— Я выбрала себе одну и договорилась с ней, что она будет моим папой.
Саша принялась нервно мять салфетку.
— Потому что, если он умер, это значит, что он оберегает нас. Видит все сверху. Чтобы с нами ничего не случилось.
— Да, так и есть, — выдавила Саша. — Бог хранит нас.
— Вместе с папой и дедушкой?
— Дедушка бы гордился тобой.
— Я родилась в День деда. Наверное, я заменила его на земле, да?
— Моя хорошая. Умная, смелая. Я очень тебя люблю.
— Если я буду часто разговаривать с этой звездой, как ты думаешь — папа ответит мне?
— Сомневаюсь. — Саша почувствовала, что больше не вынесет этого. Нельзя так обманывать ребенка. — Звезды и ангелы не говорят. Они просто есть. Стоят на страже.
— Знаешь, я по нему очень скучаю.
Саша молчала. Она не знала, что сказать.
— Сейчас я у тебя и папа и мама. Все будет хорошо. Скажи бабушке, что Кароль встретит вас. Моя машина сломалась.
— Пока! Чмоки! — крикнула девочка. — Я побежала, бассейн открыли. Бабушка согласилась сегодня не идти на пляж. Я плаваю на надувном круге! Одна!
— Молодец! — Саша с облегчением вздохнула. Она услышала треск в трубке, словно ее уронили и подняли снова:
— Как это сломалась? Ты же только прошла техосмотр.
— Мама, у меня сломана рука. Пусть Кароль приедет за вами. И оставь Каролину у себя на ночь. Надеюсь, что послезавтра увидимся. Я приеду прямо к тебе.
Ей ответила тишина. Она посмотрела на телефон и поняла, что соединение прервано. Неизвестно, как долго она говорила сама с собой. Она еще раз набрала номер, но включился автоответчик. Через какое-то время попробовала еще раз. Безуспешно. Она дрожащей рукой положила телефон на стол, экран его поблек и в конце концов погас. Но через мгновение ожил. Опять зазвучала музыка из «Пингвинов».
— Прекрасно. Как всегда, все на мне. Как это ты сломала руку? — возмущалась Лаура.
— Мама, ты золото.
— Знаю, — уже теплее ответила мать. — Я вспомнила, что случилось с этим Яном.
Саша догадалась, что Лаура не хотела рассказывать об этом при внучке.
— Он погиб сразу после войны. Ему должно было исполниться двадцать. Это было зимой, потому что бабушка Зося говорила, что банды ходили по лесам и было жутко много трупов, а лопату было невозможно в землю вбить. Такая она была промерзшая. — Саша замерла. — А почему тебя это интересует?
— Да так. — Она постаралась не выдавать своего волнения. — Поговорим об этом дома, спокойно. Не по телефону.
— Надеюсь, что ты была у врача и соблюдаешь его рекомендации? Тебе нужно будет ходить потом на лечебную гимнастику. Ты знаешь об этом? Перелом в твоем возрасте это уже не то что в подростковом.
— Хорошо, мама. Я все соблюдаю. Счастливого возвращения.
— Мы помолимся за тебя. — И Лаура, как всегда не дожидаясь ответа, положила трубку.
Саша взяла из стопки удостоверения братьев Залусских. Она вглядывалась в незнакомые лица. Искала сходства со своими родственниками, но ничего не приходило в голову.
Потом она просмотрела список текстовых сообщений и нашла то, которое искала.
«Я хочу увидеть ее. Л.»
Она набрала этот номер, дрожащей рукой приложила телефон к уху, но никто не ответил. Она с облегчением сбросила вызов. Потом собрала бумаги и пошла оплатить счет. Администратор махнул рукой.
— Пан директор уже заплатил.
После чего протянул ей сверток, перевязанный лентой с эмблемой отеля.
— Свеженькое. — Он хитро подмигнул ей. Саша не поняла, поэтому он пояснил: — Сальце от Нестерука. Вкуснятина! Презент от фирмы.
Саша поблагодарила и направилась к выходу. Но, не дойдя до него, развернулась и окинула взглядом холл. Кроме них, в коридоре никого не было.
— Я вижу, что вы пока не очень заняты, — начала она. — Не подбросите меня до «Тишины»? Пан директор, наверняка, был бы благодарен.
Администратор на секунду задумался, но потом вынул из стола ключи и снял служебный пиджак, под которым у него была надета футболка с изображением «проклятых солдат» и надписью «Слава героям!». Он проводил ее к допотопному внедорожнику, освободил пассажирское сиденье от пищевых контейнеров, в которых было не сало, а продукция старого доброго KFC, эмблему которого Саша не видела с тех пор, как заглянула в этот лес. Он перекинул назад банки из-под энергетиков и кофейные бумажные стаканчики с заправочных станций, после чего широким жестом пригласил ее сесть.
— Это, конечно, не пикап ZU-232, а заслуженный тарпан, — засмеялся он. — Но тут тоже можно установить автомат и палить по соломенным крышам деревень, все еще лояльных местным властям.
— Значит, таков ваш план? — Саша указала на его футболку. — Палить по деревням?
— Я просто пошутил. — Он явно смутился. — Но в случае конфликта железа у нас предостаточно.
— У вас?
— «Национальная Хайнувка», — гордо ответил он. — Советую зайти на нашу страницу в Фейсбуке.
— Мне показалось, что вы в хороших отношениях с паном директором, — начала она. — Как это все сочетается с вашим… инакомыслием?
