— Оно верно — кивнул Матвей и сгреб их «долю» с трофеев — Спасибо, Охотник. Знаешь… мы уж думали все… пропал молодой. Сожрали его. Монахи молились сутками.
Если она видит во мне потенциал – если она готова меня защищать, – значит, шанс, что я смогу заставить ее увидеть во мне человека, есть.
— Спасибо — глянул я на Тихона Первого.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
— Как ты там выжил? — жадно спросил Федорович — Как не помер в холодрыге?
Спиртных напитков не потребляю. Слушайте меня, мистер Филип. Будьте осторожнее. Сто пятый — очень нехорошо. Сто седьмой — тоже очень нехорошо.
Нас считают здесь скотом. Товаром, который нужно довести до совершенства, а затем продать тому, кто больше заплатит. Однако чем чаще она будет видеть во мне что-то, кроме этикетки с ценой, тем больше будет смягчаться. Это ослабит ее бдительность. Она может сболтнуть что-нибудь важное или предоставить такие привилегии, которые помогут мне сбежать.
— Выжил — пожал я плечами.
— И все в сугробах… — покачал головой Матвей — Это же дело мерзлое…
ФИЛИП
Мысли вихрем проносятся в голове, перебирая всевозможные варианты, которые могут произойти. Я знаю, что уже не избавлюсь от ужасов, которые неизменно сопровождают торговлю людьми, но, возможно, смогу спастись, сбежав отсюда.
— Кто сказал, что только в сугробах? Были места и потеплее — улыбнулся я и, не дожидаясь неминуемых расспросов, решительно поднялся — Я спать. Извините, мужики. Все остальное — потом. Спать…
Спасибо. Я знаю. Только сто седьмой уже ускользнул от меня. Ему дали уйти.
Мои слова «были места и потеплее» услышали не только собеседники. Их уловили и сидящие за соседними столиками изнывающие от любопытства старики. Вскоре эта тема станет одной из главных в обсуждении, уверен в этом. Многие зададутся вопросом — где же это Охотник в тепле вне Бункера ночевал? И неминуемо начнут придумывать всякое. А это именно то, чего я и добивался. И пусть эти разговоры поскорее дотянутся шепотком до Замка…
Сидни понимает это, и, возможно, ее это не устраивает. Перекос в шансах налицо, и другие девушки тоже могут начать чувствовать подобное.
Я своим словам изменять не собирался. Хотите мясо регулярно? Тогда будьте добры вручить мне ружье и запас патронов.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
Возвращаться в Центр я не стал. С Шерифом поболтать не удалось. Считай мимо проскочил, когда в душ топал. Задержался на пару минут, ответил на пару жадных вопросов, успокоил друга. И ушел смывать с себя сальную грязь. Сейчас же идти туда не хотел — уверен, что спокойно нам поговорить не дадут.
Сто четырнадцатый — просто дурак.
– Мы все покинем этот дом, – напоминаю я ей. – Скоро нас продадут тем, кто больше заплатит, и тогда то, как ко мне относится Франческа, уже не будет иметь значения.
Вскинув взгляд, увидел замершую на вершине лестницы инвалидную коляску. Скользнув безразличным взглядом по женской фигурке и стоящему рядом глуповато улыбающемуся молодому парню, подошел к лестнице и начал взбираться под потолок. На Милену и ее сопровожатого больше не взглянул. А когда поднялся и шагал по мостику — их уже не было.
– Будет, – возражает она. – Я хочу остаться, но она не позволит мне, поскольку здесь появилась ты. Ты слышала, что она сказала.
ФИЛИП
Согласен.
У меня отпадает челюсть. Сидни не хочет видеть, как сияет Алмаз, потому что от нее будут ждать такого же сияния. А раз мы сияем, значит, готовы для продажи. Франческа заботится прежде всего об одном – о своей репутации. А Сидни больше всего на свете хочет, чтобы ее не продавали, и именно поэтому она ведет себя скверно и создает всем проблемы. По ее мнению, наказания стоят того, лишь бы Франческа не увидела в ней товар, который можно выставить на аукцион.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
Вчера вечером пытался войти в сто тринадцатый, ваш, как будто по ошибке. Я знаю.
– Почему ты так хочешь остаться здесь?
– Потому что это мой дом. У меня нет ничего за пределами этого дома, и я предпочла бы остаться здесь, чем быть проданной какому-нибудь толстому старику с червивым членом. А ты все испортила!
Я моргаю. Интересное видение, пусть и не совсем верное.
ФИЛИП
– Тебя же здесь тоже насилуют, Сидни, – замечаю я.
Потому я и не вернулся туда. За дураком было наблюдение.
Она пожимает плечами.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
– Все не так плохо. Я привыкла, и меня это устраивает.
