Да, она его действительно игнорировала. Ей пришлось всем рассказать, как у них обстоят дела, что он ее бросил и уехал – и это было мучительно. Это ведь она познакомила Коннелла с остальными, рассказывала, какой он общительный, чуткий и умный, а он в ответ три месяца почти каждую ночь проводил у нее, пил пиво, которое она ему покупала, а потом послал ее подальше. Она выглядела полной дурой. Пегги, разумеется, только посмеялась, сказав, что мужики все одинаковые. С точки зрения Джоанны, ситуация была совсем не смешная, скорее грустная и непонятная. Она все допытывалась, что именно каждый из них сказал при расставании, а потом притихала, как будто проигрывала в голове сцену, пытаясь в ней разобраться.

Джоанна поинтересовалась, знает ли Коннелл, что у Марианны за семья. В Каррикли все друг друга знают, сказала Марианна. Джоанна покачала головой: я имею в виду, он знает, какие они на самом деле? На это Марианна не смогла ответить. Ей казалось, что она и сама не знает, какие они на самом деле, она никогда не сумеет толком их описать, а рассказывая про их поступки, она постоянно то преувеличивает и испытывает чувство вины, то преуменьшает и опять же испытывает чувство вины, но другое, скорее направленное куда-то внутрь. Джоанна считает, что хорошо представляет себе семью Марианны, вот только как она, как хоть кто-то может это представить, если сама Марианна не может? А Коннелл уж и подавно. Его растили в любви, и потому он в ладу с миром. Привык думать обо всех только хорошее, уж где ему что-то знать.

Я думал, ты мне хоть эсэмэску пошлешь, что собралась сюда, говорит он. Странно было вот так на тебя натолкнуться, даже не зная, что ты в городе.

Тут она вспоминает, что, когда в апреле они ездили в Хаут, она забыла у Коннелла в машине свою фляжку, да так и не забрала. Может, фляжка так и лежит в бардачке. Она смотрит на бардачок, но открыть не решается – он спросит зачем, и ей придется заговорить про поездку в Хаут. Они отправились поплавать в море, а потом заехали в укромное место и занялись любовью на заднем сиденье. Сейчас, когда они опять сидят вдвоем в машине, жестоко будет напоминать ему о том дне, хотя она очень хотела бы забрать свою фляжку, а может, дело совсем не во фляжке, может, она просто хочет ему напомнить, что он когда-то ласкал ее на заднем сиденье той самой машины, в которой они сейчас едут, она знает, что он покраснеет, – наверное, ей хочется заставить его покраснеть, садистским способом продемонстрировать свою власть, но это ей как-то не к лицу, так что она не говорит ничего.

А зачем ты вообще приехала? – спрашивает он. С родными повидаться?

Годовщина папиной смерти, я на мессу.

А, говорит он. Бросает на нее взгляд, снова смотрит в лобовое стекло. Прости, добавляет он. Я не сообразил. И когда, завтра утром?

Она кивает. В половине одиннадцатого, говорит она.

Прости, Марианна. Стыдно, что я забыл.

Да ладно. Я не хотела приезжать, но мама заставила. А я не большая любительница месс.

Да, говорит он. Понятно.

Он кашляет. Она смотрит прямо в лобовое стекло. Они свернули на ее улицу. Они с Коннеллом никогда по большому счету не говорили ни о ее отце, ни о его.

Хочешь, я приду? – говорит Коннелл. Разумеется, если лучше не надо, не приду. Но если ты хочешь, мне не трудно.

Она смотрит на него и чувствует явную слабость в теле.

Спасибо за предложение, говорит она. Мило с твоей стороны.

Мне не трудно.

Ну зачем же.

Да ничего такого, говорит он. Если честно, мне даже хочется.

Он включает поворотник, въезжает на их гравийную подъездную дорожку. Машины ее матери нет, значит, та не дома. Огромный белый фасад смотрит на них хмуро. Что-то в расположении окон придает ему недовольное выражение. Коннелл глушит двигатель.

Прости, что не отвечала на сообщения, говорит Марианна. Это было глупо.

Ничего. Слушай, если ты не хочешь больше со мной дружить, то ладно.

Конечно, хочу.

Он кивает, постукивает пальцами по рулю. Тело у него крупное, нежное, как у лабрадора. Ей многое хочется ему рассказать. Но уже слишком поздно, да и вообще, признания никогда не приносили ей ничего хорошего.

Ладно, говорит Коннелл. Ну что, увидимся завтра утром в церкви, да?

Она сглатывает. Может, зайдешь ненадолго? – говорит она. Выпьем по чашке чая и вообще.

Я бы зашел, но в багажнике мороженое.

Марианна оглядывается, вспоминает про продукты и внезапно чувствует страшную растерянность.

Лоррейн меня за это убьет, говорит он.

А, да. Конечно.

Она вылезает из машины. Он машет ей в окно. Завтра утром он обязательно придет, наденет темно-синий пуловер, а под него – белую рубашку, этакий невинный ягненочек с виду, и потом будет стоять с ней рядом в притворе, почти без слов, но ободряюще глядя ей в глаза. Они будут обмениваться улыбками, улыбками облегчения. И снова станут друзьями.

Через полтора месяца

(сентябрь 2012 года)

Он опаздывает на встречу с ней. Автобус застрял в пробке из-за какой-то демонстрации, он уже задержался на восемь минут, а еще и не знает, где это кафе. Он никогда еще не встречался с Марианной «на кофе». Погода теплая, даже слишком – муторная жара, не по сезону. Он находит кафе на Кейпел-стрит, идет мимо кассы к дверям в конце зала, смотрит в телефон. Девять минут четвертого. Вот она, Марианна, – сидит снаружи у задней двери, в садике для курения, и уже пьет кофе. Больше здесь никого нет, место тихое. Увидев его, она не поднимается.

