И Бьярки Полудан медленно опустил древко. Со смешком отбросил его на постель, не обращая внимания на размазавшуюся по покрывалу кровь. Отер руки о парчовый гобелен в попытке еще больше ее унизить.

– Драугр хочет, чтобы я выжидал, – сказал он. – Сидел и покорно ждал, пока эта ищейка не подкрадется к моей двери и сама в нее не постучит.

Почувствовав вдруг непреодолимую усталость, Кормлада обмякла.

– Если дело в мести, то, может быть, идея неплоха. Вы встретитесь…

– На его условиях! – спина Бьярки окаменела; когда он развернулся, его прищуренные глаза горели холодным огнем. – Эта вонючая крыса диктует мне правила игры с самого начала! Довольно я плясал под его дудку!

– И что же ты будешь делать, милорд?

Кормлада по-новому взглянула на Полудана; в его лице ей виделись те же черты, те же линии и пропорции, что и у встреченного ею на вершине Каррай Ду фомора. Но было в Бьярки и что-то… человеческое. Она поняла, что, несмотря на все свои амбиции, колдовство и гордыню, на всю демонстрацию силы, Бьярки Полудану никогда не стать тем кольцедарителем, которым он себя мнит. Он был изгоем, и собственные сородичи ненавидели его не меньше людей, которых он собрал вокруг себя.

– Не я, – вдруг ответил он. – Ты. Ты меня предашь. Ты пойдешь к нему, договоришься с ним и завоюешь его клятое доверие. А потом тайными путями поведешь его сюда, в самое сердце Дублина – скажи, что знаешь надежный способ воткнуть мне в спину кинжал. Завлеки жалкого нюхача сюда, а я уж расставлю на него силки!

– Эта тварь мне никогда не поверит, – ответила Кормлада.

– Так заставь!

– Милорд, я…

Бьярки оказался рядом в два широких шага; на ее горле сомкнулись длинные пальцы с черными ногтями, и лицо Полудана оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица. Из его пасти разило вином и старым мясом.

– Заставь, или – Одином клянусь! – отправишься в залы Хель вслед за своим обожаемым Нехтаном!

Кормлада попыталась вырваться из его хватки, но Полудан не шелохнулся. Его большой палец лег ей на гортань, перекрывая воздух. Он смотрел, как приливает к ее лицу кровь; она боролась, и это разжигало в его покрасневших глазах искру низкой слепой похоти. Пока она старалась вздохнуть, левая ладонь Бьярки скользнула ей между ног, коснулась ее естества сквозь ткань ночной рубахи. Кормлада попробовала пнуть его, одной рукой оцарапала ему лицо, не оставляя безуспешных попыток другой рукой разжать железную хватку у себя на горле. Бьярки улыбнулся шире. Он подтащил ее к постели и швырнул спиной на перемазанное кровью Туат покрывало.

У них над головами раздался зловещий смех. Это был Круах – и он до мельчайших подробностей повторил интонации Гримнира:

– Ублюдок моего братца унаследовал от него поганый вкус на баб.

Бьярки застыл, как по щелчку хлыста. Он отпихнул Кормладу на постель и резко развернулся лицом к огромной птице. Дублинская ведьма закашлялась и прожгла взглядом горбатую спину Бьярки.

– Что ты сказал? – зарычал тот. – Что ты сказал, жалкая ты курица?

Кормлада дотянулась до черенка метлы. В мыслях она уже видела, как берется за дубовое древко, переворачивает его и протыкает пах Бьярки до тех пор, пока тот не издаст предсмертный вопль. Она уже видела, как быстро и проворно убивает Бьярки, пока он не успел ее изнасиловать. Но Дублинской ведьме хватало не только воображения, но и ума – драться она не умела, зато могла отомстить с поистине змеиным коварством. Полудан заплатит, она еще на это посмотрит. Уж я об этом позабочусь! Она снова закашлялась и потерла саднящее горло.

Круах опять засмеялся, точь-в-точь как фомор, его тусклые черные глаза горели необъяснимой ненавистью.

– Ублюдок моего братца… поганый.

Бьярки сплюнул.

– Только попадись мне, я откручу твою жалкую башку!

Но стоило ему повернуться к Кормладе, как вдали затрубил медный рог. И еще раз. Звук шел от прибрежных укреплений, его сопровождал неясный гул ликования. Они оба прекрасно знали, что это значит: прибыли драккары. Бродир, этот морской разбойник из Мэнса, и оркнейский ярл Сигурд под вороньим знаменем со своими людьми. Черные корабли под полосатыми парусами медленно заполняли Дублинскую гавань – тысячи созванных воронами на войну разбойников и сынов морских князей с жаждущими крови гаэлов секирами. Это их приветствовал рог.

Ноздри Бьярки Полудана раздулись от аромата победы, и он издал победный вопль.

– Теперь Эриу между молотом и наковальней! – он с вожделением покосился на Кормладу. – Продолжим, когда приведешь ко мне этого нюхача, – Бьярки перекатился и выскочил из комнаты. Кормлада услышала крик на лестнице: он кричал своим рабам найти ему Ситрика и Маэл Морду.

Кормлада с усилием села прямо, дрожащими руками пригладила растрепавшиеся волосы, одернула ночную рубаху. Круах слетел вниз и уселся на спинке кровати около нее. Исполинская птица нежно, почти с любовью провела угольно-черным клювом по ее щеке. Глаза Круаха светились заботой. Кормлада в ответ благодарно погладила перья на его груди.

– Между молотом и наковальней, – прошептала она. – Так куется сталь. Найди его, любовь моя. Найди чудовище, которое убило нашего родича.

Круах внимательно смерил ее взглядом немигающих глаз, кивнул, склонив голову набок, и вылетел из окна.

Глава 21

Гримнир, такой же неподвижный, как и Черный камень, сидел на краю пика Каррай Ду и вглядывался в долину реки Лиффи. Он смотрел, как в воды Дублинской гавани входят десятки драккаров, слышал звуки медных рогов и приветственные крики людей. А за деревьями далеко на западе приближалась к Дублинской долине желтоватая дымка – грозовые облака пыли от тысяч солдатских сапог.

Когда подошедшая Этайн протянула ему его пожитки, Гримнир только рыкнул. И, кажется, не обратил никакого внимания на ее рассказ о том, что произошло после той ночи в домике слепой Мэйв. Не предложил вернуть оставшихся в лагере ирландцев пони или позаботиться о теле бедного Дунлайнга; он бы легко отыскал тело Руэ Мора, но не предложил и этого, а когда раненый Бран позвал на помощь и попросил воды, Гримнир не пошевелил и пальцем.

Все это сделала Этайн. Хоть она и изнемогала от жестокой усталости, она все равно устроила удобнее Брана, воздвигла над телом бедного Дунлайнга пирамиду камней, привела пони и безуспешно попыталась отыскать тело Руэ Мора. Вернувшись, она набрала воды из тоненького ручейка в тисовой чаще, разожгла небольшой костер и сварила похлебку из оленины и капусты. И все это время Гримнир сидел на корточках, обхватив длинными руками колени, и не сводил глаз с долины внизу.

Изнуренная и растрепанная, Этайн поднесла ему миску с рагу и небрежно поставила ее у его ног. Гримнир покосился на ее стряпню и презрительно фыркнул.

– Принеси мне мяса, подкидыш. Красного и сырого. А не эту бурду.

– Пошел ты, – ответила она. И хотела было развернуться, но передумала. – Хотя знаешь, что? Ты у меня в долгу! Ты все треплешься о вергельде, о клятвах, но что насчет долга жизни, а? Я могла оставить тебя эльфам, но не оставила! Я пришла за тобой! И это твоя благодарность? Что за дрянь!

Гримнир сплюнул.

– Ага! Вот и оно! Ну и какова твоя цена? Пригоршня золота? Голова врага? Фунт плоти? Что ты хочешь за мою жизнь, жалкая христоверка?

