасные зоны. Нам необходимо будет удостовериться в том, что они не передадут заключенным контрабанду. Если придется начинать с нуля, это ляжет заметным бременем на исправительное учреждение.

– Благодарю вас, комиссар, – сказал Гринлиф. – Вопросов больше нет.

Я поднялась со своего места и подошла к комиссару:

– Ваша оценка сооружения виселицы составляет около десяти тысяч долларов?

– Да.

– Значит, фактически затраты на повешение Шэя Борна составляют одну десятую от затрат на казнь путем смертельной инъекции?

– Фактически, – ответил комиссар, – это составит сто десять процентов. Невозможно с гарантией качества соорудить камеру для смертельных инъекций в торговом центре, миз Блум, например в «Нордстроме». Я не могу вернуть то, что уже построено.

– Что ж, вам в любом случае требовалось соорудить эту камеру?

– Нет, если заключенного Борна не казнят таким способом.

– Однако Департамент исправительных учреждений не располагает камерой для казни путем смертельной инъекции других заключенных-смертников.

– Миз Блум, – возразил на это комиссар, – в Нью-Гэмпшире нет других смертников.

Я не могла предположить, что в будущем они появятся. Никто не хотел брать в расчет подобную опцию.

– Повлияет ли казнь Шэя Борна через повешение на безопасность других заключенных в тюрьме?

– Нет. Не во время самой процедуры.

– Повлияет ли казнь на безопасность надзирателей в тюрьме?

– Нет.

– А если говорить о персонале, то фактически для казни через повешение потребуется меньше людских ресурсов, чем для казни путем смертельной инъекции?

– Да, – ответил комиссар.

– Значит, при изменении способа казни Шэя проблем с безопасностью не возникнет. Ни для персонала, ни для заключенных. Единственным неудобством для Департамента исправительных учреждений являются издержки порядка десяти тысяч долларов на сооружение виселицы. Жалкие десять тысяч долларов! Это так, комиссар?

Судья встретился с комиссаром взглядом и спросил:

– У вас имеется эта сумма в бюджете?

– Не знаю, – ответил Линч. – Бюджет всегда бывает стесненным.

– Ваша честь, у меня есть с собой копия бюджета Департамента исправительных учреждений, которую можно внести в показания, – заявила я и вручила документ Гринлифу, судье Хейгу и комиссару Линчу. – Комиссар, вы с этим знакомы?

– Да.

– Можете прочесть подчеркнутую строчку?

Линч нацепил на нос очки.

– Расходные материалы для смертной казни, – прочитал он. – Девять тысяч восемьсот восемьдесят долларов.

– Что вы подразумеваете под «расходными материалами»?

– Химические компоненты, – ответил комиссар. – И то, что еще может понадобиться.

Я была уверена: здесь какое-то жульничество.

– По вашему свидетельству, химические компоненты стоят всего лишь четыреста двадцать шесть долларов.

– Мы не знали, что еще может понадобиться, – сказал Линч. – Направление движения транспорта, полицейские кордоны, медицинское оборудование, дополнительные людские ресурсы… Это наша первая казнь за почти семьдесят лет. Мы планировали ассигнования консервативно, чтобы в дальнейшем не оказаться без средств.

– Если эти средства предполагалось пустить на казнь Шэя Борна, разве имеет значение, потратят их на пентотал натрия или на сооружение виселицы?

– Гм… – замялся Линч. – Это все же не десять тысяч долларов.

– Да, – согласилась я. – Вам не хватает ста двадцати долларов. Скажите, это и есть цена человеческой души?

Джун

Кто-то однажды сказал мне, что, если родишь дочь, рядом с тобой появляется человек, который будет держать тебя за руку в день твоей смерти. Когда у меня родилась Элизабет, я смотрела на ее крошечные пальчики, на ногти, похожие на маленькие раковины, чувствуя, как она на удивление крепко держится за мой указательный палец, и думала, что через много лет я сама буду так же крепко держаться за нее.