— Работа есть работа. А пан директор действует на два фронта. А вы не знали? Это он профинансировал последние учения националистов. Круть, — подчеркнул парень. Она подумала, что если бы он был котом, то облизнулся бы сейчас от уха до уха.
— А это? — Она указала на тату на левой руке рецепциониста, которое открывалось каждый раз, когда он менял скорость. Это было изображение «фаланги», так называемой «руки с мечом», символа радикалов.
— Да так. — Он впопыхах натянул рукав. — Ошибки молодости.
Саша более внимательно присмотрелась к парню. Волосы сострижены почти под ноль. Сам он был довольно мускулист, хотя скорее миниатюрен. За ухом у него был еще один значок. Она только сейчас его заметила.
— Это тоже? — Она указала на число 88.
Он не ответил, но через пару секунд остановил машину, хотя до «Тишины» оставалось еще пару сотен метров.
— Наверное, будет лучше, если я не стану афишировать знакомство с вами.
— Премного благодарна, — выдавила Саша и, не спуская с него глаз, ждала, пока он развернется на дороге.
Потом она взяла телефон и записала номера машины. Ей было очень хорошо известно, какое значение имела «Фаланга» для националистов. Так же как и число 88. «Н» это восьмая буква алфавита. Значение аббревиатуры целиком было тоже прозрачно. Heil Hitler.
* * *
«Паника среди хайнувских националистов. Не так давно мы сообщили в прокуратуру о публикации на сайте „Национальная Хайнувка“ фотографий людей, использующих запрещенную фашистскую символику. Молодые люди носят нашивки с гестаповским символом Totenkopf, принимают участие в маршах имени Бурого, человека, который совершил множество преступлений из националистических соображений, убивал „врагов народа“, даже младенцев. В Хайнувке до сих пор живут люди, родственников которых убил Бурый и его банда.
В условиях военного времени солдаты подпольной армии прикалывали себе значки Totenkopf с буквами СВО (Смерть Врагам Отчизны), призывая таким образом к уничтожению врага. Но ничто не оправдывает ношения нацистской символики молодыми, дезориентированными людьми в 2014 году, в мирное время.
Полиция выполняет свои обязанности, допрашивая людей, которые убедили детей в том, что ношение гестаповских знаков-символов вполне допустимо. Это вызвало большой резонанс.
Меня же с трибуны сейма назвали представителем „левых“. Дорогие господа националисты, я не являюсь политическим деятелем в принципе, так же как и никоим образом не причисляю себя к „левым“, но я знаю, что ношение нацистской символики и эпатажные посты на сайте „Национальная Хайнувка“ вроде „Бурый должен вырезать всех белорусов. Жаль, что не уничтожил оставшихся валенков“ — это абсолютное зло. И я сделаю все, чтобы ответственные за это люди понесли соответствующее наказание.
В Хайнувке долгие годы в мире и согласии жили поляки и белорусы, ровно до тех пор, пока группа польских псевдопатриотов не начала мутить воду и призывать к войне на фоне национализма. И никакие депутатские интерпелляции не изменят того, что то, что вы делаете, — это зло в чистом виде. Белорусы обладают таким же правом жить на этой земле, как и поляки».
Ася сложила газету вчетверо, чтобы отец не пропустил эту статью, и быстрым, решительным движением положила ее на стол именно в тот момент, когда мать собиралась поставить перед ним обед. Петручук поднял глаза над очками и с укоризной посмотрел на дочь.
— Я пошла на пикет, — сказала Ася и развернулась к выходу. В коридоре она сняла с вешалки черную косуху и повязала на шею бандану.
— Вернись! — крикнул отец, но дочь не отреагировала.
Мать тут же ретировалась с тарелками на кухню. Отец вышел из-за стола и в тапках направился к двери. Девочка уже бежала вниз по лестнице.
— Ася!
Она даже не обернулась. Уже снизу, открывая велосипедный замок, крикнула:
— Люди вооружаются! Я не собираюсь спокойно смотреть на то, как коммунисты замалчивают такие дела!
— Кто наговорил тебе таких глупостей?!
— Глупостей? Прочитай тот бред, и поймешь. Спрашиваешь, кто? Ты мне наговорил. Бог, честь, отчизна. Это твои слова. Жаль, что только слова.
Петручук смягчился.
— Доченька, давай поговорим.
— Некогда уже разговаривать, папа. Скоро будет война. Увидишь.
В этот момент отец с ужасом отметил, что Ася возилась вовсе не с велосипедом. Она вытащила из угла огромный транспарант и забросила его себе на плечи, словно рыцарь меч в ножнах. Вскоре в подъезд вбежали еще двое подростков. Они были в толстовках с капюшоном и широких штанах с мотней. Издалека их можно было бы принять за хипхоповцев.
— Не волнуйтесь! — Один из них наклонился и помахал отцу девушки. — Ася будет с нами. Ни один волос с ее головы не упадет.
Петручук узнал пацана из вооруженного отряда Крайнува, одного из его фронтменов. Теперь уже не было никаких сомнений, что Ася в опасности. Если она на самом деле пойдет с националистами на сборище, то неприятности будут у всей семьи. Он повернулся к жене и наткнулся на ее враждебный взгляд. Она направила на него указательный палец.
— Ты сам подстрекал ее. Теперь вот получи, — прошипела она.
— Одевайся!
Он бросил ей плащ. Женщина впопыхах накинула его на домашний халат и выбежала из дому в тапках.