Прости, опоздал, говорит он. Там какие-то протесты, автобус застрял.

Садится напротив. Себе он пока ничего не заказал.

Не переживай, говорит она. Что за протесты? Не в защиту абортов?

Ему делается стыдно, что он не обратил внимания. Нет, кажется, говорит он. Против налога на домохозяйства или что-то в этом роде.

Ну, успехов им. И пусть революция будет стремительной и жестокой.

Он не видел ее с июля, когда она приезжала домой на поминальную службу по отцу. Губы у нее стали бледнее и слегка потрескались, под глазами темные круги. Хотя ему нравится, когда она хорошо выглядит, в нем просыпается особая нежность, когда у нее болезненный вид или прыщики на коже – будто смотришь на слабое выступление в принципе сильного спортсмена. В каком-то смысле это делает ее еще милее. На ней очень элегантная черная блузка, запястья кажутся особенно тонкими и белыми, волосы собраны в свободный низкий узел.

Да, говорит он. Честно говоря, если бы протесты были более жестокими, я бы охотнее в них участвовал.

Хочешь, чтобы тебя полицейские избили?

Побои – далеко не самое худшее.

Когда он произносит эти слова, Марианна как раз отпивает кофе; чашка ненадолго замирает у рта. Он сам не может понять, чем эта пауза отличается от естественного движения руки с чашкой, однако замечает ее. Потом она возвращает чашку на блюдце.

Согласна, говорит она.

Ты это о чем?

Я с тобой согласна.

На тебя недавно полицейские набросились или я что-то пропустил? – говорит он.

Она стучит пальцем по пакетику, насыпая в кофе еще немного сахара, размешивает его. В конце концов поднимает глаза, будто бы вспомнив, что он все еще здесь.

Ты кофе-то будешь? – говорит она.

Он кивает. Он все еще не до конца отдышался – быстро шел от автобуса, ему все еще немного жарко. Он встает из-за стола и возвращается в зал. Там прохладно и гораздо темнее. Женщина с красной помадой принимает заказ и говорит, что сейчас принесет.

До апреля Коннелл собирался работать летом в Дублине, а за жилье платить из заработанного, но за неделю до экзаменов хозяин сказал, что урезает ему часы. На жилье все равно бы хватило, но на жизнь почти ничего не оставалось. Он заранее знал, что заведение рано или поздно закроется, и страшно злился на себя за то, что не поискал ничего другого. А ведь думал об этом непрерывно несколько недель. В результате решил, что на лето придется съехать. Найл повел себя благородно, сказал, что комнату за ним до сентября сохранит и все такое. А как там у вас с Марианной? – спросил Найл. Коннелл ответил: А, да. Не знаю. Я ей пока не говорил.

На самом-то деле он все равно почти все время ночевал у Марианны. Собственно, он мог просто рассказать ей, что случилось, и перебраться к ней до сентября. Он знал, что она не станет возражать, сложно было представить, что она в чем-то ему отказывает. Но потом как-то так вышло, что он все время откладывал разговор, отмахивался от расспросов Найла, собирался поднять с ней эту тему, но в последний момент дрейфил. По ощущениям это было все равно что попросить у нее денег. Они с Марианной никогда не говорили о деньгах. Не говорили, например, о том, что ее мать платит его матери за то, чтобы та драила полы и развешивала выстиранное белье, о том, что опосредованным образом деньги эти попадают к Коннеллу, который довольно часто тратит их на Марианну. Думать про такие вещи ему всегда было глубоко противно. Он знал, что Марианна так это не воспринимает. Она то и дело что-то ему покупала: еду, билеты в театр, – платила за какие-то вещи, а потом мгновенно, бесповоротно об этом забывала.

Однажды вечером, к концу экзаменов, они пошли на вечеринку к Софи Уилан. Он знал, что настал последний срок сообщить Марианне, что он съезжает от Найла, придется спросить напрямую, может ли он пожить у нее. Почти весь вечер они провели у бассейна, в пленительной невесомости теплой воды. Он смотрел, как Марианна плещется в своем красном купальнике без лямок. Мокрая прядь выбилась из узла на затылке и плоской блестящей полосой прилипла к шее. Все смеялись и пили. Все это было совсем не похоже на его обычную жизнь. Он совсем не знал этих людей, ему не очень верилось в их существование, да и в собственное тоже. Сидя у бортика, он во внезапном порыве поцеловал Марианну в плечо, она улыбнулась в ответ, очень довольная. Никто на них не смотрел. Он решил, что про деньги на квартиру расскажет ей ночью в постели. Ему было очень страшно ее потерять. Когда они легли, ей захотелось любви, а потом она заснула. Он подумал было ее разбудить, но не решился. Дал себе слово, что поговорит с ней о переезде после последнего экзамена.

Через два дня, сразу после доклада о средневековом и ренессансном романе, он пошел к Марианне, они сидели за столом и пили кофе. Он вполуха слушал ее рассказ о сложных отношениях Терезы и Лоркана, ждал, когда она закончит, и в конце концов сказал: эй, послушай. Кстати. Похоже, я летом не смогу платить за квартиру. Марианна подняла глаза от чашки и без всякого выражения спросила: что?

Да, сказал он. Мне придется съехать от Найла.

Когда? – спросила Марианна.

Довольно скоро. Наверное, на следующей неделе.

Лицо ее окаменело, не отражая никаких чувств. А, сказала она. То есть ты поедешь домой.