Пережить собственного ребенка – ненормально. Все равно как увидеть бабочку-альбиноса, или кроваво-красное озеро, или падающий небоскреб. Однажды я уже прошла через такое и теперь готова на все, чтобы только это не повторилось.

Мы с Клэр играли в «Червы». На обратной стороне карт были персонажи из мультика про Арахис. Моя стратегия игры не имела ничего общего с мастью, я лишь старалась набрать как можно больше Чарли Браунов.

– Мама, – сказала Клэр, – играй, чтобы я поверила.

Я посмотрела ей в глаза:

– О чем ты говоришь?

– Ты жульничаешь. Но для того, чтобы проиграть. – Она перемешала остаток колоды и, перевернув верхнюю карту, спросила: – Почему, по-твоему, эта масть называется «трефы»?

– Не знаю.

Рядом с Клэр на кардиомониторе в устойчивом ритме билось ее слабое сердечко. В такие моменты трудно было поверить, что она настолько больна. Но потом я видела, как она с трудом спускает ноги с кровати, чтобы пойти в туалет, как начинает задыхаться, и понимала, насколько обманчива видимость.

– Ты помнишь, как придумала то тайное общество? – спросила я. – Когда вы прятались за живой изгородью?

– Я этого не делала, – покачала головой Клэр.

– Конечно делала, – возразила я. – Ты была маленькая, поэтому забыла. Ты очень строго отбирала людей, которые могли стать членами вашего клуба. У тебя была печать с надписью «ОТКАЗАТЬ» и штемпельная подушечка. Ты ставила печать на тыльную сторону моей ладони, и если я даже хотела позвать тебя на обед, то должна была сначала сказать пароль.

На другом конце комнаты в моей сумке зазвонил сотовый. Я прямиком направилась туда – мобильники в больнице были строго запрещены, и, если бы меня застукала медсестра, не обошлось бы без замечаний.

– Алло?

– Джун, это Мэгги Блум.

У меня перехватило дыхание. В прошлом году Клэр узнала на занятиях в школе, что в мозгу человека есть области, отвечающие за непроизвольные действия наподобие переваривания пищи или вдыхания кислорода. Это здорово придумано, но все же эти системы могут давать сбой из-за простейших вещей: любовь с первого взгляда, акт насилия, слова, которые не хочешь слышать.

– У меня пока нет никаких официальных новостей, – сказала Мэгги, – но я подумала, вы захотите узнать: завтра утром адвокаты выступают с заключительным словом. И затем судья решит, получит ли Клэр донорское сердце и когда. – Повисла напряженная пауза. – В любом случае казнь состоится через пятнадцать дней.

– Благодарю вас, – сказала я, захлопнув крышку телефона.

Через двадцать четыре часа я узнаю, будет Клэр жить или умрет.

– Кто звонил? – спросила Клэр.

Я засунула телефон в карман пиджака:

– Из химчистки. Можно забрать наши зимние куртки.

Клэр пристально посмотрела на меня. Она знала, что я лгу, потом сложила карты, хотя мы еще не закончили:

– Не хочу больше играть.

– Ладно.

Она легла на бок, отвернувшись от меня.

– У меня никогда не было печатей и штемпельной подушечки, – пробормотала Клэр. – У меня никогда не было тайного общества. Ты думаешь об Элизабет.

– Я не думаю о… – автоматически ответила я, но замолчала.

Я представила себе, как мы с Куртом стоим у раковины в ванной, с улыбкой оттирая временные тату, которыми нас наградили, и спрашивая себя, заговорит ли с нами дочь за завтраком без этих знаков веры. Клэр не могла бы посвятить отца в свой тайный мир – она его даже не знала.

– Я же говорила, – сказала Клэр.

Люций

Шэй теперь не часто бывал на первом ярусе, а когда бывал, его отводили в комнату для переговоров или в лазарет. Возвращаясь, он рассказывал мне о психологических тестах, о том, как врач выстукивал сгибы его локтей, проверял вены. Я предположил, что перед предстоящим важным событием им надо поставить все точки над «i», чтобы не оказаться в глупом положении, когда на них смотрит весь мир.