— Если ты не уговоришь ее по-хорошему, то я уволоку ее оттуда силой, — кудахтал он, когда они садились в машину. — А потом я положу ее на колено и раз и навсегда выбью из ее головы эту войнушку.
* * *
Палатку для определения дактилоскопических следов с помощью паров цианоакрилового клея поставили около часа назад. Вокруг сновали полицейские и команда техников-криминалистов из областного управления. Перед рыночной площадью были запаркованы исключительно до блеска начищенные авто. Большинство регистрационных номеров указывало на подразделения МВД.
Доман засел в одной из пустующих лавок и устроил там штаб. В павильон были доставлены пластиковые стулья, и Доманьский, словно перед трибуналом, рапортовал об уже произведенных действиях прокурору и своему непосредственному начальнику. Время от времени раздавались восклицания или враждебные реплики.
Романовская с трудом держалась на ногах. Мигрень усиливалась, глаз дергался. Она чувствовала, что вот-вот начнутся спазмы желудка. Причиной всему было хроническое недосыпание. Но она не решилась попросить хотя бы час свободного времени, чтобы поехать домой прилечь. Кристина то и дело приветствовала очередных сотрудников из области, многие из которых впервые были в этих местах. Она, как могла, старалась произвести положительное впечатление. Говорили, что сам пан комендант из области прибудет осмотреть место происшествия. Для нее это означало «быть или не быть», и она на самом деле боялась представить, чем все это закончится.
Базар уже опустел. Полицейские заграждения передвинули до самой улицы, чтобы ни один посторонний не мог даже приблизиться к месту трагедии. Людей с камерами было больше, чем во времена предвыборной кампании Квасьневского, когда он приезжал сюда в расчете на электорат.
Полицейские хайнувского участка получили распоряжения взять на себя самую черную работу. Им предстояло допросить около сотни потенциальных свидетелей, в том числе скрывающихся «туристов» из-за восточной границы, у которых не было разрешения на торговлю. Их товар конфисковали и тщательно проверяли на предмет содержания запрещенных веществ, оружия и краденого. Полицейских ждала кропотливая работа, которой хватит на всю предстоящую неделю. Ясно было, что проверить всех посетителей Рубль-плаца нереально. Поиски убийцы Бондарука можно было сравнить с поисками иголки в стогу сена.
Романовская запретила своим людям спать, хотя официально они должны были сменять друг друга каждые восемь часов. Она обещала им вернуть переработанные часы, гарантировала премии и праздничные наборы. Никто не протестовал. Все понимали серьезность ситуации. Ее телефон не умолкал. Постоянно звонили мэр, староста и местные бизнесмены. Они не знали, как убийство Бондарука может повлиять на их дела. Каждый хотел хоть как-то себя обезопасить. Она понимала их, но пока была как никогда немногословна.
Весть о человеческой голове, найденной в капусте, моментально облетела городок. Местные уже знали, что она принадлежала директору фабрики. Скрыть удалось лишь то, что техники обнаружили, когда выложили капусту из бочки и выловили разбухшую от рассола голову. В рот Бондарука убийца сунул тщательно заламинированную записку. Листок был белый, а на нем от руки написано несколько слов по-белорусски. Комендантша была уверена, что если эта информация просочится, то вызовет резонанс на всю страну. «Вось жыццё кастрапатае. Хочам, каб нас кахалi. Але чаму? Гэтага нiхто не ведае». Им было необходимо как можно скорей размотать это дело, потому что — как предупредил ее перевозбужденный мэр — полетят головы руководящего состава. Ей нельзя было это допустить. Ситуация могла в любой момент разрушить все ее планы. А она уже успела обрадоваться, что сменит кресло в полиции на теплое местечко в городской управе.
Мимо нее прошел судебный медик. Все ждали его, чтобы начать осмотр. Прокурор Анита Кравчик, сегодня в джинсах и велюровом пиджаке, поздоровалась с патологоанатомом и знаками попросила Романовскую присмотреть за входом. Кристина с облегчением вздохнула и встала у ограждения, совершенно не озаботившись тем, что ее принимают за постового. Она бесцеремонно подозвала сына, который как раз допрашивал очередную клиентку «ТО-МИ-ТО», якобы видевшую кого-то подозрительного. Кристине было достаточно одного взгляда на свидетеля, чтобы понять, что это пустая трата времени.
— Ни шагу отсюда, — приказала она сыну. И свидетелю: — Дежурный объяснит вам, как пройти в участок.
— А я?
Подошел Анатоль Пирес. На поводке он вел огромного амстаффа без намордника.
— Добрый день, пан директор, — вежливо поприветствовала его Кристина и попыталась сплавить городского сумасшедшего. — Если вам не трудно, будьте любезны тоже обратиться к дежурному. Только если дело не терпит отлагательств…
— Так и есть, — подхватил Анатоль. И продолжил «по-своему»: — Хотя вас вряд ли интересует, что хочет сообщить старикан.
— Пан Пирес, не сейчас. Без подколок, если можно. Вы же видите, что происходит.
Пирес наклонился к Романовской. Грустная собака не сдвинулась с места. Она апатично глядела на царящий вокруг хаос.
— Он кусается? — Романовская указала на когда-то рыжую, а теперь уже поседевшую собаку.
— Это она, — поправил ее старик. — Только плохих людей.
— Что за информация? — вздохнула Романовская.
— Да так. — Пирес махнул рукой. Ему, похоже, хотелось, чтобы она уговаривала его сказать.