Мистер Филип, будьте осторожны. Хотите, я поставлю на дверь французский замок? Крепкий французский замок. Самого крупного размера.
Снова моргаю. Как можно привыкнуть к тому, что тебя постоянно насилуют и бьют? Она упомянула, что больше ей некуда идти. Видимо, жизнь вне этого дома для Сидни была совсем безрадостна. Или ее не было вовсе. Скорее всего, она была полна ночей на улицах и случайных мужчин.
ФИЛИП
Нет. Крепкий замок тут не поможет. В таких, делах крепкие замки ни при чем.
И видимо, находиться в доме с монстрами, которых ты уже знаешь, куда безопаснее, чем с незнакомцем, который платит деньги и считает, что теперь ты полностью принадлежишь ему.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
Глава 7
У мужчин есть забавная привычка считать, что они имеют какие-то права на женщин, особенно когда те их не уважают. Как будто их уважение – это определяющий фактор для того, чтобы определить, какого обращения женщина заслуживает.
Может быть, какие-нибудь особые поручения, мистер Филип? Чем-нибудь могу быть полезен?
Забившись в узкую снежную нору под нависающим скальным козырьком, я блаженствовал, отхлебывая из крышки термоса горячий чай. Сохраненные конфеты — я не поделился ни одной и с ни с кем, хотя половину спрятал в хижине — лежали в боковом кармане. Рука к ним так и тянулась, но я себя сдерживал. Успею еще — впереди долгое вынужденное ожидание. И не менее долгое наблюдение. Хотелось надеяться на лучшее, но рассчитывал я на худшее. Впрочем, особо по этому поводу не переживал — все продолжало идти по моему простому, можно даже сказать топорному плану. Я делал все, чтобы заставить Замок нервничать, а Холлу придать поступательное движение вверх. Из вонючих придверных трущоб Холл должен превратиться в многочисленную и весомую фракцию Бункера, что не будет зависеть от подачек Замка хотя бы в еде и многих других важных радостях жизни.
По крайней мере, у мужчин в этом доме есть правила и ограничения на то, что им позволено с нами делать. В основном это касается нанесения сильных травм и увечий. У мужчин на улицах или у тех, кто купит нас на аукционе, никаких правил нет.
ФИЛИП
В Бункере я пробыл недолго. И покинул его быстро.
Нет. Никаких поручений. Спасибо, что отшили этого дурака-журналиста из Валенсии, который хотел снять номер. У нас тут и так дураков довольно, считая вас и меня.
Хотя так сказать не слишком верно. Правильней сказать — мгновенно.
– Значит, так, да? – произношу я. – Ты продолжишь терроризировать меня только потому, что хочешь обмануть систему, в то время как никто из нас ничего не выиграет. Может быть, это именно ты считаешь себя особенной, хотя на самом деле это не так?
Вчера я лег спать. Провалился в сон, несколько раз пробуждаясь от слишком высокой температуры вокруг. Проснулся, размялся, оделся, воспользовавшись подручным материалом из хижины потрудился над рюкзаком, затем снарядился, спустился, наполнил термос слабым чаем, выпил пару стаканов бульона, заел все несколькими кусками мяса — оставленными специально для меня — завернул часть с собой и… вышел в снежную вьюгу.
УПРАВЛЯЮЩИЙ
Я все проделал так быстро, что ошалевшие старики и сказать то ничего не успели. Единственное что им оставалось — смотреть мне вслед. Ну а монахи не только глядели, но еще и крестили, благословляя на очередную мрачную вылазку.
Она хихикает высоким голосом, который перемалывает мои нервы в пыль. А потом разворачивается и уходит, не сказав ни слова и бросив через плечо какой-то невразумительный взгляд.
Мрачную в смысле освещения. Я настрого запретил сам себе любую накрутку. Человеку свойственно со странным злобным ожесточением накручивать самому себе нервы, буквально щипать их, наигрывать на них тревожную мелодию от которой мороз пробирает по коже и хребту.
Если он вам нужен, его можно устроить. Я обещал ему дать знать, если освободится номер. Когда все успокоится, можно его устроить. Мистер Филип, вы только будьте поосторожнее. Прошу вас. Вы знаете.
Там темно и страшно…
Та, из-за кого мы ссоримся, предпочла бы, чтобы нас обеих продали самому щедрому покупателю, а Сидни не просто пакостит мне – она буквально занимается членовредительством.
Там бродят чудовища и одно из них обязательно меня сожрет…
Там летают страшные твари, что убивают одним ударом…
ФИЛИП
Издевательством. Изнасилованием. Тем, что не должен переживать ни один человек – особенно из-за ревности или мелочности.