Но Этайн слишком устала, чтобы ссориться. И она понимала, что это все равно бестолку. Она скорее устыдит грозу за раскаты грома, чем изменит мнение скрелинга. Придя за ним, она, скорее, вернула свой собственный долг: что бы ни двигало Гримниром, он нашел ее в Бадоне, вырвал из лап Хротмунда и шесть дней нес ее на руках, хотя легко мог оставить на смерть. Теперь ее совесть была полностью чиста.

– Ни ломаного гроша, – тихо ответила Этайн. И, покачав головой, отвернулась.

Гримнир стиснул зубы. На его лице заходили желваки, будто он пытался прожевать какое-то мерзкое на вкус словцо. Наконец он все же его выплюнул:

– Погоди.

Он подвинул миску и жестом предложил ей сесть.

Этайн вздохнула. И даже не сдвинулась с места.

– У меня нет сил с тобой спорить.

– Nár, – проворчал он, кривясь, как от боли. – Не спорить. Садись.

И Этайн, не забывая об осыпающемся крае пика, присела рядом. Гримнир выудил из варева шмат оленины и протянул миску Этайн. Та покосилась на него, как на безумного, но пожала плечами и достала кусок и себе. Ели в странной неуютной тишине. Наконец Гримнир сплюнул пожеванный хрящ и утер рот тыльной стороной руки. Он покосился на Этайн.

– Старый Гифр рассказал мне все о клятвах и долге, – сказал он. – Никогда не клянись попусту, никогда не забывай своих долгов. Тут уж старый мерзавец не ошибался! – Гримнир рассмеялся, хрипло и мрачно. – Должников у несчастного пройдохи было даже больше, чем собственных долгов. А я никогда не любил просить, ничего: ни еду, ни кров, ни помощь в драке. Но… – он недовольно скривил губы, – но ты и правда вытащила мою задницу из передряги. И я твой должник. Так что я выплачу этот долг, как велит мне клятва, – Гримнир потянулся к саксу, но Этайн перехватила его руку.

– Давай считать, что мы в расчете?

– В расчете?

Этайн кивнула.

– За Бадон.

Гримнир задумчиво цокнул языком и медленно кивнул.

– Значит, в расчете, – он с хитрецой покосился на Этайн. – Хотя…

– Что?

– Если уж ты так стоишь за правду, то ты все еще должна мне – я спас твою жалкую шкуру на Пути Ясеня, – Гримнир злобно оскалился.

Этайн посуровела.

– Что ж, если вдаваться в детали… то ты все еще должен мне вергельд за моего погибшего друга Ньяла.

Гримнир с громким звуком прикрыл рот, нахмурил брови. И отвернулся, бормоча себе под нос, что, может быть, они все-таки и правда в расчете. Этайн фыркнула и громко рассмеялась.

– Господь всемогущий! У тебя такой вид, будто ты съел кусок дерьма! Старого и вонючего! – воскликнула она. И добавила: – Можно я кое в чем тебе признаюсь? Когда мы ушли из той пещеры в Зеландии, Ньял был еще жив.

Гримнир покосился на нее.

– Дан Христа-то? Nár! Я сам его душил! И знаю, что выдавил из него всю жизнь до последней капли!

– Нет, – потрясла головой Этайн. – Ты его покалечил, но когда мы уходили, он и не думал умирать.

Гримнир ругнулся и сплюнул под ноги, но Этайн уловила в его голосе и нотку восхищения.

– Жалкие богомольцы! Даже честно помереть не можете! – и он замолк.

Солнце достигло зенита и начало клониться к затянутому облаками западу; тени под Каррай Ду стали длиннее, а текшая под горой река превратилась в огненную ленту.

– Он знает, что я здесь, – прервал затянувшееся молчание Гримнир. – Ублюдок знает, что я могу одним ударом в его черное сердце стребовать с него долг, который тянется за ним уже пятьсот лет. Вот и спрятался за клятыми стенами – и приманил на свою вонь побольше мух в надежде, что они спасут его от расплаты, – Гримнир кивнул на запад, туда, где взмывал вверх столб дыма от еще одного идущего к городу войска. – Но эти-то свиньи откуда взялись? Еще одни ничтожные союзники Полудана? Вышли потешить себя и сжечь пару деревень?

Этайн вдруг поняла, что Гримнир не знает о разладе в Эриу. С тех пор как они покинули Уэссекс, и уж тем более после того, как причалили к здешним берегам, у нее не нашлось времени ему об этом рассказать.

– Нет. Это войско верховного короля Эриу, Бриана мак Кеннетига. Он идет к Дублину, чтобы подавить восстание, которое поднял брат ведьмы, король Маэл Морда Лейнстерский. Полудан его союзник – кажется, он и стоит за всем этим – и, по словам Оспака, «предлагает добычу, рабов и земли любому ярлу и держателю колец от этих земель до Хельхайма, который ответит на призыв к оружию». Готова поклясться, что на тех кораблях и грабители с Мэнса, и разбойники с Оркнейских островов.

Гримнир с живым интересом вновь обвел взглядом лежащие перед ними земли.

– Прямо как в Растаркалве, – сказал он больше самому себе. – Тогда Бьярки подбил сыновей Кровавой Секиры восстать против этого полудурка короля Хокона.

– Зачем?

Гримнир неторопливо поднялся на ноги, размял мышцы, хрустя и треща суставами.

– Главным образом, из-за славы. Хотел прослыть среди норманнов могущественным годи, вот и распустил слухи о пророчествах и знамениях, чтобы обернуть дело в свою пользу. И что на кону теперь?

– Наверное, трон, – ответила Этайн. Она тоже встала.

– Может быть. Надо подобраться ближе, – взгляд Гримнира остановился на воинстве вдали. – Что ты знаешь об этом их верховном короле?

Этайн пожала плечами.

– Немного. Я слышала, он уже стар. Хороший король и благочестивый слуга Господа. Ярл Оспак знал о нем достаточно, чтобы оставить Мэн и поплыть ему на помощь, даже против собственного брата пошел.

– А этот, – Гримнир ткнул большим пальцем себе за плечо: ниже по склону стоял в тисовой чаще их незатейливый лагерь, где отдыхал под навесом из веток и покрывал Бран из рода И Гаррхонов. Этайн слышала, как он стонет от боли в бреду. – Он один из людей верховного короля?

– Он и его товарищи хотели присоединиться к Бриану.

Бусины в волосах Гримнира тихо постукивали друг о друга – натянув и зашнуровав жилет, он начал наклонять спину, гнуться в стороны и играть плечами, чтобы размять затвердевшую кожу. Затем надел рубаху из покрывшихся ржавчиной кольчужных колец и подвязал пояс с ножнами сакса. Скатанный плащ из волчьей шкуры остался висеть на сумке.

– Проводи этого ублюдка обратно в лагерь, – сказал Гримнир. – Я сооружу носилки, возьмешь одного из этих захудалых пони.

Этайн покачала головой.

– Он умрет. Эта стрела…

– Он и здесь умрет, но если испустит дух среди гаэлов, у тебя хотя бы будет шанс получить расположение старого короля, – Гримнир кинул ей свою сумку. – Бери и двигай, подкидыш.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Гримнир нагнулся к ней – и тут она вспомнила. Вспомнила то, о чем это соседство заставило ее забыть: перед ней стояло создание, пережившее десять сотен лет битв, – двадцать людских жизней, слепленные в ужасное чудовище, которое большинство людей убило бы, только выдайся им такая возможность. И у нее с этим чудовищем было общее дело.

– Мы с тобой стоим на пороге гибели, подкидыш. Два изнуренных волка, два одиноких бродяги. Но у нас есть шанс это изменить. Поэтому я хочу, чтобы ты была самой собой. Будь хорошей богомолицей, излучай свет доброты человеческой. Мне надо, чтобы ты рассказала тем гаэлам внизу красивую сказку. Рассказала громко – любому, кто станет слушать.