Романовская вознесла очи горе.
— Вы будете говорить? Я спешу, — соврала она.
— В день свадьбы сыновья Бондарука заказали у меня убийство отца, — заявил он.
Романовская вглядывалась в мужчину, словно не понимала по-белорусски.
— Ну, деньги мне давали за отцеубийство. Все трое скинулись, гребаные братья Карамазовы.
— Можно знать сколько?
— Понятия не имею, потому что не принял заказ.
Романовская милостиво похлопала старика по спине.
— Мы проверим эту версию. Они первые в списке подозреваемых. Благодаря вам.
— Это не все. — Он схватил ее за китель негнущимися пальцами. — Я знаю, кто взял заказ.
Романовская молчала. Старик тоже ушел в себя. Оба думали о своем. Она — что старичок все-таки псих. Он же — что комендантша не верит ему. Поэтому он только иронично улыбнулся, а потом начал насвистывать какую-то военную песенку. Она никак не могла вспомнить, что это за гимн.
— Я вся внимание, — решила поднажать на него Кристина, потому что как раз подъехала полицейская машина с рабочими овощебазы.
Доставили всех шестерых человек, имеющих отношение к бочке, в которой капуста прибыла на рынок. У каждого причастного планировалось взять отпечатки пальцев, так же как у работников овощного магазина и прилегающих павильонов, чтобы исключить так называемые «слепые» отпечатки.
— Я не стану говорить здесь. — Он повернулся и пошел.
— Эй, пан Пирес! — позвала она его и подбежала. — Не время дуться.
— У меня три варианта, — сразу сказал он. Ему очень хотелось, чтобы его донос поскорей попал по адресу. — Мясник Нестерук — это раз. Смутный, отец сестры Зубров, — это номер два. А номер три — это та девица в гипсе.
— Зал усекая? — Романовская едва удержалась от смеха.
— Я не знаю, как ее зовут, — буркнул. — Та рыжая, что уже несколько дней крутится здесь.
— Почему вы так считаете?
— Я видел их вчера ночью в лесу. Возле сожженной хаты. Где когда-то был свинарник, а сейчас шептунья принимает. Они стояли возле безымянной могилы Под плакучей ивой.
— То есть березой?
— Там действительно березовая роща, но место называется Под плакучей ивой. Сразу видно, что вы не местная. Они очень долго говорили.
— Местная, неместная… Почему, в таком случае, вы пришли с этим ко мне, а не подали официальное заявление?
Он засиял.
— Я не хочу фигурировать в официальных бумагах. Но вам следует это знать. Она не чужая.
— Кто?
— Ну, я же говорю, что она тутэйшая. Видать, приехала за Стаха отомстить. — После чего наклонился и шепнул: — Может, это дочь Степана. Кто ее знает. Страшен не тот пес, что лает, а тот, что рычит.
— Спасибо. — Романовская вышла из оцепенения и протянула ему руку, чтобы он мог пожать ее.
Но тот тут же встал по стойке смирно и почтительно чмокнул ее в запястье.
— Если что, вы знаете, где искать старого дурака. — Он подмигнул ей и пошел, покачиваясь из стороны в сторону. — Молчаливый пес тоже побрел за ним. Только теперь Романовская заметила, что тот вовсе не был привязан. Поводок Пирес волок по тротуару. Несмотря на это пес шел ровно у его ноги.
Романовская смотрела на них, пока они не исчезли на другой стороне улицы. Она стояла в задумчивости еще какое-то время и ничего не понимала.
— Чего он хотел? — Джа-Джа подошел к ней сзади.
— Сказал, что знает убийцу Петра, — ответила она.
— Наверное, это я или ты. А может, кто-то из управы? Этот любит плести интриги, тут уж ни убавить, ни прибавить.
Романовская не рассмеялась. Она была очень серьезна.
— Слушай, как получилось, что эта гданчанка приехала сюда? Где ты ее откопал?
Джа-Джа обернулся.
— Не я, а дорожно-постовая служба. Вот именно с этого места. Она шлялась тут без документов.
— Мы можем быть уверены в том, что она именно та, за кого себя выдает? — Кристина повернулась к Джа-Дже.
— На что ты намекаешь?
— Мы проверили ее документы?
Джа-Джа склонил голову и неразборчиво что-то забормотал.
— А если она выдает себя за профайлера? Притворяется? — Кристина забросала бывшего мужа вопросами. — Распечатала себе чью-то докторскую, подделала паспорт, постоянно вызванивала какому-то подполковнику…
— Который в итоге так и не приехал.
— Вот-вот, — кивнула комендантша. — У нас нет никакой уверенности в том, кто эта женщина. Фотографий Саши Залусской несмотря на то, что мы знаем, что такой человек существует, нет ни в Сети, ни на сайте гданьского управления.
Джа-Джа взял зубочистку и сунул ее в рот.
— Ты бросил курить?
— Пока на два часа, — пробормотал он. — Мясо между зубов застряло.
Они молчали.
— Думаешь, она мошенница?
Романовская пожала плечами.
— С нее началась вся эта свистопляска. Когда явилась эта баба, — Романовская перешла на шепот, — все полетело в тартарары.
— Тогда кто это может быть? — вслух размышлял Джа-Джа. А потом его вдруг осенило. Он искоса взглянул на Романовскую. — Думаешь, это она вернулась? Именно сейчас? После стольких лет? Хотя, не исключено. О свадьбе Бондарука трубили все СМИ. Может, она узнала об этом в Интернете или из теленовостей. Но как-то не похожа на Степана.