Он потер грудину, почувствовав, что воздуха не хватает. Похоже на то, да, сказал он.

Она кивнула, на миг приподняла брови, потом снова опустила и уставилась в чашку. Ясно, сказала она. Ну, надеюсь, в сентябре ты вернешься.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к собственной боли. Он не мог понять, как это случилось, как он допустил такой поворот разговора. Совершенно ясно, что теперь было поздно признаваться, что он хочет остаться с ней. Но вот когда именно стало поздно? Похоже, это произошло прямо сейчас. Он подумал, не уронить ли лицо на стол и не зареветь ли по-детски. Но вместо этого снова открыл глаза.

Да, сказал он. Учебу я не брошу, не переживай.

То есть тебя не будет три месяца.

Да.

Долгая пауза.

Ну, не знаю, сказал он. Полагаю, ты в это время захочешь встречаться с другими, да?

Помедлив, Марианна сказала голосом, поразившим его своей холодностью: разумеется.

После этого он встал и вылил недопитый кофе в раковину. Выходя из подъезда, он плакал – то ли по своей жалкой мечте пожить в ее квартире, то ли по их сломанным отношениям.

Через пару недель она уже встречалась с другим, со своим приятелем по имени Джейми. Отец Джейми был одним из тех, кто устроил финансовый кризис, – в буквальном смысле, он был напрямую к этому причастен. О том, что они встречаются, Коннеллу сообщил Найл. Коннелл прочитал его сообщение на работе, ему пришлось уйти в заднюю комнату и почти на целую минуту прижаться лбом к холодному шкафу. Он подумал: значит, Марианна все это время хотела встречаться с кем-то другим. Наверное, она даже рада, что я уезжаю из Дублина из-за безденежья. Ей хотелось дружить с парнем, родные которого будут катать ее по горнолыжным курортам. Теперь у нее есть такой парень, и она даже не захочет отвечать на мои электронные письма.

К июлю даже Лоррейн прослышала, что Марианна встречается с другим. Коннелл знал, что в городе об этом судачат, из-за отца Джейми с его общенародной дурной славой, а еще потому, что больше и поговорить не о чем.

И когда вы расстались? – спросила его Лоррейн.

Да мы и не были вместе.

Я думала, вы встречаетесь.

Так, время от времени, ответил он.

Ну и молодежь пошла. Не понимаю я ваших отношений.

Ты вообще-то не старуха.

Когда я училась в школе, сказала она, люди либо встречались, либо нет.

Коннелл сжал челюсти, уставился в телевизор.

А откуда я тогда взялся? – сказал он.

Лоррейн с укором пихнула его локтем, он продолжал смотреть на экран. Показывали передачу про туризм – длинные серебристые пляжи и синее море.

Марианна Шеридан не стала бы встречаться с таким, как я, сказал он.

Это в каком смысле – с таким, как ты?

Мне кажется, ее новый дружок больше ей подходит по общественному положению.

Несколько секунд Лоррейн молчала. Коннелл слышал, как она тихо поскрипывает зубами.

Я не верю, что Марианна на такое способна, сказала Лоррейн. Она просто не такой человек.

Он встал с дивана. Что знаю, я тебе все рассказал, ответил он.

Ну, значит, ты что-то не так понял.

Но Коннелл уже вышел из комнаты.



Сейчас во дворике кафе солнце светит так ярко, что цвета с хрустом ломаются на острые осколки. Марианна закуривает, пачку оставляет открытой на столе. Коннелл садится, и она улыбается ему сквозь серое облачко дыма. Он чувствует в ней внезапную уклончивость, но из-за чего – непонятно.

Кажется, мы еще ни разу не встречались на кофе, говорит он. Или встречались?

Разве нет? Наверняка встречались.

Он понимает, что произносит неприятные вещи, но остановиться не может. Никогда, говорит он.

А вот и встречались, говорит она. Мы пили кофе перед тем, как пошли смотреть «Окно во двор». Впрочем, это было скорее свидание.

Его удивляют ее слова, так что в ответ он лишь издает неопределенное «гм».

Дверь позади него открывается, официантка принесла кофе. Коннелл благодарит ее, она, улыбнувшись, уходит обратно. Дверь затворяется. Марианна говорит, что хотела бы, чтобы Коннелл с Джейми познакомились поближе. Надеюсь, вы с ним сойдетесь, говорит она. И бросает на Коннелла беспокойный взгляд – совершенно искренний, его это трогает.

За себя отвечаю, говорит он. Почему нет-то?

Я знаю, что хамить ему ты не будешь. Но я надеюсь, что вы вообще сойдетесь.

Я постараюсь.

Только не пугай его, говорит она.

Коннелл добавляет в кофе чуточку молока, ждет, пока на поверхности проступит белизна, потом ставит кувшинчик обратно на стол.

А, говорит он. Надеюсь, ты и ему сказала, чтобы он меня не пугал.

Так ты его и напугался, Коннелл. Да он ростом меньше меня.

Тут же не в росте дело, правда?

Он, понимаешь ли, это видит так, говорит она: ты его гораздо выше, и ты раньше спал с его девушкой.

Ловко ты сформулировала. Ты так ему про нас и говоришь: Коннелл – это верзила, с которым я раньше спала?

Она смеется. Нет, говорит она. Но про это все знают.

А у него комплексы по поводу роста? Я не буду на этом спекулировать, просто интересно.

Марианна поднимает чашку. Коннелл все не может сообразить, какие между ними теперь отношения. Они что, договорились, что их больше не влечет друг к другу? И с какого момента им так положено думать? По Марианниному поведению догадаться невозможно. Ему кажется, что ее по-прежнему к нему тянет, и прямо сейчас ее очень забавляет, что она позволила себе увлечься человеком, который никогда не войдет в ее круг, – такая маленькая секретная шалость.