Дай только первобытному инстинкту волю — и сам себя накрутишь до такой степени, что в жизни Бункера не покинешь. Или эти страхи берут корень не в первобытные времена, а в детском прошлом? Скольких деток пугали темнотой за дверью — не суйся туда, там живет страшная бабайка! Не суйся! Бабайка съест тебя! А какая она? Бабайка? Ну… бабайка очень-очень страшная! У-у-у-у какая страшная! И ребенок быстро учился бояться, представляя себе нечто бесформенное, но страшное. А затем с этими расплывчатыми бесформенными страхами вступал во взрослую жизнь…
Я держусь, не беспокойтесь. Просто иногда на меня находит скверное настроение.
Смешно? Может и смешно.
– Ты подставила меня, Сидни, – кричу я, заставляя ее остановиться. – И я это запомнила.
В течение этого разговора Дороти Бриджес успела встать с постели, пройти в ванную, одеться и снова вернуться в комнату. Она садится за пишущую машинку, потом заводит патефон. Филип у себя в номере слышит музыку. Это — баллада Шопена As-dur op. 47.
Вот только сколько раз я видел по возвращению в Бункер, как испуганно смотрят на дверь и боязливо крестятся съежившиеся старики… Им страшно. Они даже не знают от чего именно. Но им страшно. Причем страх такой странный, что они даже не думают протянуть руку к тяжелому табурету или дубине, чтобы отбиться. Нет. Они просто съеживаются и с откровенным ужасом глядят в снежную воющую черноту за ненадолго приоткрывшейся дверью Бункера…
Седые морщинистые детишки продолжают бояться жуткого Бабайку…
Не поворачиваясь ко мне, она смотрит в сторону, и ее рука легко скользит вверх-вниз по дверному косяку, как будто она размышляет о моих словах, как ее пальцы – о дереве.
Хотя здесь мифический бабайка вполне реален — гребаный Чертур, что однажды навестил и меня…
Свет…
(Управляющему.) Извините — одну минутку. Вы сейчас будете переносить его вещи? Если кто-нибудь меня спросит, попросите, пожалуйста, подождать.
Наконец оглядывается на меня через плечо, и на ее тонких губах появляется ухмылка.
Короткая и довольно яркая вспышка, что мигнула и пропала. Черное тулово расположенного прямо передо мной холма снова утонуло в снежной тьме.
Снова…
УПРАВЛЯЮЩИЙ
– Тебя ждет много забавного, Алмаз.
Вспышка. Быстрая. Яркая. И темнота.
Я скажу горничной, которая будет собирать вещи.
Но на этот раз я увидел кое-что — если мне не почудилось. Я увидел чуть искаженный, но все же человеческий силуэт, что на мгновение мигнул прямо в центре вспышки.
Она подмигивает, а затем выскальзывает в коридор и исчезает в комнате в самом его конце.
Ладно…
Ладно…
Филип подходит к двери Дороти и стучит.
Я смотрю ей вслед и прекрасно понимаю, что она чувствует жар моего взгляда, прожигающий ее спину.
Медленно цедя остатки стремительно остывающего чая, я вдумчиво оценил увиденное. Коротко кивнул. И принялся собираться. Завинтил и убрал термос в рюкзак, стряхнул снег с самодельного «козырька» над рюкзаком снег, поправил прикрепленный к нему моток веревки. Моя новая и не слишком прочная защита от атаки с небес. В основе немного металла и много дерева. При сильном ударе защита стопроцентно разлетится на куски. Пусть так — главное, чтобы козырек сдержал страшный удар. Сверху куски жести, фанеры, пластика — я использовал все, что нашел в хижине запасливого Антипия. И планировал продолжить усовершенствовать созданное, заменяя части на более прочные и легкие. И желательно все делать самому или с помощью холловцев. Но не прибегать к помощи Замка.
Собравшись, чуть поерзал в своем убежище, разминая и проверяя конечности. Убедившись, что тело полностью послушно, выбрался наружу и, не медля, принялся спускаться к подножию, не забывая поглядывать под ноги и контролировать спуск. Оказавшись внизу, перебрался через наметенный вал рыхлого света и двинулся дальше, проваливаясь по колено — тут, у вала, не снег с прочной корочкой наста, а настоящая снежная пудра, что почти невесома и не желает липнуть или прессоваться. Шагал осторожно и медленно — боялся разодрать голень о какой-нибудь ледяной шип или просто порвать одежду. Тут каждая мелочь важна.
Вероятно, эта дрянь получает удовольствие от происходящего, и мстительная часть меня будет очень рада хорошенько поиметь ее самым ужасным образом, когда появится возможность.
Преодолев трудный участок, выбрался на твердое место и зашагал веселее, обходя замеченные крупные стайки червей. Когда встречались ползущие куда-то по своим делам мелкие группы червей, замирал, пропуская деловитых созданий — стоит раздавить ненароком и едкий запах разлетится по ветру, привлекая вечно голодных медведей.