– И если получится, – закончила за ним Этайн, – то, может, к волкам присоединится кто-то еще.

Глава 22

Когда день угас, Гримнир крадучись спустился с пика Каррай Ду. Его путь пролегал по заросшим сосной и тисами горным склонам, по тропам дублинских дровосеков и пустым лагерям, в которых когда-то меняли и торговали лучшее дерево на кили, доски, мачты и весла корабельные плотники данов. Лес сменился невспаханным полем, тропы дровосеков превратились в дороги, по которым легко проскачет конь или проедет повозка. Гримнир ускорился, остановившись лишь раз, чтобы осмотреть заросшие сорной травой стены сгоревшей усадьбы.

– Старая работа, – пробормотал он.

Этайн он услал в другую сторону, по более пологому склону – эта дорога выведет ее и проклятого ирландца прямо в тылы приближающегося к городу войска.

– Авангарду не попадайся, – учил он ее, сломав четыре тисовые ветки и связывая из них некое подобие носилок – Впереди идут молодые… им не терпится пролить кровь, прославиться. Высматривай плетущийся сзади сброд, ищи ваших клятых священников. Судя по виду, этого скоро отпевать.

– Его зовут Бран, – твердо произнесла она. – Бран из рода И Гаррхонов.

– Мне насрать, как его зовут, главное, чтобы ты рассказала им красивую сказку – и рассказала громко. Ты же хочешь, чтобы она дошла до их клятого короля.

– Почему так важно, чтобы об этом услышал король Бриан?

Гримнир отставил носилки, которые пытался привязать к одному из пони, прижавшему в ужасе уши к голове.

– Это важно. Если со мной что случится, помощь короля тебе не помешает, подкидыш.

Гримнир усмехнулся. Кто бы его видел! Поучал ее, словно какая-то толстомясая мамаша. Не хватало еще руки заламывать, трясясь, чтобы с ней ничего не случилось. Пф! Да плевать на нее. Его волновал только вергельд – расплата за пролитую кровь, которую он медленно и мучительно стребует у спрятавшегося в нору ублюдка Бьярки. Когда его кости рассечет клинок, со всеми клятвами и союзами будет покончено.

Поля сменились прибрежными лугами, с сочной высокой травой и фруктовыми садами; после дождей полноводная река разделилась на два рукава: узкий – медленный и черный, и широкий – быстрый и зависящий от приливов. Там, где они соединялись, лежало глубокое черное озеро, открывавшее путь к морю, а над ним, на мысе, возвышались крепостные стены Дублина.

Гримнир пробрался через яблоневую рощицу в цвету и укрылся в не слишком надежной тени лежащей в руинах каменной церкви. Осмотрев оттуда городские укрепления, он счел их серьезным препятствием. Возведенные из камня, земли и древесины стены выглядели прочнее бадонских, за ними следили, а кроме того, было кому следить и с них. Черное озеро служило городской гаванью, и даже от церкви Гримнир видел в ней множество вытащенных на берег кораблей – их носы украшали фигуры драконов, по бокам были развешаны щиты; по берегу вдоль гавани тянулась еще одна стена частокола. Наскоро сосчитав мачты и прибавив к ним те, что покачивались сейчас над кристально-голубыми водами гавани, Гримнир получил примерно шестьдесят кораблей – две с лишним тысячи воинов.

Гримнир громко сплюнул, потер подбородок тыльной стороной ладони.

– А ублюдок хорошо устроился – как червяк в заду у мертвеца.

Он без опаски выбрался из укрытия и вернулся через яблоневую рощу на дорогу, идущую мимо Дублина. Подошел к заросшим берегам вялой речушки, черной от ила и торфа; несмотря на ее глубину, Гримниру удалось перейти ее вброд, хватаясь за висящие низко над водой ветки и упавший ствол. С пригорка на дальнем берегу было отлично видно обращенные к берегу ворота Дублина.

Как и стены, ворота выстроили на славу: окованное железом дерево, по бокам земляные укрепления с частоколом по верху. Они стояли открытыми, пропуская в город толпы беженцев с окрестных земель – крестьян-норманнов, вспугнутых с места приближением гаэлов. Длиннолицые мужчины брели вслед за волами, тянувшими повозки с их жалкими пожитками, женами и их скулящим отродьем, щенками, от крика которых Гримнир раздраженно стискивал зубы.

Он прикинул, получится ли проскользнуть в город вместе с беженцами. Проберусь внутрь, как какой-то тихий воришка… и что потом? Прирезать Бьярки ночью в его же постели? Или драться в открытую и надеяться, что его дружки не подоспеют раньше и не скормят меня воронам? Нет, как бы ни были крепки и надежны дублинские укрепления, Гримнир знал, что отыщет в них лазейку. Его волновало, как подкрасться к этой змее Бьярки незаметно – и, что еще труднее, убраться восвояси живым и невредимым, когда все будет кончено.

Добрую половину часа Гримнир сидел на корточках в высокой траве и смотрел на ворота. Ублюдок знает, что я близко, думал он. Конечно, знает. Даже если он не слышал воя ночных ведьм, когда я впервые ступил на этот клятый остров, ему рассказала его шлюха. Он знает… но не сбежит. Не в этот раз. Слишком много труда вложил мелкий тупица в эту затею – по его приказу маршируют войска, короли кланяются ему и пляшут под его дудку, даже клятые боги смотрят в его сторону. Ну и? Как мне к нему подобраться?.. Гримнир вдруг трижды быстро постучал себя ладонью по голове. Nár! Тупой ты мерзавец! Этого он и добивается! Чтобы я прорвался за эти проклятые стены! А там, куда бы я ни сунулся, меня прирежут его свиньи, лопни его желтая печенка!

Гримнир внезапно прищурился: его раздутые ноздри учуяли резкий запах дыма, который тут же перебила жуткая вонь горящей плоти. Он лучше других знал, о чем говорит этот запах. Приставив ко лбу грязную руку, Гримнир посмотрел на запад. За низкими холмами поднимались в небо два дымных столба; на башне неподалеку затрубили в рог, с треском и скрежетом начали медленно закрываться дублинские ворота. Оставшиеся на дороге беженцы подняли шум: они кричали, сыпали проклятиями и пытались протиснуться внутрь.

Воспользовавшись этой суматохой, Гримнир перебежал к новому укрытию, под кромку холма; трава здесь росла гуще, но вид на изрезанную колеями дорогу все равно открывался хороший. У него на глазах норманнские беженцы ссаживали жен и детей с медлительных быков и понукали их бежать. Старшие дети подхватывали на руки заходившихся от ужаса рыданиями младших, люди у ворот умоляли отставших поспешить, чтобы успеть попасть внутрь. Это удалось лишь горстке людей – прежде чем окованный железом засов на воротах опустился на свое место, с холодным безразличием вынося остальным смертный приговор. Оставшиеся на дороге заметались по ней зайцами. Отойдя от дублинских ворот на четверть мили, мужчины развернулись кругом и встали плечом к плечу со своими мрачными женами, ощетинились топорами и копьями. Вдали показался стремительно приближающийся ирландский авангард.

Всадники, огромное множество всадников – полудикие воющие гаэлы верхом на лохматых пони с копьями и маленькими круглыми щитами, послушные командам не больше, чем свора диких псов; ни один не подумал надеть шлем или хауберк. Все вместе они обрушились на неровный строй беженцев. И хотя этих мужчин и женщин ждала верная смерть, они все равно постояли за себя достойно. Их копья пронзили нескольких пони, а топоры напоили твердую землю славной ирландской кровью. Но долго они не продержались. Гримнир предостерегающе зашипел, когда всадники развернулись и зашли северянам со спины. Половина из них обернулись лицом к новой угрозе и за это получили копье в спину.