Истинная причина того, что Шэя гоняли на медицинские тесты, состояла в желании удалить его с яруса на время пробных операций. Они проделали пару из них в августе. Я был в тренировочной камере, когда начальник тюрьмы подвел небольшую группу надзирателей к камере для введения смертельной инъекции, которая в этот период сооружалась. Я наблюдал за этими людьми в касках.

– Вот что нам надо выяснить, друзья, – сказал тогда начальник тюрьмы Койн, – за какое время свидетели жертвы доберутся из моего кабинета до камеры. Нельзя допустить, чтобы они встретились со свидетелями заключенного.

Теперь, когда камера была готова, им приходилось еще больше проверять и перепроверять: как работает телефонная линия от кабинета начальника, насколько надежны ремни каталки. Уже дважды в отсутствие Шэя на ярус прибывала группа офицеров – команда по проведению специальных операций, – изъявившая желание участвовать в казни. Я никогда не видел их прежде. Полагаю, есть некая гуманность в том, что завтрак в течение одиннадцати лет тебе приносит один человек, а убивает совсем другой. Точно так же, вероятно, легче нажать на поршень шприца, если ты не обсуждал с заключенным шансы «Патриотов» выиграть очередной Суперкубок.

На этот раз Шэй не хотел идти в лазарет. Он стал сопротивляться, говоря, что устал, что у него не осталось крови на анализы. Разумеется, выбора у него не было – офицеры все равно приволокли бы его туда. В конечном счете Шэй согласился на наручники, чтобы выйти с яруса, и через пятнадцать минут после его ухода появилась команда по проведению спецопераций. В камеру вошел офицер, играющий роль Шэя, а другой включил секундомер.

– Начали, – сказал он.

Я не знаю, честно говоря, когда произошел сбой. Полагаю, в этом и состоял смысл пробной операции – оставить место для человеческого фактора. Но почему-то в тот момент, когда в процессе тренировки оперативники выводили лже-Шэя с яруса, вернулся настоящий Шэй. На миг они задержались у двери, глядя друг на друга.

Шэй не сводил глаз со своего двойника, пока офицеру Уитакеру не пришлось втолкнуть его в двери яруса, и даже тогда, выворачивая шею, он пытался рассмотреть свое будущее.



Среди ночи за Шэем пришли офицеры. Он бился головой о стены камеры, быстро бормоча что-то бессвязное. Обычно я слышал все это и часто первым узнавал, что с Шэем что-то неладно, но сейчас проспал. Я проснулся, когда подоспели надзиратели в очках и шлемах, обступив его, как стайка черных тараканов.

– Куда вы его тащите? – прокричал я, чувствуя, как эти слова больно полоснули меня по горлу.

Я вспомнил о репетиции, подумав, что теперь все по-настоящему.

Один офицер повернулся ко мне – симпатичный, но в тот момент мне было не вспомнить его имя, хотя за последние шесть лет я видел его каждую неделю.

– Все нормально, Люций, – сказал он. – Мы просто отведем его в изолятор, чтобы он не навредил себе.

Когда они ушли, я лег на койку и прижал ладонь ко лбу. Лихорадка.

Однажды Адам мне изменил. Собирая его рубашки в химчистку, я нашел в кармане записку: Гэри и телефонный номер. Я спросил его об этом, и он сказал, это было только один раз, после шоу в галерее, где он работал. Гэри был художником, он делал из гипса макеты городов. В то время в экспозиции был Нью-Йорк. Гэри рассказал мне о детали в стиле ар-деко на вершине Крайслер-билдинг, об особенных листьях, вручную прикрепленных к деревьям на Парк-авеню. Я представил себе, как Адам и Гэри стоят обнявшись в Центральном парке – наподобие некоего чудовища.

«Это было ошибкой, – сказал тогда Адам. – Так здорово было на миг почувствовать, что тобой интересуется кто-то еще».

Я не представлял себе, как людей может не интересовать Адам, с его бледно-зелеными глазами и кожей цвета мокко. Когда мы шли по улице, я замечал, что на него часто оборачиваются не только геи, но и гетеросексуалы.