Тогда, в июле, он пошел на поминальную службу по Марианниному отцу. Церковь у них в городе небольшая, в ней пахнет дождем и ладаном, в окнах витражи. Они с Лоррейн никогда не ходили на службы, в церкви он бывал только на похоронах. Приехав, он увидел в притворе Марианну. Она выглядела произведением христианского искусства. Смотреть на нее оказалось куда мучительнее, чем он предполагал, и ему захотелось совершить что-нибудь ужасное, например поджечь себя или врезаться на машине в дерево. В моменты душевного смятения он всегда начинал думать о том, как бы себя ранить физически. Он ненадолго успокаивался, воображая боль куда более страшную и непереносимую, чем та, которую он сейчас испытывает, – может быть, помогало само умственное усилие, прерывавшее на миг течение мыслей, однако потом делалось только хуже.

Марианна в тот же вечер уехала обратно в Дублин, а он пошел пить с одноклассниками, сперва к Келлеру, а потом к Макгауэну, а после этого в тот самый жуткий ночной клуб «Фантом» при гостинице. В компании не было никого из его близких друзей, и после нескольких рюмок он понял, что в любом случае пришел не общаться, а надраться до беспамятства. Он постепенно выпал из разговора и сосредоточился на поглощении алкоголя – сколько удастся выпить, не вырубившись, – и даже не смеялся шуткам, вообще их не слышал.

Там, в «Фантоме», он увидел Полу Нири, бывшую их преподавательницу экономики. К этому моменту Коннелл уже был так пьян, что в глазах расплывалось: рядом с каждым плотным предметом он видел второй такой же, похожий на призрак. Пола угостила их всех текилой. На ней было черное платье, на груди – серебряная подвеска. Он слизал соль с тыльной стороны своей ладони и увидел призрачный двойник ее цепочки, смутный белый след на плече. Она посмотрела на него – глаз у нее было не два, а несколько, и они занятно вращались в воздухе, точно драгоценные камни. Его это насмешило, а она наклонилась ближе – ее дыхание коснулось его лица – и спросила, почему он смеется.

Он не помнит, как они оказались у нее дома, дошли пешком или доехали на такси, это навсегда осталось загадкой. Квартира ее отличалась странной чистотой и скудостью мебели – так бывает у людей одиноких. Пола Нири выглядела человеком без интересов: ни книжных шкафов, ни музыкальных инструментов. Он помнит, что пробормотал заплетающимся языком: а чем ты занимаешься в выходные? Хожу развлекаться, ответила она. Ему даже и в тот момент это показалось совершенно безысходным. Она налила им по бокалу вина. Коннелл сидел на кожаном диване и пил, чтобы хоть чем-то занять руки.

Как там в этом сезоне футбольная команда? – сказал он.

Без тебя уже не та, сказала Пола.

Она села с ним рядом на диван. Платье немного сползло вниз, открылась родинка над правой грудью. Он мог бы оттрахать ее еще тогда, в выпускном классе. Одноклассники отпускали шуточки на эту тему, но на самом деле они пришли бы в ужас, если бы это все-таки случилось, они бы страшно перепугались. Решили бы, что под его застенчивостью таится что-то стальное, устрашающее.

Лучшие годы жизни, сказала она.

Что?

Старшие классы – это лучшие годы жизни.

Он попытался рассмеяться, смех вышел ерническим, нервным. Ну, не знаю, сказал он. Печально, если так.

Тогда она принялась его целовать. Ощущения были какие-то странные, на первый взгляд – неприятные, но в чем-то интересные, будто бы жизнь сворачивала в новом направлении. Вкус ее губ оказался кисловатым, как у текилы. Мелькнула мысль, а не запрещает ли закон ей его целовать, он пришел к выводу, что вряд ли, не существует вроде бы никаких противопоказаний, но при этом вся ситуация выглядела абсолютно фальшивой. Каждый раз, когда он пробовал отстраниться, она подавалась вперед, так что вскоре он совсем запутался в пространстве и уже плохо понимал, сидит ли он на диване или полулежит, облокотившись на ручку. В качестве эксперимента он попытался сесть прямо и в результате убедился, что так и сидел, а красный огонек, который, как ему казалось, горит на потолке, оказался индикатором питания на стереосистеме в другом конце комнаты.

В школьные времена ему часто бывало неловко в присутствии мисс Нири. И что теперь – он изживает эту неловкость, позволяя ей целовать себя на диване в ее гостиной, или только усугубляет ее? Сформулировать вопрос он не успел – она начала расстегивать пуговицы у него на джинсах. Он в панике попытался оттолкнуть ее руку, но жест вышел такой неуклюжий, что она подумала, будто он ей помогает. Она расстегнула верхнюю пуговицу, он сказал ей, что совершенно пьян и лучше бы им остановиться. Она запустила руку под резинку его трусов и сказала – ничего страшного, ей и так нормально. Он подумал, что сейчас просто вырубится, но ничего не получилось. А было бы проще. Тут он услышал слова Полы: вон ты какой твердый. Вот это уже была полная глупость, потому как ничего подобного.

Меня сейчас вырвет, сказал он.

Тут она отшатнулась, заодно подтянув платье, а он, воспользовавшись возможностью, встал с дивана и застегнул джинсы. Она осторожно спросила, как он себя чувствует. Он посмотрел на нее – перед ним на диване сидели две Полы, обе настолько четкие, что уже невозможно было разобрать, которая настоящая, а которая – призрак. Прости, сказал он. На следующее утро он проснулся, полностью одетым, на полу у себя в гостиной. Он понятия не имел, как добрался домой.