В мгновение ока неравный бой превратился в резню. Гримнир увидел, как смертельно раненный рыжебородый дан полоснул ножом по горлу стоявшую рядом с ним женщину; они оба, муж и жена, сползли на землю, и ураган ирландцев пронесся над ними. Всадники скакали меж повозок, насаживали на копья уносящих ноги беженцев, вылавливали детей, стараясь размозжить им головы, и тащили за собой найденных женщин, срывая с них одежду. Бойню сменило насилие.

Гримнир ожидал, что наблюдавшие за этим с дублинских стен суровые северяне что-то предпримут. Устроят дерзкую вылазку и вернут тела погибших, польют гаэлов дождем из стрел, дав отомстить их железным наконечникам, – хоть что-то. Но он не ожидал тишины. Гримнир презрительно скривил губы. Попахивало работенкой Бьярки – этого лицемерного трусливого ублюдка! Это он прятался за стенами, прятался за копьями этих северных шавок, почитавших его за того, кем он притворялся. Прямо как в Растаркалве.

– Так тому и быть!

Он мог сыграть в эту игру еще раз. Но Гримнир не собирался сторониться битв, как тогда – когда он решил позволить сыновьям Кровавой Секиры принять удар на себя. Нет, теперь он хотел направлять это копье сам. И это значило заключить союз с этим христовером, ирландским королем Брианом мак Кеннетигом. Это значило войти к нему в доверие с помощью Этайн…

Это значило терпеливо ждать. Гримнир недовольно сжал зубы. Ждать! Грязный слизняк был совсем близко, ближе, чем за последние пятьдесят лет, и его воротило от мысли сидеть сложа руки. Но все же этот полудурок был хитер, как змея, а он преодолел весь этот путь не для того, чтобы его истыкали стрелами, потому что ему не хватило ума все хорошенько обдумать.

Неподалеку фыркнула и шарахнулась в сторону учуявшая его лошадь. Гримнир тихо выругался; он знал, что, подобравшись так близко к полю боя, испытывает терпение Норн, этих переменчивых сучек, плетущих судьбы всех живущих. Сидевший на лошади ирландец – с густыми усами, заплетенными в три косы золотыми волосами и рябым лицом – похлопал животное по холке и ласково зашептал в его прижатые к голове уши. Взгляд инистых глаз скользнул по гребню низкого холма. Увиденное ему не понравилось, и всадник наморщил запачканный кровью лоб и резко вытянулся. Когда ирландец обернулся через плечо и свистнул остальным, привлекая их внимание, Гримнир сполз с вершины холма – его движения заглушил тихий шелест травы на ветру.

Глава 23

Кормак О’Руэрк свистнул приятелям из авангарда. Эти ребята, как и он сам, были родом из Коннахта, из омытых кровью Уи Руэрков, живущих на холмах и в низинах Лох-Гилл. Как и он сам, они принесли клятвы не этому трясущемуся от старости дураку, королю Бриану, а его свирепому сыну Мурроу – повелителю Дал Каш, более близкому им по духу. Пока папаша читал проповеди о вреде насилия и резни, сын дал Кормаку прямой приказ залить эту землю кровью паршивых захватчиков-северян. Заставить их пожалеть о том дне, когда они ступили на святую землю Эриу. Так Кормак и сделал. В этом его парням не было равных…

Всадники так рьяно обчищали трупы, что лишь несколько из них обратили внимание на свист О’Руэрка. Среди горстки тех, кто подъехал к нему, большинство были в летах, их кровь, в отличие от их молодых товарищей, не горячили плотские утехи.

– Вон там кто-то шныряет, – сказал О’Руэрк, дернув подбородком в сторону низкого холма и равнины за ним. – Не больно он на крестьянина похож. Чтоб мне в чертовы священники уйти, это лазутчик! Давайте, парни, нужно несколько человек – прижмем его. Прикончим этот сброд прежде, чем северяне спохватятся и оттеснят нас.

Пятеро его парней исчезли за гребнем холма, и Кормак О’Руэрк отвернулся; предводитель всадников Коннахта обратил внимание на мерцание вдали: это играли на кольчужных кольцах лучи солнца. Он заметил, что с укреплений дублинского замка за ними следит целая делегация. О’Руэрк ухмыльнулся, и его усы шевельнулись.

– Веселее, ребята! – крикнул он. – На нас вышел взглянуть сам их румяный королек! Малютка Шелкобород выполз из-под юбки своей сучки-матери!

Ирландский авангард дружно осыпал его насмешками и проклятиями; некоторые подъехали ближе к воротам, спешились и оголили белоснежные зады. Один из них дважды попытался перебросить через стену тело светловолосого ребенка. Когда он в третий раз склонился в седле, чтобы подхватить окровавленный труп, его череп насквозь прошила норманнская стрела. Он свалился в грязь; пони шарахнулся в сторону, встал на дыбы и понес – и тогда в его пыльный бок вонзилась вторая стрела.

Все еще посмеиваясь, О’Руэрк отвел всадников от дублинских стен.

Глава 24

Король Ситрик, облаченный в кольчугу и длинный зеленый плащ, подколотый на груди византийской фибулой, мерил шагами укрепления дублинского замка и смотрел на отступление ирландского авангарда. Бросал сердитые взгляды на убитых крестьян и поселенцев с запада Дублина, беженцев из преданной теперь огню деревни Килмейнема в трех милях от города – мужчин, женщин и детей, брошенных их королем, оставленных на растерзание у него под носом. Он пожертвовал честью и гордостью ради честолюбия проклятого Полудана. Король Дублина сжал зубы.

– Еще раз, – рыкнул он лейтенанту, а тот, в свою очередь, повернулся и подал знак примерно дюжине норманнских лучников, поджарых и жилистых, словно гончие псы. Они натянули тетивы своих тисовых луков и послали в воздух вторую дюжину стрел. Одно седло опустело, но полет остальных оказался слишком недолгим. Король выругался.

– Это бабская работа, Силкискегг, – сказал кто-то за спиной у Ситрика. Тот напрягся и, обернувшись, сердито посмотрел на поднявшегося к нему мужчину. Его дядя… Тонкокожий, слабый Маэл Морда в компании прибывших недавно на драккарах вождей: Сигурда, ярла Оркнейских островов, похожего на медведя великана с густой бородой, бьющегося под вороньим знаменем Одина; и его противоположности, Бродира с Мэна – тощего и дикого, словно бешеный волк. Если скальды не врали, Бродир читал руны и был искусен в битвах. Секиру в его руках выковали сами гномы, и этот же злокозненный народец вплел в серебряную сеть его кольчужного хауберка защитные чары.

– Бабская работа, – повторил он. – Чего мы ждем? Пошлем наших разбойников и перережем ирландских псов, скребущихся в твои двери!

– Да, – звучным басом отозвался Сигурд. – Я сюда с Оркнейских островов приехал не бороду гладить с такими, как ты. Отдай приказ, и мы еще до появления луны разобьем их и приведем к тебе в цепях этого христовера мак Кеннетига.

Маэл Морда фыркнул.

– Если эта работенка так проста, то зачем нам здесь вы, деревенщины?

– Деревенщины, значит? – пошел на него Сигурд, сжав кулаки; он сделал два шага к побледневшему королю Лейнстера, но тут ему на плечо легла рука его соратника. Ни один из них не заметил кривой тени Бьярки Полудана, скрывавшегося в тенях позади них.

– Потому что у тебя нет людей, Пустой король, – сказал Бродир, не потрудившись скрыть насмешку. – Ни людей, ни земли, ни короны – не считая этой бесполезной побрякушки у тебя на голове.

– За меня сражаются люди Лейнстера! – Маэл Морда выпрямился во весь рост, надеясь получить поддержку среди своих вождей.

По укреплениям пронесся эхом гулкий смех Сигурда.

– Люди? – повторил он вскоре, утерев слезы веселья. – Эти тявкающие шавки? Они сражаются не за тебя, полудурок! Они сражаются потому, что эти псы, – он кивнул лохматой головой на горящий Килмейнем, – нассали им на порог!