«Все было не так, – сказал он, – потому что это был не ты».

Я был тогда довольно наивным и поверил, что, раз попробовав что-то токсичное, сумеешь сдержаться, чтобы никогда больше не обжигаться. Можно было подумать, что после всего случившегося позже с Адамом я усвоил этот урок. Но такие состояния, как ревность, ярость и измена, не исчезают. Они подкарауливают, как кобра, чтобы броситься на тебя, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Я посмотрел на свои руки, на пятна саркомы Капоши, уже начавшие сливаться друг с другом, что делало мою кожу такой же темной, как у Адама, словно моим наказанием стало обновление меня в его обличье.

– Пожалуйста, не надо, – прошептал я.

Но я просил остановить то, что уже началось. Я молился, хотя не мог вспомнить кому.

Мэгги

По окончании судебного заседания, продолжение которого ожидалось после выходных, я заглянула в дамскую комнату. Я сидела в кабинке, когда вдруг из-под металлической перегородки, отделяющей соседнюю кабинку от моей, извиваясь, появился микрофон.

– Я Элла Уиндхаммер из «Фокс ньюс», – сказала женщина. – Хотелось бы услышать ваши комментарии по поводу того, что Белый дом выпустил официальное заявление по вопросу суда над Борном, а также отделения Церкви от государства.

Я не знала, что Белый дом выпустил официальное заявление. На миг меня охватила нервная дрожь при мысли о том, что мы привлекли к себе столько внимания. Но потом я сообразила, каким, скорее всего, было это заявление и что оно, вероятно, совсем не помогло бы моему делу. Кроме того, я вспомнила, что нахожусь в туалете.

– Да, у меня есть комментарии, – сказала я и покраснела.

Не желая, чтобы мне устроила засаду Элла Уиндхаммер или любой другой из сотни репортеров, наподобие лишайника расползшихся по ступеням при входе в здание суда, я нашла себе укрытие – комнату для переговоров – и заперла дверь. Я достала блокнот и начала составлять заключительную речь для понедельника, надеясь, что, когда закончу, репортеры набросятся на новую добычу.

Когда я собрала свои записи и выскользнула из комнаты, было уже темно. В здании суда погас свет, я слышала, как где-то в отдалении по коридорам расхаживал сторож. Пройдя через вестибюль и миновав выключенные металлоискатели, я глубоко вдохнула и открыла дверь.

В основном представители СМИ закончили свою работу. Правда, в стороне я заметила одного настырного репортера с микрофоном. Он окликнул меня по имени.

Я хотела пройти мимо.

– Без комментариев, – пробурчала я, но тут поняла, что это не репортер и что он держит не микрофон.

– Самое время, – сказал Кристиан, протягивая мне розу.

Майкл

– Вы – его духовный наставник, – позвонив мне в три часа ночи, сказал начальник тюрьмы Койн. – Он нуждается в вашем совете.

Я попытался объяснить начальнику, что мы с Шэем потеряли контакт друг с другом, но тот повесил трубку, не выслушав меня. Мне пришлось со вздохом вылезти из постели и поехать в тюрьму. Но вместо того чтобы отправиться на первый ярус, надзиратель проводил меня в другое место, объясняя на ходу:

– Его перевели.

– Почему? Кто-то опять причинил ему вред?

– Нет, он сам хорошо постарался, – сказал офицер, и, когда мы остановились перед камерой Шэя, я все понял.

Бóльшую часть его лица покрывали синяки. С костяшек пальцев была содрана кожа. По левому виску текла струйка крови. Его руки и ноги сковывали кандалы, прикрепленные к цепи на его поясе.

– Почему вы не вызвали врача? – спросил я.

– Врач был здесь трижды, – ответил надзиратель. – Наш паренек постоянно срывает с себя повязки, поэтому нам пришлось заковать его в кандалы.

– Если я пообещаю вам, что он прекратит это делать?

– Биться головой о стену?

– Да. Если я дам вам слово, вы снимете с него наручники? – Я повернулся к Шэю, старательно избегавшему моего взгляда. – Шэй, – обратился я к нему, – как тебе такое?