У него просто куча комплексов, говорит теперь Марианна. Каких именно – не знаю. Может, он просто хотел бы быть поумнее.

А может, у него просто самомнение.

Нет, не в этом дело. Он…

Взгляд ее перескакивает с предмета на предмет. В такие моменты она напоминает математика, производящего в уме сложные вычисления. Она ставит чашку на блюдце.

Он – что? – говорит Коннелл.

Он садист.

Коннелл таращится на нее через стол, тревога и испуг явственно отражаются у него на лице, а она отвечает милой улыбочкой. Покручивает чашку на блюдце.

Ты это серьезно? – говорит Коннелл.

Ну, ему нравится меня бить. В смысле во время секса. Не когда мы ругаемся.

Она смеется – глуповатым смехом, который ей совсем не идет. В первую секунду поле зрения Коннелла содрогается, как перед страшным приступом мигрени, он поднимает ладонь ко лбу. Понимает, что дико испуган. Рядом с Марианной он иногда чувствует себя до жути неискушенным, сознавая при этом, что в сексе куда опытнее ее.

И ты что, это терпишь? – говорит он.

Она пожимает плечами. Ее сигарета тлеет в пепельнице. Она берет ее, затягивается, потом тушит.

Не знаю, говорит она. Сама не знаю, нравится мне или нет.

Зачем же ты ему позволяешь?

На самом деле я сама первая предложила.

Коннелл берет чашку и делает большой глоток очень горячего кофе – ему просто необходимо чем-то занять руки. Ставит чашку, часть кофе выплескивается на блюдце.

Я чего-то не понял, говорит он.

Я сама первая предложила, что буду ему подчиняться. Все это трудно объяснить.

Ну, все-таки попробуй, если не против. Мне любопытно.

Она опять смеется. Боюсь, тебе будет очень неловко, говорит она.

Я переживу.

Она смотрит на него – видимо, пытаясь понять, шутит он или нет, а потом вздергивает подбородок, и тут он понимает, что она не струсит и сейчас выложит все начистоту, потому что в противном случае она как бы признается в том, во что и сама не верит.

Дело не в том, что я терплю унижения, говорит она. Мне просто захотелось понять, согласна ли я терпеть унижения от другого человека, если ему этого хочется. Я понятно объясняю? Не уверена, я сама много про это думала. Тут речь не столько о самих поступках, сколько об их восприятии. В любом случае я сама предложила, что буду ему подчиняться. И тут оказалось, что ему нравится меня бить.

Коннелл закашливается. Марианна берет из стаканчика деревянную лопатку, которой размешивают кофе, и начинает крутить ее в пальцах. Откашлявшись, он говорит: и что именно он с тобой делает?

Ну, даже не знаю, говорит она. Иногда порет ремнем. Еще ему нравится меня душить, все такое.

Вот как.

В смысле мне это не доставляет удовольствия. С другой стороны, если подчиняться только тому, что тебе самой нравится, это никакое не подчинение.

А у тебя давно возникли такие фантазии? – говорит Коннелл.

Она бросает на него взгляд. Ему кажется, что страх выжег его изнутри и превратил в совсем другого человека, он как бы прошел сквозь страх, и смотреть на нее – это все равно что пересекать разделяющую их водную преграду. Он берет пачку сигарет, заглядывает внутрь. Зубы начинают выбивать дробь, он кладет сигарету на нижнюю губу, прикуривает. Никто, кроме Марианны, никогда не вызывает в нем таких чувств, странных несвязных чувств, будто бы он тонет и время по большому счету перестало существовать.

Только не подумай, что Джейми какая-то сволочь, говорит она.

Судя по твоим словам, сволочь.

А на деле нет.

Коннелл затягивается, на секунду прикрывает глаза. Солнце печет, он ощущает близость Марианниного тела, и дым во рту, и горькое кофейное послевкусие.

Наверное, я сама хочу, чтобы меня мучили, говорит Марианна. Не знаю. Иногда мне кажется, я плохой человек и заслуживаю плохого обращения.

Он выдыхает. Весной он иногда просыпался по ночам рядом с Марианной, и если оказывалось, что она тоже не спит, они теснее придвигались друг к другу, пока он не оказывался внутри ее. И ничего не нужно было при этом говорить, только спросить ее, можно ли, и она всегда соглашалась. И не было в его жизни ничего, что могло бы с этим сравниться. Ему часто хотелось уснуть внутри ее тела. Больше ни с кем этого не получилось бы, да он бы и не захотел. Потом они просто погружались обратно в сон, обнявшись, без единого слова.

Мне ты ничего этого никогда не говорила, произносит он. Когда мы были…

С тобой было не так. Мы ведь – сам знаешь. Все было по-другому.

Она обеими руками сгибает деревянную лопаточку, потом выпускает один конец, лопаточка распрямляется.

Я это должен воспринимать как оскорбление? – говорит он.

Нет. Хочешь услышать самое простое объяснение – пожалуйста.

То есть это ложь?

Нет, говорит она.

Потом умолкает. Аккуратно кладет лопаточку. Теперь руки у нее не заняты, она поднимает их и поправляет волосы.

С тобой мне не нужно было играть ни в какие игры, говорит она. Все было по-настоящему. С Джейми я будто бы играю роль, притворяюсь, что испытываю то-то и то-то, что будто бы я в его власти. А с тобой все было по-настоящему, я действительно испытывала эти чувства и сделала бы все, о чем бы ты ни попросил. Ну вот смотри, ты считаешь, что я сейчас плохо поступаю по отношению к своему парню. Как бы предаю его. Так за это любой побить может.