Обычно неулыбчивый Бродир ухмыльнулся, невесело и жестоко.

– Довольно! – зарычал Ситрик. – Золото, земли, честь… какая разница? Мы все здесь ради одного, и все пляшем под одну дудку!

Король Дублина метнул злой взгляд на молчаливого Полудана.

– Это так, – согласился Бродир. – И настало время ей протрубить наступление, Силкискегг! Сеть судьбы сплетена, и валькирии уже несутся сюда в сумерках Севера! Дуй в рог, добавь его звуки к их грохоту – и мы возвестим гаэлам их погибель!

В словах Бродира таилась магия, и Ситрик не остался к ней равнодушен. Король Дублина почувствовал, как закипает кровь; он уже был готов издать боевой клич и призвать северных наемников вместе ринуться по залитому кровью пути Славы и Смерти. Но вкрадчивый голос Бьярки потушил чары Бродира, как человек тушит пламя свечи.

– Ты их видел? – спросил он. Когда он направился к вождям, король Дублина понял, что его хромота, его сутулые плечи и болезненный вид заметнее обычного. Бьярки играл роль – роль уродливого годи, пожертвовавшего здоровьем ради мудрости. Ситрик рассмеялся бы, не отразись при виде вышедшего из теней Полудана на лицах Сигурда и Бродира страх. – Ты их видел, могучий Бродир? Узрел своим смертным взором валькирий? Нет? – Бьярки скривился, даже при свете дня к нему будто липла тьма. Горящими, как уголья, глазами он смерил взглядом сначала ярла Оркнейских островов, затем вождя разбойников Мэна. – А я видел! Я видел двенадцать дочерей Одина, ужасающих и прекрасных, с горящими загробным светом взглядами и сердцами, холодными, как точильные камни. Говоришь, сеть судьбы сплетена? А я говорю тебе, Бродир с Мэна, что норны еще ткут ткань этой бури мечей на кровавом станке! Они явились мне: вместо грузил у них отрубленные головы, вместо нитей жилы, а вместо утока – кишки; билом служит им зазубренный меч, а челноком – шипастая стрела! Знамения ясны: мечи норн останутся сегодня в ножнах, копья – в земле, а топоры – за поясом! Можете пренебречь этими знаками – но на свой страх!

– И как долго? – спросил Сигурд. – Как долго нам еще ждать?

Ситрик покосился на погрузившегося в молчание Бьярки.

– Жрецы вновь прочтут знамения на закате, – сказал король Дублина. – Мы узнаем волю богов…

– Через два дня, – вдруг прервал его Бьярки. – Мак Кеннетинг сдохнет в день, когда эти жалкие христоверы отпразднуют распятие их бога на кресте. Такова воля Одина.

Бродир вновь торжествующе улыбнулся.

– Страстная пятница, – резко кивнул он. – Подходит.

– Да, – рыкнул Сигурд и он поскреб заросшую щеку. – Но выйдет ли ублюдок на бой в священный день?

– Ни за что, – подал голос забытый Маэл Морда. – Грешно в такой день проливать кровь. Старый дурак откажется от битвы.

– Значит, заставим его согласиться, – ответил Ситрик, выпрямившись в полный рост; капитаны драккаров одобрительно кивнули. Даже Бьярки замолк, предпочтя наблюдать. – Мак Кеннетигу решать, обнажать ли меч, пусть это останется между ним и его богом. Но мы обнажим, братья мои. Мы напоим землю красной мочой, которую гаэлы зовут кровью, и неважно, станут они биться или нет!

– Тогда молись, Силкискегг, – ответил Сигурд, подмигнув. – Молись, чтобы тебе хватило медовухи! Моих парней терзает жажда, а эти мэнские ублюдки пьют эль, как рыбы – воду!

Они рассмеялись вместе с Ситриком.

– Дядя покажет вам, где я храню бочки и бутылки, он хорошо знаком с этой частью замка.

Зайдясь смехом, Сигурд навалился на Маэл Морду, обняв рукой за шею, и, прежде чем тот успел вообразить, утащил его прочь, словно закадычного собутыльника; Бьярки и Бродир пошли следом плечом к плечу. Через мгновение король Дублина снова стоял на укреплениях своего замка в одиночестве и смотрел на оставленные врагом разрушения.

Вскоре он почувствовал рядом с собой мать. Кормлада куталась в плащ с капюшоном и была мрачна, как ее фамильяры-вороны.

– Слышала? – спросил король.

Кормлада кивнула.

– Он зашел слишком далеко, – тихо произнес Ситрик. – Мои люди ждут его приказов, будто я хожу под своим клятым дядей – будто я пустое место и ношу чужую корону, – он вздохнул. – Эти смерти на моей совести. Они пришли ко мне в поисках защиты, и вот чем я отплатил за их верность? Надо было сесть на коня и разбить их авангард, но он приказал мне остановиться и закрыл ворота. Он приказал мне! – процедил Ситрик сквозь зубы и глубоко задышал, пытаясь унять свои чувства. – Я сын Олафа Кварана, а не игрушка какого-то чудовища!

– Терпение, сын мой, – ответила она. – Усмири гнев и играй свою роль. Это я позволила ему проникнуть в наши ряды, и мне изгонять его прочь в ту бездну, которая его породила.

Ситрик отвернулся.

– Что бы за игру ты ни вела, матушка, поспеши. Времени почти не осталось.

Король Дублина сошел с крепостных стен, оставив Кормладу в одиночестве. Что-то привлекло ее внимание, она взглянула вверх, на темное пятнышко, купающееся в потоках воздуха над раскинувшейся внизу косой равниной. Это был Круах – он взмыл еще выше в голубое позолоченное небо и искал, выслеживал чудовище, которое она встретила на вершине Каррай Ду, чтобы передать ее послание. Ее прекрасное в своей простоте решение проблемы зажившегося на свете Полудана.

Лишь чудовищу под силу убить чудовище.

Глава 25

Гримнир без труда ускользнул от посланных за ним ирландским вождем следопытов. Да любой сопливый щенок каунар, у которого еще молоко на губах не обсохло, мог обвести вокруг пальца этих деревенщин, настолько они были ленивы и беспомощны в слежке. Он хотел было немного развлечься, погонять их до изнеможения и прикончить одного за другим, но передумал. Он планировал заключить союз с ирландским королем, а это значило заслужить его доверие. А какой дурак ему поверит, если пойдет слух, что смуглый клыкастый демон устроил его людям засаду в лесу?

Так что Гримнир дал им уйти, пока искушение не стало слишком велико. К закату он по собственным следам вернулся к растрескавшимся останкам сгоревшей усадьбы. Сквозь неровные просветы в облаках пробивалось глубокого синего цвета небо, горевшее на западном горизонте рыжим огнем. Таким же, как пышущее жаром сердце кузнечного горна.

– Красное небо, – пробормотал Гримнир, стараясь припомнить один из виршей, которыми сыпал Гифр. Он уже хотел присесть здесь, среди ежевики на усыпанной камнями земле, но тут послышался мрачный крик ворона, от которого встали дыбом волосы на загривке. Зашелестели огромные крылья. Гримнир вспомнил о слугах ведьмы и резко припал к земле; он обернулся на звук и вытащил сакс, увидев, как древний ворон садится на вершину замшелого камня, когда-то бывшего в усадьбе очагом.

Какое-то время эти двое пристально вглядывались друг в друга – немигающий взгляд угольно-черных блестящих глаз ворона против взгляда прищуренных, горящих, будто восходящее солнце, глаз Гримнира. Наконец он медленно выпрямился.

– Чего тебе, старая ворона? Этот одноглазый сучий сын прислал тебя меня мучить?

И Гримнир ничуть не удивился, когда гигантская птица ответила ему резким карканьем, подобающим его роду:

Мудр осторожный,что ищет речей.Так пусть же забудутсясмертные распри.В замке высоком,что над озером Черным,дочь королейищет совета.