— А ты типа помнишь, как выглядела ее мать, — буркнула Кристина. Огляделась, не подслушивает ли их кто-нибудь. — Раскрути прокуроршу. Она сейчас на все согласится. И отправь этому спецу по антропоскопии фотку семнадцатилетней Ирмы. Почему бы не проверить?
Джа-Джа тут же вынул пачку сигарет.
— Тут бы как раз сошлось, — заявил он. — Если это, действительно, Ирма, то у нее был мотив отрезать ему башку, да и поучаствовать в остальных делах тоже.
— Какой бы это был прекрасный финал! — лучезарно улыбнулась Кристина и направилась в сторону места происшествия. Вдруг она поняла, что головная боль утихла. Она совершенно забыла о ней.
— А ты куда?
— Посмотреть на зрелище, — ответила она. И добавила в приказном тоне: — Оставайся здесь. К тебе никто не подойдет. Не посмеет. А мне психопаты проходу не дают.
— Иди, иди. Тоска. Светят там… Медик диктует текст протокола, а техники копаются в капусте.
— Кроме головы, никаких человеческих останков нет?
Он подтвердил и отважился на исповедь:
— В ближайшие несколько лет не притронусь к бигосу. Послушай меня, если не хочешь, чтобы с тобой было так же, не ходи. Это уже не наше дело. Пусть область упражняется. А регрессионный анализ я организую в срочном режиме.
Романовская уже не слышала его. Ее не было минут пятнадцать, после чего она выбежала и лишь чудом успела стошнить не на себя и не на кого-нибудь из стоящих рядом, а под забор.
— Жесть. — Она взглянула на Джа-Джу. Тот сочувственно смотрел на нее. — В это трудно поверить, но Очкарик реально мертв.
Джа-Джа не успел ответить, потому что через мгновение появились толпы других оперативников. Во главе шествовала пани прокурор.
— Голова была отрезана посмертно, — сказала Анита. — Это было сделано профессионально. Кем-то, кто разбирается в разделке мяса. Может быть, бывший мясник или работник колбасного цеха. Вы уменьшите мне количество подозреваемых? Вы же знаете местных.
— Ивона, то есть невеста, которую мы вчера нашли, работала у Нестерука, — подбросил версию Доман.
— Как и половина жителей этого города, — добавила прокурорша. — Это не очень нам поможет, но у нее был мотив. Допросите ее. И еще раз осмотрите место, где она скрывалась. Если найдем орудие убийства, это облегчит нам жизнь. Ну, и ищем тело. Георадар будет во второй половине дня. Определитесь с остальными местами, в которых можно спрятать останки.
— Вокруг нас пуща. Места хоть отбавляй.
— А профайлер? Когда она нужна, то ее нет.
Джа-Джа и Кристина переглянулись.
— У Домана есть кореш, — на этот раз пояснения взял на себя Джа-Джа. — Я видел, как он болтался там. Это тот, всем известный, с Силезии.
— Мы не можем держать у себя георадар, сколько захотим. Он нужен и для других дел, — предупредила их Анита Кравчик. — За работу.
— Есть, шеф! — Джа-Джа, шутя, вытянулся и отдал честь.
Романовская же добавила:
— Убили, отрезали голову, сунули записку, бросили в бочку, запечатали ее. Зачем все это? С точки зрения логистики трудновыполнимо. Исполнитель один или все-таки несколько, как считаете?
— Не один, — предположил Джа-Джа. — Но одного было бы проще искать.
Анита нахмурилась и похлопала Франковского по бицепсу.
— Мы всех найдем, старичок. Так или иначе. Тем более что есть отпечатки и куча других следов. Я проголодалась. Пойду быстренько поем вареников, о\'кей?
* * *
Собачья голова в красно-белом ошейнике, с медальоном белорусской «Погони», влетела в окно и приземлилась прямо на рабочий стол мэра. Оттолкнулась от служебного компьютера, докатилась до самых дверей приемной, а потом угодила под шкаф с кубками местных волейболистов и там застряла. Нашла ее уборщица, обрушившаяся со шваброй на кабинет хозяина города. Почему-то никому и в голову не пришло, что это смелая выходка «Национальной Хайнувки». Собачья голова даже не оставила бурых следов, а план был именно такой, чтобы непрозрачно намекнуть на «нечистую кровь». Ася Петручук отказалась взять в руки теплую собачью голову, поэтому пришлось хорошенько упаковать ее в целлофан.
Секретарши на месте не было. Она ушла пораньше, в маникюрное заведение «Манхэттен». А поскольку заменить ее было некем, стол пустовал. Прижавшаяся к стене здания молодежь напрасно ждала воплей ужаса. Мэр в этот день тоже не вернулся в офис. Сообщил, что берет отпуск на ближайшую неделю и уезжает на дачу. А сейчас он был как раз по пути на рынок, где обнаружили — согласно донесениям массмедиа — очередную жертву людоеда.
Ася отстегнула карабин, ловко спустилась по стене на дерево, а с него спрыгнула прямо в объятия Заспы, лидера «Национальной Хайнувки» и одного из партизан вооруженного отряда. Сегодня он был не в мундире, а в наряде хипхоповца. Она покраснела, потому что дюжий детина придержал ее в своих руках несколько дольше, чем было необходимо. А когда наконец аккуратно поставил Асю на землю, ее обступили остальные члены группы, чтобы похвалить за смелость. Ася зарделась как пион.