Она прикрывает ладонью глаза. Улыбается усталой, самоуничижительной улыбкой. Он вытирает ладони о брюки.

Я бы не стал, говорит он. Наверное, я в этом смысле старомоден.

Она отодвигает руку и смотрит на него с той же улыбкой – губы по-прежнему выглядят сухими.

Надеюсь, мы всегда будем принимать сторону друг друга, говорит она. Мне приятно об этом думать.

Я рад.

Она смотрит на него так, будто за все это время, проведенное за столом, увидела его впервые.

Ну ладно, говорит она. А ты-то как?

Он понимает, что вопрос искренний. Он не из тех, кто любит изливать душу или требовать того же от других. Поэтому ему и нужна Марианна. Этот факт поражает его своей новизной. Марианна – человек, которого он может о чем-то просить. Хотя между ними немало сложностей и обид, отношения продолжаются. Эта мысль кажется ему поразительной и едва ли не трогательной.

Со мной этим летом произошла одна странная вещь, говорит он. Можно я тебе про нее расскажу?

Через четыре месяца

(январь 2013 года)

Она у себя в квартире, с друзьями. Только что завершились экзамены на стипендию, в понедельник начинается новый семестр. Она вымоталась до предела и чувствует себя судном, заваленным на борт. Курит четвертую сигарету за вечер, в груди нарастает какое-то странное жжение, а кроме того, она не ужинала. На обед – мандарин и ломтик поджаренного хлеба без масла. Пегги сидит на диване, повествуя о скидках на железнодорожные билеты в Европе, и зачем-то очень подробно рассказывает о разнице между Восточным и Западным Берлином. Марианна выдыхает и рассеянно говорит: да, я там была.

Пегги поворачивается к ней, широко раскрыв глаза. Ты была в Берлине? – говорит она. А я думала, людей из Коннахта в такую даль не пускают.

Некоторые из друзей вежливо посмеиваются. Марианна стряхивает пепел сигареты в глиняную пепельницу, стоящую на ручке дивана. Очень смешно, говорит она.

Тебе, видимо, дали отпуск на ферме, говорит Пегги.

Совершенно верно, говорит Марианна.

Пегги разглагольствует дальше. В последнее время она повадилась ночевать у Марианны, когда там нет Джейми, завтракать у Марианны в постели и даже ходить за ней в ванную, когда та принимает душ, – она в это время безмятежно стрижет ногти и жалуется на мужиков. Марианне нравится, что Пегги выбрала ее в лучшие подруги, пусть даже ради этого и приходится жертвовать кучей свободного времени. Вот только в последнее время Пегги завела моду высмеивать ее на глазах у других, особенно на вечеринках. Марианна пытается из уважения к друзьям смеяться вместе с ними, но лицо ее перекашивает, а у Пегги появляется новый повод ее подразнить. Когда все расходятся по домам, Пегги уютно прижимается к Марианниному плечу и говорит: ну не злись на меня. А Марианна говорит тоненьким жалостным голоском: я на тебя не злюсь. Вот и сейчас они создают ситуацию, которая позволит им всего через несколько часов обменяться этими фразами.

Когда рассказ о Берлине завершается, Марианна приносит из кухни еще одну бутылку вина и наливает всем заново.

Как, кстати, экзамены прошли? – спрашивает ее Софи.

Марианна шутливо пожимает плечами – в ответ звучит неуверенный смех. Друзья не до конца понимают ее отношения с Пегги и на всякий случай смеются, если Марианна пытается пошутить, но так, чтобы в смехе слышалось сочувствие и даже жалость, а не веселье.

Уж не скрывай правду, говорит Пегги. Ты все провалила, да?

Марианна улыбается, гримасничает, затыкает пробкой бутылку. Экзамены на стипендию закончились два дня назад; Пегги с Марианной сдавали их вместе.

Ну, могла бы сдать и получше, дипломатично говорит Марианна.

Совершенно типично для тебя, говорит Пегги. Ты умнее всех на свете, но как доходит до дела – сразу в кусты.

Можно на следующий год пересдать, говорит Софи.

Вряд ли ты так уж плохо сдала, говорит Джоанна.

Избегая ее взгляда, Марианна ставит бутылку обратно в холодильник. Стипендия – это пять лет бесплатного обучения и проживания на кампусе плюс ежевечерние ужины вместе с другими стипендиатами. Для Марианны, которая не платит из своих денег ни за жилье, ни за обучение и даже не знает, сколько все это стоит, речь идет только о репутации. Ей хочется, чтобы ее интеллектуальное превосходство было публично подтверждено переводом ей крупной суммы денег. Тогда она сможет изображать скромность, не ожидая, что ей хоть кто-то поверит. На самом деле сдала она не так уж плохо. Даже совсем не плохо.

Меня препод по статистике все понукал их сдать, говорит Джейми. Но еще не хватало, блин, все Рождество сидеть готовиться.

Марианна вновь отстраненно улыбается. Джейми не сдавал экзамены потому, что знал: ему не светит. Об этом знают и все остальные. Его слова задумывались как хвастовство, но он по наивности не понимает, что они и звучат как откровенное хвастовство и ни один человек в них не верит. Марианне даже приятно, что Джейми для нее – открытая книга.