Гримнир фыркнул.

– Дочь королей, да? Ты про шлюшку Полудана?

Дочь королейищет совета.

– Неужели? – он покосился на птицу. Ворон не махал крыльями и не щипал перья, как делали его младшие сородичи, а сидел неподвижно – окутанный тихой торжественностью, словно дорогим плащом. Это создание было фамильяром, верным слугой, и воняло первородной магией, о которой давно успели позабыть. – Зачем?

Запуталась ледив сетях недруга,но зол ненавистногобудет удел;Мудрость разделитс сыном волка Гримниромродичем славнымубийцы Гренделя.

Гримнир чуял подвох. Она хотела сделать из него ручного зверька, а тот белокожий, которого он прикончил, был ей дорог, в этом он не сомневался; зачем же встречаться с его убийцей, как не для мести? Но, может быть, ему и удастся извлечь из этого выгоду. Ему нужно было узнать, что замышляет Полудан, выяснить, что на уме у этого клятого мелкого тупицы. Чтобы обернуть это в свою пользу. А кто надежнее воткнет ему нож в спину, как не его жалкая потаскушка?

– Передай ей: в полночь. У Черного камня. И скажи, чтоб пришла одна.

Туда и придетпо собственной воле,но чем поклянешься,что обратно отпустишь?

– Ничем не поклянусь! – расхохотался Гримнир. – Она разве давала мне клятву, а, птаха? То-то… не давала! Если она не способна уберечь свою шкуру, то на что она нужна? Скажи своей дочери королей, чтобы пришла в полночь к камню, если хочет договориться!

Ни проронив ни слова больше, ворон взмахнул сильными крыльями и взмыл в ночное небо, снова оставив Гримнира одного. Он обернулся и посмотрел на стены Дублина, на мерцавшие с укреплений и земляных валов факелы и крыши цвета крови; он усмехнулся. Сучка была храбра, в этом ей не откажешь. На переговоры его зовет? Для этого нужно иметь яйца покрепче, чем у многих мужчин. Но не врет ли она? В этом Гримнир был готов ей и отказать. Сучке Полудана-то.

Гримнир углубился в темнеющий лес и поднялся на вершину Каррай Ду. Здесь, в тени Черного камня, он расставит силки на Дублинскую ведьму…

Глава 26

Ирландское войско встало лагерем в Килмейнхеме, где еще дымилась на крышах солома, а от камней шло тепло сотни пожаров, бушевавших после набега. И из ее пепла тотчас же восстала, словно сказочный феникс, другая деревня, больше и гораздо пестрее прежней. На кривых улочках поставили палатки; некоторые – просто растянутые над тремя кольями плащи, а другие – роскошные шатры из вышитой сарацинским узором разноцветной ткани, привезенной с загадочного Востока, купленной на рынке в Хлимреке или самом Дублине.

Хоть все они и собрались под общим знаменем, каждый ставил палатку рядом с братьями по крови и клану; в центре таких тканевых кварталов горело пламя костров. Быстро отужинав вместе со своими солдатами и назначив в неверном свете пламени караульных, вожди и капитаны поплелись по длинному склону к облюбовавшему разрушенный монастырь Бриану мак Кеннетигу – на поклон к верховному королю Эриу.

Внутренний двор освещали факелы. Триста лет монастырь нес свою вахту, наблюдая с гребня горы за бурными водами реки Лиффи, и эти столетия не прошли для него даром. Почерневшие от давнего пожара камни густо поросли мхом; лишенный крыши, открытый всем ветрам монастырь – названный в честь Святого Майнэнна – миновала незавидная участь насеста для птичьих стай или коровьего пастбища: сквозь его растрескавшуюся брусчатку смогли пробиться лишь пучки сорняков. Вместо этого его стены превратились в мозаику из выведенных язычниками рун, пиктограмм и похабных рисунков.

Снаружи, сидя под навесом из добротной ткани, вершил правосудие король Бриан. Хотя ему уже минуло семьдесят, а его волосы и борода посеребрило время, Бриан все равно внушал страх: тень прожитых лет не погасила горящее в глазах опасное пламя и не сломила сталь, звучащую в его речах. Он слушал отчеты своих капитанов из Мюнстера и Коннахта, к которым пришли на подмогу боевые отряды галлогласов из Альбы, что за Ирландским морем, и облаченные в кольчуги даны Хлимрека, недавно обращенные в христианство. Возглавлял совет его старший сын и наследник, Мурроу мак Бриан. Как и отец, он внушал страх – поджарый и крепкий, с серебром в черных волосах и боевыми отметинами на суровом лице. Под накинутым на плечи плащом скрывалась кольчуга, выкованная в традициях королевства Дал Каш.

– Я отдал приказ, Мурроу, – сказал Бриан. – Кто его ослушался? На чьи плечи легло бремя вести за собой авангард?

Принц обернулся и кивнул на стоявшего среди капитанов Коннахта Кормака О’Руэрка.

– Эта честь выпала мне, сир, – выступил вперед Кормак. По счастью, ни движения, ни выражение лица не выдавали его волнения. – Я вел Уи Руэрков из Лох-Гилла впереди основного войска. И это мы прогнали захватчиков с этой земли.

– Это мой сын не смог донести до тебя мое пожелание?

О’Руэрк покосился на Мурроу, почерневшего от злости.

– Именем Господа, отвечай!

– Нет, сир.

– Тогда скажи мне, керн: по какому праву ты решил, что можешь идти против воли своего короля? – зарычал Бриан. Назвав его «керном», именем простого воина, он унизил достоинство О’Руэрка в глазах других капитанов; услышав это оскорбление, тот залился краской. – Я спускаю вам грабеж, раз уж все, чем владеют эти иноземцы, было отнято у нашего народа, – но я не терплю бойни…

– Вините чертовых данов! – огрызнулся О’Руэрк. – Да, вините их за то, что не ушли с дороги! Вините за то, что вцепились в свои жалкие пожитки! И если вам нужно найти виноватых, сир, то возложите вину на тех, кто этого заслуживает: прямо на головы этим грязным свиньям, которые не на жизнь, а на смерть сражались за землю, что им не принадлежит, и померли все до единого!

Повисшую тишину заполнила угроза расправы. Мурроу сжал покрытые рубцами ладони в кулаки, готовый задушить присягнувшего ему капитана. Но не сдвинулся с места. Как и никто другой, кроме короля. Скрипнул трон – Бриан мак Кеннетиг медленно подался вперед и прожег О’Руэрка взглядом, способным плавить железо.

– А что насчет детей? – спросил он тихо. – Дети сражались так же яростно, как родители? Запомни, Кормак, сын Эйрта из рода Уи Руэрков, когда сломаются копья и наедятся вороны, ты предстанешь передо мной и ответишь за свои преступления, а если нам обоим суждено пасть от датского топора, то мы вместе станем перед самим Сыном человеческим! А теперь убирайся с глаз моих!

Сжимая зубы и кипя от злости, О’Руэрк небрежно поклонился королю, метнул недобрый взгляд на Мурроу и бесшумно ушел с совета. За его спиной слышались шепотки.

– Все вы, слушайте меня внимательно, – встал на ноги Бриан. Снова воцарилось молчание. – Это войско мое. Оно сражается от моего имени и подчиняется моей власти. А моя власть, – голос короля загремел громом, – моя власть дана мне самим Всевышним! И когда Дублин падет – а он падет! – никто не станет судачить, что король Бриан ведет себя по-христиански, лишь когда ему это выгодно! Родня или нет, но вы будете сдерживать себя и своих людей – или станете мне врагами! А теперь идите. Отдыхайте и готовьтесь к завтрашнему дню.