Он никак не отреагировал на мои слова, и я не имел представления, как убедить Шэя перестать калечить себя. Но надзиратель сделал ему знак подойти к двери камеры и снял с него наручники и ножные кандалы. Цепь на поясе тем не менее осталась.

– На всякий случай, – сказал надзиратель и ушел.

– Шэй, зачем ты это делаешь? – спросил я.

– Отвяжитесь от меня.

– Я знаю, что ты напуган. И знаю, что злишься. Я тебя не виню.

– Значит, что-то изменилось, потому что однажды вы действительно обвинили меня. Вы и еще одиннадцать человек. – Шэй сделал шаг вперед. – Что было у вас в той комнате? Наверное, сидели за столом и рассуждали о том, каким чудовищем надо быть, чтобы совершить это ужасное преступление? Вы когда-нибудь задумывались о том, что не знаете всей истории?

– Тогда почему ты нам не рассказал? – с жаром спросил я. – Ты ничего не рассказал нам, Шэй. Ты даже не встал и не попросил смягчить тебе приговор.

– Кто поверил бы мне после слов мертвого копа? – сказал Шэй. – Даже мой адвокат не поверил. Он все повторял, как надо использовать мое неустроенное детство, чтобы вытащить меня, а не мой рассказ о том, что случилось. Он сказал, что у меня не тот вид, чтобы мне поверили присяжные. Ему было наплевать на меня! Ему лишь хотелось получить свои пять секунд в вечерних новостях. У него была своя стратегия. Ну, знаете, какая у него была стратегия? Сначала он сказал присяжным, что я этого не совершал. Потом подходит время для вынесения приговора, и он говорит: «Ладно, он это сделал, но вам не следует убивать его за это. Можно также допустить, что признание себя невиновным было прежде всего ложью».

Я в недоумении уставился на него. Во время суда по обвинению в тяжком убийстве мне никогда не приходило на ум, что все эти мысли могли бродить у Шэя в голове, что во время вынесения приговора он не встал и не попросил о снисхождении, потому что это могло быть расценено как признание в совершении преступления. Теперь, задним числом, я чувствовал, что защита тогда сменила тактику между стадией определения наказания и вынесением приговора. От этого становилось сложнее поверить их аргументам.

А Шэй? Что ж, он сидел там с немытыми волосами и отсутствующим взглядом. Его молчание, которое я расценивал как выражение гордости или стыда, могло быть лишь осознанием того, что к людям вроде него мир бывает очень несправедлив. И я, как прочие одиннадцать присяжных, осудил его, прежде чем был вынесен вердикт. В конце концов, что за человек должен предстать перед судом за двойное убийство? Какой прокурор добивается смертного приговора без веских оснований?

Когда я стал его духовным наставником, он говорил мне, что случившееся в прошлом теперь не имеет значения, и я воспринимал эти слова как его нежелание взять на себя ответственность за совершенный проступок. Но это могло также означать, что, несмотря на свою невиновность, он знал, что умрет.

Я присутствовал на том суде, слышал свидетельские показания. Нелепой, невозможной казалась сама мысль о том, что Шэй не заслуживает смертного приговора.

Такими же нелепыми и невозможными казались его чудеса.

– Но, Шэй, я слышал показания свидетелей. Я видел то, что ты совершил, – тихо произнес я.

– Я ничего не сделал. – Он повесил голову. – Это все из-за инструментов. Я оставил их в доме. Никто не открыл, когда я постучал в дверь, поэтому я просто вошел, чтобы забрать их… и тут я увидел ее.

Я почувствовал, что меня замутило.