— Если бы отец увидел, как высоко я взобралась, то не поверил бы, — шепнула она себе, а остальные отреагировали громким смехом.
Кто-то подсунул к ее лицу телефон и включил записанное видео.
— Ты прям как женщина-кот, — восхитился Заспа и взялся разворачивать транспарант.
Они собирались стоять перед входом в управу до тех пор, пока не появятся чиновники, но в это время здание выглядело опустевшим. Они принялись скандировать: «Прочь, коммуна!» и «Слава героям!», но кроме нескольких женщин, которые тут же прилипли к окнам, и, скорее, любопытного, чем испуганного охранника, как раз вышедшего покурить, зрителей собрать не удалось.
Вдруг из парковой аллеи выехала полицейская машина. Националисты переглянулись. Их было чуть больше десятка. Лишь столько удалось созвать за такое короткое время через Фейсбук. Заспа видел по выражению лиц, что ребята сильно струхнули. Он жестами показал им, что надо быть твердыми. Все остаются на своих местах. В это время на стоянку въехал старый тарпан. Из него вышел Лешек Крайнув с ассистентом, администратором из отеля «Зубр». Оба направились к своей команде. Артур Мацкевич остался в машине и не спускал глаз с коллег.
— Что за представление? — рявкнул Крайнув на одного из пацанов.
— Вы читали статью этого журналюги? Вас обвиняют в фашизме. А нас оскорбляют.
Крайнув небрежно махнул рукой и лучезарно улыбнулся.
— Наконец-то с нами начали считаться. Не стоит злиться.
Сравнение с Бурым для меня комплимент. А для тебя?
Молодой смущенно пробубнил что-то в ответ и признал, что учитель прав. Крайнув погладил его по голове, как непослушного сына. После чего вынул из его дрожащей руки транспарант и посмотрел.
— Супер.
— Ася рисовала.
— Узнаю стиль.
Крайнув успел свернуть его до того, как подъехала полиция. Он улыбнулся патрульному, который высунулся из окна машины.
— Что за сборище? — бросил сотрудник. — Разрешения на манифестацию нет.
— Какое сборище, Ромек? — Лешек притворился удивленным. — Мы только закончили внешкольное занятие по истории. Управа лишила нас помещения, теперь приходится шляться по паркам. Зато у белорусов есть даже кинозалы, где они крутят свое документальное кино. И это все за деньги налогоплательщиков, то есть за наши.
— Меня не интересуют ваши игры, Лех. Разойтись, — приказал ровным тоном полицейский. И направил указательный палец на Крайнува, явно, шутя. — Я вижу тебя, старичок. И буду наблюдать.
Потом он вышел из машины и подошел к молодежи. Наклонился к Крайнуву.
— Сам понимаешь, мне следовало бы переписать ваши данные. Не создавай сегодня лишнюю работу ни мне, ни себе. К нам и без того половина области съехалась.
— Хорошо, хорошо! — Полицейский и Лех ударили по рукам.
Из машины вышел Мацкевич. Подошел к Крайнуву и встал в шеренгу.
— Я бы тоже с удовольствием поучился, — заявил он.
Патрульный засмеялся. Он медленно пошагал по тротуару.
Его напарник не обращал на них внимания, записывая что-то в блокнот, словно примерный ученик.
— А вот и командир отряда, — с издевкой бросил Артуру полицейский и прошипел, изображая ненависть: — Проваливай, кацап.
Дети взорвались смехом.
Лешек, Артур и полицейский ударили по рукам. Когда машина трогалась, Крайнув крикнул:
— Спокойной службы! Как всегда.
И обратился к детям:
— Переносим мероприятие. Сегодня гвоздь программы — Бондарук.
В этот момент из-за угла выбежал отец Аси. Мать трусила за ним, причитая умоляющим голосом. Петручук же не слушал ее. Он подошел, дернул дочь за рукав, а когда та стала упираться, влепил ей пощечину. На ее защиту встал Заспа, который прямым ударом левой положил Петручука. Послышался удар головы о бетон. Изо рта отца Аси полилась кровь. Мать упала на колени и зарыдала. Крайнув и Мацкевич приказали детям бежать, убрали транспаранты в машину и вызвали скорую.
Этой же ночью сгорел тарпан Мацкевича. Крайнува отстранили от учительской деятельности. Ася попала в СИЗО, поскольку была уже совершеннолетней, но провела там не больше четырех часов: адвокат Мацкевич выпросил у судьи освобождение под залог. Однако через месяц ее отчислили из белорусского лицея. Видео, на котором польская националистка подбрасывает собачью голову в окно управы, тут же попало в Интернет. В течение нескольких последующих лет люди будут рассказывать об этом событии как о начале польско-белорусской войны несмотря на то, что всем было известно, что это была одна из самых неудачных операций националистов. Собственно говоря, она спалилась на корню.
* * *
— Надо поговорить. — Саша догнала Домана у входа в участок. Тот едва держался на ногах от усталости. — Я, кажется, была последней, кто видел Бондарука живым.
Доман остановился.
— Почему меня это не удивляет? — пробормотал он. И добавил: — Ты в курсе, что тебя ищут?
— Кто?
Он не ответил. Пропустив ее вперед, сделал знак дежурному, что Залусская входит под его ответственность.
— Кошмар! — Он взлохматил волосы, поднял пальцем веко, показав красный от перенапряжения глаз. Поставил перед ней банку колы, развалился на стуле напротив. Пахнуло потом.