В самом начале их отношений она без всякой задней мысли сказала ему, что любит «покоряться». Ей и самой было странно произносить эти слова, скорее всего, просто хотелось его шокировать. Это ты о чем? – спросил он. Она, изображая искушенность, ответила: ну, мне нравится, когда парни делают мне больно. После этого он начал ее связывать и бить разными предметами. Припоминая порой, как мало она его уважает, она чувствует омерзение и начинает ненавидеть саму себя – и эти чувства вызывают у нее необоримое желание, чтобы кто-то подчинял ее себе и, может, даже сломал. Когда такое происходит, мозг ее отключается и становится как комната, в которой погасили свет, и она с содроганием кончает, не испытывая при этом ощутимой радости. Потом все начинается снова. Если ей приходит в голову мысль порвать с Джейми – а она приходит довольно часто, – то прежде всего она думает не о том, что скажет он, а о том, что скажет Пегги.

Пегги хорошо относится к Джейми – в смысле она считает его типа как фашистом, но фашистом, который не сумел по большому счету подчинить себе Марианну. Иногда Марианна жалуется на него, и тогда Пегги говорит: ну да, он шовинистическая свинья, и что теперь? Пегги считает, что все мужики – мерзкие твари, не способные себя контролировать, и рассчитывать на их эмоциональную поддержку женщинам просто глупо. Марианна далеко не сразу сообразила, что, прикрываясь маской критического отношения ко всем мужчинам, Пегги всякий раз выгораживает Джейми, когда Марианна начинает его осуждать. А чего ты хочешь? – говорит Пегги. Или: ты в этом видишь что-то плохое? Да рядом с другими мужиками он просто настоящий принц. Почему она так поступает, Марианне неведомо. Всякий раз, когда Марианна, даже в самом сослагательном наклонении, упоминает, что их с Джейми отношения, возможно, скоро закончатся, Пегги впадает в неистовство. Они даже ссорились по этому поводу, и ссоры заканчивались тем, что Пегги неожиданно заявляла: ей наплевать, расстанется Марианна с Джейми или нет, а Марианна, к тому моменту выдохшаяся и сбитая с толку, говорила, что, наверное, нет.

Марианна садится снова, и тут звонит ее телефон – номер ей не знаком. Она встает, чтобы ответить на звонок, жестом предлагая остальным продолжать разговор, а сама уходит на кухню.

Алло? – говорит она.

Привет, это Коннелл. Слушай, дурацкая история, но меня только что типа как обокрали. Забрали бумажник, телефон, все такое.

Господи, какой ужас. А что случилось?

И я подумал… понимаешь, я далеко, в Дун-Лэаре, а денег на такси нет и все такое. И вот я подумал, может, мы где-нибудь встретимся, ты мне одолжишь или вроде того.

Все друзья теперь смотрят на нее, она машет рукой – просит их вернуться к беседе. Джейми сидит в кресле и следит оттуда за телефонным разговором.

Ну конечно, не переживай, говорит она. Я дома, так что бери такси и приезжай сюда, ладно? Я выйду, расплачусь с водителем – так нормально? Как подъедешь, позвони в звонок.

Хорошо. Спасибо тебе. Спасибо, Марианна. Я с чужого телефона звоню, так что все, заканчиваю. До скорой встречи.

Он отключается. Друзья выжидательно смотрят, а она, держа телефон в руке, поворачивается к ним. Объясняет, что произошло, все сочувствуют Коннеллу. Он и сейчас иногда заходит к ним на вечеринки, но только чтобы выпить немного и двинуться дальше. В сентябре он рассказал Марианне, что произошло между ним и Полой Нири, и у Марианны возникло какое-то непередаваемое чувство, ее охватила доселе неведомая ей ярость. Я знаю, что драматизирую, сказал Коннелл. В смысле она ничего такого уж плохого не сделала. Но ощущение у меня пакостное. Марианна услышала собственный голос – твердый как лед: хочется перерезать ей глотку. Коннелл поднял глаза и рассмеялся – прежде всего потому, что страшно опешил. Ну ты даешь, Марианна, сказал он. И все же рассмеялся. Перерезала бы, стояла она на своем. Он покачал головой. Не давай воли злодейским порывам, сказал он. Резать глотки кому ни попадя не получится, тебя в тюрьму посадят. Марианна позволила ему свести все к шутке, но негромко произнесла: если она еще раз хоть пальцем до тебя дотронется, я это сделаю, мне плевать.

В кошельке у нее одна мелочь, но в ящике тумбочки у кровати лежит триста евро наличными. Она заходит в спальню, не включая там света, и слышит сквозь стену голоса друзей. Деньги на месте, шесть полтинников. Она берет три, неспешно перекладывает в кошелек. А потом садится на край кровати – ей не хочется сразу идти назад.



Обстановка дома на Рождество была напряженной. Алан всегда нервничает и распоясывается, когда дома гости. Однажды вечером, после ухода дяди с тетей, он увязался за Марианной на кухню, куда она понесла грязные чашки.

Ишь ты, сказал он. Расхвасталась тут, как экзамены сдала.

Марианна пустила горячую воду, попробовала пальцем температуру. Алан стоял в дверях, скрестив руки.

Не я начала этот разговор, сказала она. Начали они.

Если тебе больше нечем в жизни похвастаться, могу тебя только пожалеть, сказал он.

Вода из крана потекла теплее, Марианна вставила пробку в слив и выдавила на губку моющее средство.

Ты меня слушаешь? – сказал Алан.

Да, слушаю, ты меня жалеешь.

Ты просто дрянь никчемная, блин.

Я тебя поняла, сказала она.

Поставила первую чашку на сушилку, опустила в горячую воду следующую.

Ты что, думаешь, ты умнее меня? – сказал он.

Она провела мокрой губкой по ободу чашки. Странный вопрос, сказала она. Я просто не знаю, никогда об этом не думала.

Так вот, не умнее, сказал он.

Ладно, пусть так.