– Элизабет…

– Иногда мы с ней играли в гляделки. Кто первым улыбнется, тот и проиграл. Я каждый раз ее переигрывал, и однажды, когда мы глядели друг на друга, она взяла мою отвертку – я даже этого не заметил – и стала вертеть ею, как маньяк ножом. Я расхохотался. «Я выиграла, – сказала она, – я выиграла». И она действительно выиграла, на сто процентов. – Его лицо перекосилось. – Я ни за что не причинил бы ей вреда, – продолжил Шэй. – Когда в тот день я вернулся в дом, она была с ним. У него были спущены штаны. И она… она плакала… Он вроде как был ей отцом… – Шэй вскинул руку к лицу, словно отгоняя воспоминания. – Она посмотрела на меня, словно играла в гляделки, а потом улыбнулась. На этот раз не потому, что проиграла, а потому, что знала: она выиграет. Потому что я был там. Потому что я мог спасти ее. Всю мою жизнь люди смотрели на меня как на дебила, как будто я ничего не могу толком сделать. Но она – она в меня верила. И я хотел – Господи! – я хотел верить ей. – Он судорожно вздохнул. – И я схватил ее на руки и побежал наверх, в комнату, которую ремонтировал. Я запер изнутри дверь и сказал ей, что здесь мы будем в безопасности. Но потом послышалась стрельба, и дверь разлетелась в щепки. Вошел он и наставил на меня пистолет…

Я попытался представить себе, что почувствовал Шэй, такой стеснительный, подчас с трудом выражающий свои мысли, когда на него наставили пистолет. Я бы тоже запаниковал.

– Раздался вой сирен, – продолжал Шэй. – Это он вызвал полицию. Он сказал, что меня заберут и что ни один коп не поверит в историю, рассказанную фриком вроде меня. Девочка визжала: «Не стреляй, не стреляй!» Он сказал: «Иди сюда, Элизабет», а я схватился за пистолет. Мы стали бороться, пытаясь завладеть пистолетом, и он выстрелил – еще и еще. – Шэй сглотнул. – Я попал в нее. Кровь была везде – на мне, на ней. Он продолжал звать ее по имени, но она не смотрела на него. Она смотрела на меня, словно мы играли в нашу игру. Она все смотрела на меня, но это была не игра… а потом, хотя ее глаза оставались открытыми, она перестала смотреть. И все кончилось, пусть я и не улыбался. – Он захлебнулся рыданием, прижав ладонь ко рту. – Я не улыбался.

– Шэй… – прошептал я.

Он взглянул на меня:

– Лучше ей было умереть.

У меня пересохло во рту. Я вспомнил, как эти самые слова Шэй сказал Джун Нилон на встрече в формате реституционного правосудия и как она в слезах выбежала из комнаты. Но что, если мы вырвали слова Шэя из контекста? Может, он действительно считал смерть Элизабет благом после того, что она претерпела от своего отчима?

Где-то в глубине сознания промелькнул обрывок воспоминаний.

– Ее трусики, – сказал я. – Они оказались в твоем кармане.

Шэй уставился на меня как на идиота:

– Ну, это потому, что она не успела их надеть и случилось все остальное.

Тот Шэй, которого я узнал, мог залечить открытую рану прикосновением ладони, и он же мог психануть, если картофельное пюре в миске было более желтым, чем накануне. Тот Шэй не увидел бы ничего подозрительного в том, что полиция нашла в его одежде трусики маленькой девочки. Для него вполне логичным было забрать их, когда он относил ее наверх.

– Ты хочешь сказать, выстрелы были случайными?

– Я никогда не говорил, что виновен, – ответил он.

Мудрецы, умаляющие чудеса Шэя, постоянно отмечали, что если бы Бог вернулся на землю, то не был бы убийцей. А если Он и не был? И всю ситуацию неправильно истолковали? И Шэй не умышленно убил Элизабет Нилон и ее отчима, а фактически пытался спасти ее от него?

Это означало бы, что Шэй должен умереть за чужие грехи.

Опять.



– Время неподходящее, – открыв дверь, сказала Мэгги.

– Это срочно.

– Тогда вызовите полицию. Или возьмите красный телефон и позвоните прямо Богу. Я свяжусь с вами завтра утром.

Она попыталась закрыть дверь, но я просунул в дверь ногу.

– Все в порядке? – Неожиданно рядом с Мэгги оказался мужчина с британским акцентом.

Мэгги покраснела как рак.