— Что на этот раз?
— Он вчера показал мне могилу Степана и ксендза. Не знаю, можно ли ему верить, но он рассказал всю свою историю. Думаю, он погиб между двумя и шестью часами утра.
— А ты типа патологоанатом?
— Около двух ночи он отвез меня в отель. Откровенно говоря, был пьяный в стельку. Базар открывают в шесть. Значит, голова была подброшена в бочку, прежде чем капусту привезли на Рубль-плац. Пресса гудит. Я проверяла интернет-газеты в телефоне.
Доман молчал.
— Ты не хочешь туда поехать? — удивилась Залусская. — Скорей всего, он погиб, потому что заговорил.
Доман передвинул бумаги на столе Романовской и аккуратно сложил их.
— Я мог быть здесь боссом еще несколько лет назад, — вздохнул он. — Как же хорошо, что я тут только проездом. Башка трещит.
Дверь открылась. Саша не успела ничего сказать.
— Она здесь. — Вошли Романовская с прокурором Кравчик. За ними Джа-Джа. — Надеюсь, что у тебя есть хороший адвокат.
— Вы арестованы по подозрению в убийстве Петра Бондарука и Дануты Петрасик, а также в участии в похищении Ивоны Бондарук, в девичестве Бейнар.
— Очень смешно, — заявила Саша.
Она не восприняла серьезно сказанное Франковским. Полицейский сконфуженно замер.
— Что с наручниками? — повернулся он к прокурорше. — У нее гипс.
Анита покачала головой.
— Саша, — прокурор обратилась к ней, как к ребенку, — у нас есть твои отпечатки, свидетель преступления. Ну и целый ряд доказательств по другим делам. Мы уже некоторое время наблюдаем за тобой. Я сделаю поблажку, если ты укажешь соучастника. Ну, и информация по поводу места сокрытия тела была бы весьма кстати, — завлекала она обещаниями Залусскую.
— Какого соучастника? — начала психовать Залусская. — Вы о чем? Я торчу здесь уже неделю и помогаю вам. С ума вы, что ли, посходили? Я никого не убивала, хотя, не скрою, пара человек очень даже заслужили…
— Ивона узнала тебя. Еще есть свидетель, который видел, как ты вчера копала Под плакучей ивой.
— Я не копала, а проверяла. Земля показалась мне свежевскопанной. Бондарук показал мне место захоронения тел по тем, старым делам семьдесят седьмого года. Степан и ксендз. — Она вытащила из сумки стопку бумаг. Это были папки, которые вчера ночью передал ей Бондарук. Точнее, их копии, потому что оригиналы, согласно его инструкциям, она отксерила в «Тишине» и, заверенные печатью клиники, отправила Роберту Духновскому. На всякий случай. — Я звонила Джа-Дже, Романовской. Никто не сподобился приехать. А теперь вы устраиваете спектакль. Извинения не принимаются. Досвидос!
Она повернулась, но Джа-Джа схватил ее и остановил.
Анита села. Франковский усадил Залусскую напротив. Прокурорша дотронулась до ладоней остолбеневшей Саши. Она вела себя так, словно ей с трудом давались произносимые ею слова, но Залусская знала, что это отрепетированный трюк.
— Мы только что проверили место, координаты которого ты дала, — произнесла она медленно и четко. — Наконец георадар на что-то сгодился. Там нет никаких останков тридцатилетней давности. Зато было свежее тело без головы. Анализ ДНК окончательно подтвердит личность, но помощница по дому узнала хозяина по пижамным штанам.
Саша трижды моргнула. Она вспомнила, как Петр толкнул ее в кусты и сказал, чтобы она никому не показывала документы. Поэтому она прижала их к груди и замолчала. Она не собиралась отдавать их им. Не сейчас.
— Я больше ничего не скажу без адвоката, — заявила она.
* * *
Бондарука похоронили с почестями на православном кладбище несмотря на то, что Дуня Ожеховская выбралась из своей норы и обратилась к мэру с просьбой поместить тело Петра в его семейном, католическом склепе. Народу на похоронах было больше, чем на свадьбе, несмотря на то, что поминки обещали быть скромными. Никаких жареных поросят, водки и фольклорных хоров. Священник произнес несколько патетических воспоминаний. Мэр представил общественника к медали посмертно и обещал, что на ближайшем заседании городского совета будет поднят вопрос о присвоении одной из улиц города имени Петра Бондарука. Сыновья Петра всю церемонию не прошли дальше церковного притвора и стояли там как три смиренных ворона.
Ни один из них не вызвался нести гроб отца к могиле. Все трое отказались скинуться на поминальное угощение для прибывших на похороны людей. Они только пригласили около десяти человек в «Лесной дворик», где им посчитали со скидкой. За цветы, похороны и отпевание заплатила молодая супруга из денег, которые Петр оставил им с Кваком на будущую семейную жизнь. После оплаты счетов у Ивоны остались лишь несколько тысяч злотых. Не хватило даже на адвоката, чтобы вытащить из СИЗО братьев Зубров, задержанных по обвинению в инсценировке похищения сестры. Ивона продала намного дешевле рыночной цены помолвочное и обручальное кольца. Мацкевич взял стопку мятых банкнот и милостиво согласился на оплату без учета НДС.