«Ладно, пусть так», передразнил он визгливым девчачьим голосом. Неудивительно, что у тебя нет друзей, ты даже разговаривать нормально не умеешь.

Ясно.

Послушала бы, что про тебя в городе говорят.

Невольно – поскольку эта мысль действительно показалась ей очень смешной – она расхохоталась. Алан вышел из себя, схватил ее за плечо, оттащил от раковины и, как бы не сдержавшись, плюнул в нее. А потом отпустил. На юбке явственно виднелся плевок. Ого, сказала она, мерзость какая. Алан повернулся и вышел, а Марианна продолжила мыть посуду. Ставя четвертую чашку на сушилку, она заметила, что правая рука несильно, но явственно дрожит.

Мама подарила ей на Рождество конверт с пятьюстами евро. Открытки не было, просто обыкновенный конверт, в каких получала зарплату Лоррейн. Марианна поблагодарила, а Дениза как бы между делом сказала: я за тебя немного переживаю. Марианна ощупала конверт и попыталась придать лицу соответствующее случаю выражение. А что такое? – спросила она.

Ну, сказала Дениза, чем ты собираешься заниматься в этой жизни?

Не знаю. Мне кажется, у меня полно вариантов. Пока сосредоточусь на учебе.

А потом что?

Марианна притиснула большой палец к конверту и держала, пока на бумаге не появилось смутное бурое пятно. Я уже сказала, повторила она, я не знаю.

Боюсь, что реальность застанет тебя врасплох, сказала Дениза.

В каком смысле?

Не знаю, понимаешь ли ты, что университетская жизнь отличается от настоящей? На работе все будет не так.

Ну, надеюсь, на работе никто не станет в меня плевать в качестве аргумента в споре, сказала Марианна. Потому что там ведь за это и наказать могут, насколько я понимаю.

Дениза сухо улыбнулась, не разжимая губ. Если тебе и с ревнивым братцем не справиться, я уж и не знаю, что тебя ждет во взрослой жизни, сказала она.

Ну, поживем – увидим.

В ответ Дениза хлопнула ладонью по столешнице. Марианна скривилась, но глаз не подняла, конверта не выпустила.

Считаешь, что ты не такая, как все? – сказала Дениза.

Марианна опустила веки. Нет, сказала она. Не считаю.



Коннелл звонит в домофон ближе к часу ночи. Марианна спускается, захватив кошелек, – такси стоит возле дома. На противоположной стороне площади туман обволакивает деревья. Как же изумительны зимние ночи, думает она сказать Коннеллу. Он стоит к ней спиной и через окошко разговаривает с водителем. Услышав, как хлопнула дверь, оборачивается – губа у него рассечена и в крови, запекшаяся кровь – как засохшие чернила. Марианна делает шаг назад, прижав руку к ключице, а Коннелл говорит: да, знаю, видел себя в зеркало. Но в принципе все нормально, надо только умыться. Она, все еще в смятении, расплачивается с таксистом, едва не уронив сдачу в ливневку. Уже на лестнице ей удается рассмотреть, что верхняя губа Коннелла вздулась справа до зеркального блеска. Зубы окровавлены. Господи ты боже мой, говорит она. Что случилось? Он бережно берет ее ладонь, поглаживает костяшки большим пальцем.

Какой-то тип набросился и потребовал кошелек, говорит он. А я зачем-то сказал ему, обойдешься, тогда он ударил меня по лицу. Сглупил, нужно было просто отдать ему деньги. Прости, что позвонил, но твой номер – единственный, который я помню наизусть.

Господи, Коннелл, ужас какой. У меня гости, но тебе как лучше будет? Может, примешь душ и все такое и останешься у меня? Или возьмешь денег и поедешь домой?

Они останавливаются перед дверью ее квартиры.

Как тебе удобнее, говорит он. Кстати, я здорово пьян. Прости.

Так уж и пьян?

Ну, я с самых экзаменов не был дома. Сам не знаю, у меня там зрачки как?

Она смотрит ему в глаза – зрачки увеличены, как две черные пули.

Вижу, говорит она. Здоровенные.

Он снова гладит ее ладонь и говорит совсем тихо: а, ну да. Я как тебя увижу, они всегда такими делаются.

Она смеется, качает головой.

Ты точно пьян, раз решил со мной заигрывать, говорит она. Джейми, между прочим, здесь.

Коннелл вдыхает через нос, потом смотрит через плечо.

Тогда я лучше пойду, чтобы мне еще разок дали в морду, говорит он. Это не так больно.

Она улыбается, но он все равно выпускает ее руку. Она открывает дверь.

В гостиной все дружно ахают и заставляют его пересказать все еще раз – он пересказывает, но без драматизма, которого все ждут. Марианна приносит ему стакан воды, он ополаскивает рот и сплевывает в кухонную раковину – вода розовая, как коралл.

Вот быдло паскудное, говорит Джейми.

Это ты про меня? – говорит Коннелл. Не очень, знаешь, любезно. Не все тут частные школы кончали.

Джоанна смеется. Коннелл редко впадает в злобу – Марианна пытается понять, не озлобился ли он от удара по лицу – или, может, он просто пьянее, чем ей кажется.

Я про типа, который тебя обчистил, говорит Джейми. Ему наверняка на дозу не хватало – знаю я такую публику.

Коннелл дотрагивается пальцами до зубов, будто чтобы убедиться, что они все на месте. Потом вытирает руку о посудное полотенце.

А, ну да, говорит он. Тяжела доля наркомана.

Вот уж точно, говорит Джоанна.

Так ведь можно – ну, не знаю, слезть с наркотиков, говорит Джейми.