Вожди и капитаны по очереди кланялись и уходили со двора монастыря, пока там не остались только Мурроу и король. Сын отогнал слугу, поспешившего к его отцу; вместо этого он сам подал Бриану руку, чтобы тот мог опереться. Король устал. За последние несколько недель все чаще давал знать о себе его возраст, и с каждым днем прятать от врагов его немощь становилось все труднее.

Увидев, что сын хмурит покрытый рубцами лоб, Бриан улыбнулся и похлопал покрытой старческими пятнами рукой по поддерживавшей его руке.

– Чего нос повесил, мальчик? Я пока не умер. Хоть и считаю, что эта битва станет для меня последней.

– И что потом? Передашь мне корону и отправишься греться на солнце в Кинкоре? – Мурроу фыркнул, представив себе отца в праздности. – Нет, старик, в тебе еще остался былой пыл.

Отец и сын рука об руку медленно пошли через залитый лунным светом внутренний дворик к палатке Бриана. Простой шатер, подходящий старику своей незамысловатой строгостью; раньше он накрывал четырехколесную телегу, в которой Святой Фланнан привез из Рима вырезанный Святым Петром из голгофского камня крест Кинкоры – подарок Эриу за ее веру. За ней следили четыре юных монаха, день и ночь молившие Всевышнего о благословении, пока сыновья Томонда сидели вокруг и точили ужасные секиры Дал Каш.

С помощью Мурроу Бриан встал на колени и поцеловал основание креста, прежде чем зайти в королевский шатер. Войдя, его сын вздрогнул от душного тепла и плесневелой старческой вони, которую едва скрывали пахнувшие ладаном струйки дыма. На срединном шесте шатра мигала лампа, под ним дымилась жаровня. Король отпустил руку Мурроу, шаркая ногами, подошел к лежанке и опустился на нее с отчетливым стоном.

Принц огляделся. Кроме лежанки он увидел в шатре стойку для королевского плаща и короны, для его топора, с которым он когда-то сражался в боевом отряде, для его ярко окрашенного щита и для меча, символа его власти; на спинке лежанки висела белая медвежья шкура – Мурроу узнал в ней подарок вождя Хлимрекских данов, – а на подставке в голове лежанки почивало открытое Евангелие из монастыря в Айоне: его кожаный с позолотой переплет был единственным предметом роскоши в по-спартански строгих покоях отца.

– Где же в канун битвы Малахия? – спросил Бриан. – Люди Мита не ответили на мой призыв.

– Он встал лагерем на западе от нас, в низине Долкана. Старый змей говорит, что не доверяет тебе, но я готов поспорить, что он сговорился с северянами и думает тебя предать.

– Он считает, что с ним поступили дурно, – ответил Бриан. Он оперся на служивший подушкой скатанный в рулон плащ на подлокотнике. – И не зря. Я занял его трон и взял в жены его Кормладу – хоть это и выставляет дураком меня. На его месте я бы тоже мне не доверял. Не суди его раньше срока, сын мой. Предложи завтра Малахии перейти Лиффи и очистить земли к северу от Дублина. И сам отправляйся с ним. Если повезет, щенок Ситрик и его безбожник дядя увидят горящие поместья богатого Хоута и это выманит их за городские стены. Однако… – Бриан посмотрел на сына не терпящим возражения взглядом, – этот кровожадный негодяй О’Руэрк останется в лагере. Пусть смотрит за Дублинской дорогой.

Мурроу поджал губы.

– Не будь с ним так суров, отец. Может, он и ослушался тебя, но моим желаниям он подчиняется беспрекословно.

Старый король вздохнул – и это поразило Мурроу в самое сердце; хотя принц был в расцвете сил и прекрасно владел мечом и секирой, он отчаянно не любил огорчать своего повелителя.

– Так я и думал. Видел, как вы переглянулись, – Бриан жестом пригласил сына сесть. – Зачем тебе это, мальчик? Почему ты предаешь наш народ страданиям и адскому огню? Мы же не чудовища.

– В прошлом году, – тихо сказал Мурроу, – я сошелся в схватке с воином – я сказал, с воином, но он был всего на несколько лет старше, чем твой внук Турлоу. Это было на берегу реки Слейни, в Лейнстере, когда боевой отряд данов пытался помешать нам грабить их земли. И этот парнишка знал мое имя. Он произнес его трижды. Я не мог не ответить на вызов, – Мурроу потер щеку, осознав вдруг, что устал от душного тепла королевского шатра. – Он сказал, что много лет назад я убил его отца, что он рос, надеясь мне отомстить. И он попытался, – принц опустил взгляд на свои покрытые шрамами руки. – Моя секира прошла сквозь него, как нож сквозь масло. Но я еще несколько долгих недель гадал, рос ли щенок сам по себе – или в каком-нибудь вонючем длинном доме. И не было ли у этого щенка сучки-матери, которая вырастила его на сказке о мести Черному Мурроу из Кинкоры.

Мы пожинаем то, что посеяли, отец. И я засеял в сердцах сотен датских ублюдков жажду крови, моей или моего сына. Я не желаю Турлоу такой участи. Пусть он растет с Библией в руках, пусть собирает урожай с полей и умрет в постели, когда станет еще старше твоего. Вот о чем я мечтаю. И чтобы эта мечта сбылась, я должен собрать свой урожай – а после засеять это поле солью. Чтобы положить этому конец, должны сдохнуть все датские воины… и все их жены, сыновья и дочери.

Король взглянул на Мурроу безо всякой злости, но с огромной печалью.

– Храни тебя Всевышний, сынок, но и я когда-то думал так же. Считал, что мечом обеспечу долгую мирную жизнь всем своим сыновьям. Но, увы, мир устроен не так. Кровь порождает кровь; за бойней следует еще одна бойня. И лишь в прощении можно обрести мир.

– Если нам нужно просто простить своих врагов, то почему мы стоим лагерем в трех милях от Дублинских стен? Зачем вообще грозить войной, отец, если от того, чтобы бросить оружие и вкушать первые весенние фрукты, нас отделяют только извинения Маэл Морды?

В серых глазах Бриана зажегся тусклый огонек.

– Не глупи, мальчик. Я растил тебя не дурака валять. Ты не хуже меня знаешь разницу между справедливой и несправедливой войной. Мечом мы поддерживаем порядок, а не мир. А чтобы царил Порядок, нужно наказывать тех, кто его нарушает. Я простил бы Маэл Морде измену, попроси он об этом. Но Порядок все равно требует его покарать.

Когда режут людей, это оскорбляет Порядок, сын мой. А когда режут невинных, это оскорбление самому Богу. И потому О’Руэрк должен понести наказание.

Мурроу поднялся и накинул на плечи отца медвежью шкуру.

– Тогда суди нас обоих. И прости меня, отец.

Бриан перехватил его руку и поцеловал ее.

– Моли о прощении Всевышнего, сын мой, и помни об этом дне, когда наденешь корону.

Мурроу кивнул и вышел из шатра. Бриан смотрел ему вслед; усталость, разбившая его тело, тяжелым камнем опустилась и на душу.

Глава 27

Когда Этайн вышла наконец из леса к юго-западу от ирландского лагеря, она с облегчением вздохнула. Она до смерти устала и стерла ноги; ее тело покрывали царапины. Пропитавшиеся потом медные волосы липли к голове. Сведенные судорогой пальцы цеплялись за узду пони, который, несмотря на облегчение ноши, тяжело ступал рядом с опущенной головой. Бран неподвижно лежал на носилках спиной вверх; последний раз, когда Этайн проверяла, сребробородый ирландец еще цеплялся за жизнь, а его бледный лоб вспотел и горел от жара.

За ирландским войском тянулись отстающие – пестрая толпа торговцев провизией и шлюх, мародеров и купцов. Рядом тащились телеги: в одних позвякивал товар, а пустые пасти других с нетерпением ждали собранных с поля боя тел; на множестве телег ехали целые семьи, вороны-падальщики в человеческом обличье и бродяги без крыши над головой, слетевшиеся на возможные военные трофеи. И все они стекались ко второму лагерю, стоявшему в тени лагеря короля Бриана, словно плесень, разрастаясь на стерни полей, принадлежащих раньше северным поселенцам Килмейнема. Этайн влилась в этот людской поток без малейшего труда, словно они знали, что ее место среди них.