Гроб в течение всей церемонии был закрыт. Бальзамирование не заказывали. Никому не хотелось смотреть на собранное из частей тело. К яме, в которую опустили самый дешевый ламинированный гроб, по очереди подходили жители города и, рыдая, словно профессиональные плакальщицы, бросали по горсти земли. Некоторые бросали также крестики, иконки и цветные ленты. Простые люди искренне оплакивали кормильца. Его близкие сотрудники же, компаньоны и бывшие друзья не могли дождаться окончания представления.
Миколай Нестерук даже не вошел в часовню. Он стоял у кладбищенских ворот и издалека наблюдал за процессом. Дуня после церемонии подошла к нему с опущенной головой. Он обнял ее как дитя. Казалось, что она еще больше похудела и съежилась. К ним подходили люди с соболезнованиями.
Ивона в толпе заметила своего отца. Ее удивило, что Давид был трезв и в костюме. Глядя на него, она чуть не расплакалась. Он так сильно напоминал ей ее пропавшего Квака.
Во время похорон мужа она стояла разбитая и лишенная иллюзий. Сыновья Петра при помощи адвоката Мацкевича остановили ее вступление в права наследования. У нее же не было ни юриста, ни будущего. Она вернулась на свое место официантки в «Лесном дворике». Хозяин согласился, чтобы она не прислуживала ВИП-гостям на поминках, а приступила к работе со следующего вторника.
Согласно завещанию, Петр в случае неожиданной смерти передавал имущество историческому сообществу имени Дануты Седзикувны (Инки), но распорядителем назначил своего единственного биологического сына — Ежи Ожеховского. Документ для начала был отправлен графологу, а потом им занялись юристы и суд. К сожалению, Квак не явился к нотариусу в день прочтения завещания. Все понимали, что даже если Василю, Томику и Фиону не удастся доказать фальсификацию завещания, пройдет несколько лет, прежде чем все выяснится. Тем временем приемные сыновья занимались разграблением имущества отчима. Ездили на его авто, заняли офис, заявили о дальнейшем сотрудничестве с постоянными покупателями продукции фабрики. Обвинили в краже вещей из дома Бондарука его молодую супругу и подали заявление в прокуратуру, поскольку, войдя в дом, обнаружили пустые шкафы. Лишь Марианне удалось уговорить сына, чтобы тот забрал заявление и хоть раз повел себя порядочно. Ивоне от этого брака остались только огромный духовой шкаф, плоский телевизор да кусок земли, который Петр еще до свадьбы подарил ее братьям. Однако у Бейнаров не было денег на то, чтобы построить на участке дом, и они продолжали ютиться на Химической.
Ивона склонила голову, когда к ней подошла Дуня. Как всегда, в лохмотьях, только на тон темнее. Она взяла руку Ивоны и сунула в нее что-то небольшое. Ивона раскрыла ладонь и увидела православный крестик. Алюминиевый, не имеющий никакой ценности. С надписью на обороте «Спаси и сохрани».
Когда к могиле Петра подошел отец Ивоны, толпа расступилась. Ивона с беспокойством наблюдала за ним. Давид взял горсть земли со свежевыкопанной могилы и сунул ее в карман пиджака. После чего бросил в яму сверток в старой белорусской макатке и клеенчатый блокнот. Могильщики сразу же взялись за лопаты и засыпали гроб. Обложили могилу цветами, и уже через час кладбище опустело.
На протяжении последующих нескольких недель зарево от лампад на могиле Очкарика распространялось до самой улицы. Простые люди, благодарные Бондаруку за работу, помощь и поддержку, приходили со свечами и долго молились за упокой души городского добродетеля.
* * *
Комната была небольшая и тесная. В центре стол, с обеих его сторон — старомодные табуретки. В помещении было душно и пахло застоявшимся сигаретным дымом. Классическая камера с зеркалом Гезелла для проведения очных ставок.
Сашу привели первой. На ней были полосатая майка и джинсы. Залусская выглядела похудевшей. Она села на шаткий табурет и уставилась в зеркало, зная, что сейчас за ней пристально наблюдают. Сколько раз она была с той, другой стороны? С этой — никогда. Ей было холодно, но набросить на себя было нечего. Кожаную куртку у нее отобрали. Там были замки, несколько кнопок и отстегивающийся ремень. Джинсы постоянно съезжали. Она то и дело подтягивала их, что крайне ее раздражало. В депозитном шкафчике остались также очки, телефон, бумажник и деньги. Она была главной подозреваемой по делу. И, что хуже всего, даже не знала, что у них на нее есть. Петр мертв, у них есть его тело, а из нее можно сделать отличного козла отпущения. И, признаться, она очень постаралась, чтобы получить этот статус.
Дверь скрипнула, и в комнату вошел привлекательный брюнет. Его густые брови практически срослись в одну сплошную линию. Сам он был высокий, жилистый. Тип мужчины, при виде которого женщины втягивают живот и выпячивают бюст. А потом внимают каждому его слову, даже если он дерзит или хамит. Ему стоит лишь улыбнуться, как они тут же готовы выйти за него замуж. Глаза стального цвета, сверлящий взгляд. Он снял черный, слишком элегантный для этого случая плащ и небрежно бросил его на пол, оставаясь в голубых джинсах и черной футболке. Ему можно было не представляться, Саша и без того знала, кто он.
— Мейер, — прозвучало с другой стороны стола. — Жаль, что наше знакомство происходит при таких обстоятельствах.
— Совсем наоборот. Мне уже давно очень любопытно, насколько вы сильны по этим делам.
Губерт издевательски усмехнулся.