– Отец Майкл, – сказала она. – Это Кристиан Галлахер.

Он протянул мне руку:

– Я о вас наслышан, отец.

На это я не рассчитывал. Если у Мэгги свидание, у них наверняка нашлись более интересные темы для разговора.

– Итак, – дружелюбно произнес Кристиан, – где пожар?

Затылком я ощущал тепло. Из дома звучала негромкая музыка. Мужчина держал в руке наполовину выпитый бокал красного вина. Пожара не было, я только что забросал огонь песком из ведра.

– Извините. Я не хотел… – Я отошел назад. – Приятного вечера.

Я услышал, как у меня за спиной закрылась дверь, но, вместо того чтобы пойти к мотоциклу, я уселся на крыльцо. Едва познакомившись с Шэем, я сказал ему, что человек не может быть одиноким, если с ним все время пребывает Бог, но это не совсем справедливо. «С ним плохо играть в шашки», – сказал тогда Шэй. Что ж, Бога также нельзя взять с собой в кино на вечерний сеанс. Я знал, что могу заполнить Богом пустоту, которую обычно заполняет другой человек, и этого было более чем достаточно. Но это не значило, что временами я не чувствовал призрачную руку.

Дверь открылась, и в полосе света появилась Мэгги. Она была босиком, в наброшенной на плечи кофте.

– Извините, – сказал я. – Мне бы не хотелось нарушать ваш покой.

– Все в порядке. Нечего было воображать, что для меня выстроится парад планет, – усмехнулась она и опустилась рядом со мной на крыльцо. – Что случилось?

В полумраке, с освещенным луной профилем, она была прекрасна, как Мадонна эпохи Возрождения. Меня осенило, что Господь выбрал женщину вроде Мэгги, когда Мария должна была нести Его Сына: кого-то, пожелавшего принять на свои плечи бремя мира, пусть это была не ее ноша.

– Я насчет Шэя, – сказал я. – Думаю, он невиновен.

Мэгги

Я не слишком удивилась, услышав то, что Шэй Борн сказал священнику.

Нет, больше меня удивило то, с каким пылом он попался на эту удочку, заглотнув наживку.

– Речь уже не идет о защите прав Шэя, – произнес Майкл, – или о том, чтобы позволить ему умереть на его условиях. Речь идет о невиновном человеке, которого собираются убить.

Мы перешли в гостиную. Кристиан, сидевший на дальнем конце дивана, делал вид, что занят решением судоку в газете, а на самом деле прислушивался к каждому нашему слову. Это он перед тем вышел за дверь, чтобы позвать меня в собственный дом. Я мечтала лишь о том, чтобы отец Майкл выпустил свой праведный гнев, а я поскорее бы смогла вернуться к моменту, предшествующему его появлению.

В тот момент я лежала на спине, а Кристиан водил ладонью по моему боку, показывая, где делается разрез для удаления желчного пузыря, что на личном опыте оказалось гораздо более волнующим, чем на словах.

– Он – осужденный убийца, – возразила я. – Они учатся врать, прежде чем ходить.

– Может быть, не следовало признавать его виновным, – сказал Майкл.

– Вы же были в коллегии присяжных, вынесших ему смертный приговор?

Кристиан резко поднял голову:

– Вы там были?

– Добро пожаловать в мою жизнь, – вздохнула я. – Отец, вы слушали показания свидетелей. Вы из первых рук видели вещественные доказательства.

– Знаю. Но это было перед тем, как он рассказал мне, что, войдя в комнату, увидел Курта Нилона, совращающего собственную падчерицу, и что пистолет выстрелил несколько раз, пока Шэй пытался вырвать его из рук Курта.

При этих словах Кристиан подался вперед:

– Что ж, это делает его немного героем?

– Едва ли, раз он все же убил девочку, которую пытался спасти, – не согласилась я. – И почему, скажите на милость, он не донес эту информацию до своего адвоката?

– По его словам, он пытался, но адвокат посчитал, что это не пройдет.

– Ну ничего себе! – воскликнула я. – Разве это не говорит о многом?