На краю этого стихийного рынка Этайн остановилась и пропустила вперед груженную бочками телегу. Хотя час был уже поздний, вокруг стояла давка, в новоиспеченном городе идущих за войском людей кипела жизнь. Она слышала обрывки песен и музыки; торговцы раскладывали свои скудные товары, звенящими от отчаяния голосами зазывая покупателей; купцы охотились за такими же, как она, хватали ее за край изорванного плаща, пытаясь привлечь к себе внимание, заставить ее взглянуть на плетеные корзины, полные бесполезного хлама, на черствое печенье и жухлые овощи, найденные по пути, на сгорбленных рабов, которых предлагали купить на час. Этайн отмахивалась от надоедливых прикосновений и не обращала внимания на пустую болтовню.

– Лекарь, – повторяла она раз за разом, бродя по залитому светом факелов рынку. – Мне нужен лекарь!

Она уже теряла терпение, когда из толпы показалась и преградила ей путь мужская фигура – судя по виду, дан, крепкий и седой, с окладистой бородой до самой груди; кажется, безоружный, в простой белой тунике под темно-серым плащом и штанах с крагами. Он смерил Этайн взглядом бледно-голубых глаз.

– Этот народ, сестренка, – сказал он низко, но мягко, – этот народ лекарей в глаза не видал.

– Но есть же здесь кто-то, кто лечит раны? Может быть, знахарка? – спросила Этайн.

– Дай-ка взглянуть, – дан подошел ближе и опустился на корточки у носилок. Когда заскорузлые пальцы осторожно коснулись раны, Бран высоко застонал. Мужчина нахмурился и, склонившись, понюхал ее. Он помрачнел, выпрямился и встал. – Ему нужен будет священник, сестренка. Причем скоро. Идем, – он указал рукой на стоявшую неподалеку палатку с откидным полотнищем. Трое одинаково просто одетых данов раздавали опоздавшим хлеб, чаши с разбавленным вином и деревянные миски с жидкой похлебкой. – Я пошлю кого-нибудь за священником.

– Кто ты такой?

Дан скромно улыбнулся.

– Рагналл из Корка. Вот, выпей вина.

Этайн приняла чашу с благодарностью, и, осушив, вернула молчаливому дану. К ее удивлению, тот снова ее наполнил и протянул назад.

– Как твое имя, сестренка?

– Прости, – она шлепнула чумазой рукой ко лбу. – Я Этайн – когда-то из Уэссекса. А мой несчастный друг – Бран из И Гаррхонов, он и его товарищи шли через горы, чтобы присоединиться к войску короля Бриана.

Рагнал указал на других данов.

– Этайн из Уэссекса, эти люди позаботятся о твоем друге. Прошу, присядь, отдохни. Скоро придет священник.

– А вы… монахи?

Рагнал рассмеялся.

– Нет, сестренка. Когда-то мы были рабами, но король Бриан нас освободил. И мы поклялись Белому Христу, что окажем гаэлам ту же поддержку, какую оказал нам король.

– Но я не из гаэлов.

– Какая разница, – пожал плечами Рагнал. – Тебе ведь нужна помощь?

Этайн кивнула.

– Благодарю тебя.

Рагнал присел рядом с ней на очищенную солью деревянную скамью.

– Что случилось с твоим другом? Никогда не видел, чтобы стрела так глубоко входила в тело. Говоришь, он путешествовал с товарищами?

Этайн подняла глаза от чаши с вином; и, вздрогнув, почувствовала на себе руку Провидения, подталкивающую сыграть роль свидетеля. Она выдохнула. Я светоч Божий.

– Это долгая история, добрый Рагнал, и к концу ты, возможно, сочтешь меня сумасшедшей…

Глава 28

Когда пробило полночь, над залитой лунным светом вершиной Каррай Ду закружили в вихре оглушительно кричащие птицы – они пронзительно чирикали и коротко каркали, орали и трещали. Они заметались над голым камнем, поблескивая мерцающими под луной клювами и когтями; и исчезли так же быстро, как появились… оставив вместо себя закутанную в плащ с капюшоном Кормладу.

Дублинская ведьма неподвижно застыла у обрыва, в одном шаге от пропасти в ужасную тысячу футов глубиной. Перед ней стояла Скала Бруль. Черная и испещренная рунами, она могла бы быть и обращенным в камень великаном: ее очертания напоминали человеческие, а на месте глаз темнели зловещие углубления. С незапамятных времен она стояла на посту, охраняя берега Эриу, так долго, что имя Бруль стерлось из памяти гаэлов и приобрело ореол мифа – одни говорили, что это кенотаф бога, оставшийся с тех пор, когда великий катаклизм положил конец Старой эпохе; другие думали, что это пирамида в честь великого короля из племени круитни, Народа камней. Однако даже Туат не знали, откуда она взялась на самом деле.

Скрываясь под тканью капюшона, она пристально обвела взглядом кривые тисы на склоне горы. Если ее враг здесь и был, она его не видела. Кормлада медленно спустилась ближе к Скале. Чары Туат покинули это место. Улетучились со смертью Нехтана; она была уверена, что уже через несколько декад зловещая вершина Каррай Ду раскрошится и осыплется вниз по горному склону.

Кормлада побродила вокруг Скалы, высматривая, то и дело замирая и вслушиваясь в дыхание ночи. Ничего. Она не чувствовала на себе взгляда, не слышала ни одного звука, который рассказал бы о рыщущем неподалеку фоморе. Какая-то уловка? Попытка продемонстрировать власть? Описав полный круг, она подумала, что чудище могло не найти дорогу в курган под великим камнем. Ведь волшебные ступени, ведущие в укрытие Нехтана, должно быть, исчезли с его смертью. Кормлада обернулась, уже сложив губы, чтобы свистом призвать к себе Круаха…

…и замерла. Она увидела его, притаившегося в сердце лунной тени у подножия Скалы – он сидел на корточках, опустив обезьяньи руки на широко разведенные колени; из-под завесы жестких волос блестели, будто раскаленные угли, красные глаза.

– Шлюха Полудана, – произнесла с усмешкой тварь. Низкий злобный голос пробирал до нутра и будил в Кормладе глубинный страх, подобного которому она не испытывала никогда в жизни. – Я наблюдал за тобой с того момента, как эти жалкие птицы высрали тебя на скалу. Ты, наверное, меня заметила? Нет? А, жаль, – он раздул ноздри, втягивая воздух. – Ты провоняла им.

– Я пришла сюда как раз из-за Бьярки, – взяв себя в руки, ответила она. – У нас с тобой общая цель: мы оба желаем этому ублюдку смерти. В какой-то мере это делает нас союзниками.

Гримнир приподнял бровь.

– Ах вот как! Не хочешь больше раздвигать перед ним ноги, да? Решила вместо этого взглянуть, как он повиснет в петле, которую сам себе сплел?

– Я хочу, чтобы этот трусливый сынок датской шлюшки сдох – даже если для этого мне придется самой взять в руки кинжал!

Гримнир подобрался, напрягся; прежде, чем она сдвинулась с места – прежде, чем успела хотя бы отшатнуться от него – чудище поднялось и оказалась от нее на расстоянии вытянутой руки. Пальцы с черными ногтями сжали ей подбородок. Второй рукой Гримнир сбросил с нее капюшон и повернул ее лицо к серебристым лучам луны. В тусклом свете стало видно потемневшие следы ударов на ее щеке и распухшую нижнюю губу. Их взгляды встретились; она в полной мере ощутила его дикость, жажду крови – и не отвела глаз. Он хрипло хмыкнул.