ДОРОТИ
* * *
У нужного холма я оказался через минут двадцать ходьбы. И немедля принялся взбираться, с облегчением убедившись, что здесь нет снежного вала. Не придется барахтаться по горло в рыхлой массе, теряя силы. Поднявшись примерно метров на двадцать, замедлился и дальше взбирался очень неспешно, внимательно изучая прилегающую местность насколько это позволяла видимость.
Войди, Филип.
У замеченного мной в центре вспышки человеческого силуэта было кое-что в правой руке. Нечто крайне знакомое на вид любому человеку.
С нижнего этажа доносится громкий смех, от которого пол под моими коленями едва не вибрирует. Франческа и Рокко – единственные, кто живет здесь, но он частенько приглашает своих дружков-насильников, впрыскивает в их вены неимоверное количество наркоты и разрешает побаловаться с девочками.
Ведро.
ФИЛИП
Хотя, наверное, Рио и Рик тоже уже практически живут здесь, раз им нельзя появляться на людях. Я постоянно молюсь, чтобы Рик облегчил мне жизнь и все же покинул дом, однако этот недоумок оказался слишком ленив, и целыми днями пребывает под кайфом. Теперь у него достаточно денег, и все необходимое ему доставляют на дом.
Это было очень похоже на ведро.
Можно мне выпить здесь стакан виски?
Первая вспышка — с ведром вышли.
Все они чертовски несносны, не способны держать свои рты на замке и постоянно делают нам отвратительные замечания, когда мы находимся рядом.
Вторая вспышка — с ведром зашли.
Зачем выходили? Тут все очевидно — что-то выплеснуть. Помои. Отходы жизнедеятельности. Прочее.
«Черт, чего бы я только не отдал, чтобы трахнуть эту тугую задницу».
Как в этом убедиться? Да очень просто — подобраться и поглядеть.
ДОРОТИ
«Видишь, как она колышется? Представь, как она тряслась бы, если пристроиться к ней сзади».
Первое на что я наткнулся — внушительных размеров сугроб. Красивый, округлый, странно выглядящий на ровном склоне. Будто валун. Сняв с пояса лопатку, я подошел вплотную, скрываясь за его массой, заинтересованно ткнул острием в слежавшийся снег. Лопатка ушла на все лезвие. Отвалился немалый кусок хрустящей белой снежной мякоти. Я принялся копать.
Конечно. Пожалуйста.
Не знал, что однажды мне придется узнать о стольких видах снега и придумывать ему столько разных названий. Всю прошлую жизнь для меня снег был просто снегом. Белая холодная штука что так нравилась в детстве и так раздражала впоследствии. Сугробы у подъезда, сугробы на машине, месиво на дорогах, грязная каша липнущая к обуви… одни проблемы.
«Господи, ее сиськи просто умопомрачительны. Не могу дождаться, когда трахну их».
В детстве я различал снег на сухой и липкий. Второй нравился куда больше — из него отлично лепились снежки, снеговики и снежные крепости.
ФИЛИП
С каждым новым словом мой желудок скручивается все сильнее, выжимая внутренности, словно мокрую тряпку, до тех пор пока они не превращаются в узловатый клубок. Слова Сидни – единственное, что помогает мне держать язык за зубами.
Сейчас же, спустя годы и совсем в другом мире, я познакомился уже с десятком видов снега. И каждому придумал название, чтобы различать и мысленно каталогизировать. Тут это вопрос выживания.
У меня к тебе две просьбы.
Лопатка звякнула о нечто куда более твердое, чем снег. И это не был звук удара о лед. Что-то другое. С очень знакомым звуком. Еще парой ударов расширив дыру, я заглянул внутрь, потом пощупал. И беззвучно хмыкнул. Камень. Даже не камень, а кирпич. Под снегом скрывался здоровенный кусок кирпичной кладки с торчащей толстенной арматурой. Бьюсь об заклад, что размеры кладки покажутся мне очень знакомыми, если очистить весть этот снег.
Франческа возлагает на меня большие надежды, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы сохранить ее интерес, даже если мои зубы треснут от того, насколько сильно я их сжимаю.
На склоне холма лежал обломок летающей кельи. Обломок тюремного креста. Не могу сказать какая именно часть. Но я уверен, что это не центральная часть. Не туловище креста. Может быть обломок крыла или задницы. Почему? Потому что я видел световые вспышки. Где-то выше меня, метрах в пятнадцати, лежит основная масса рухнувшего на холм креста. Рухнувшего так удачно, что вся его внутреннее оборудование сохранило работоспособность. Во всяком случае та его часть, что отвечает за выработку тепла и освещения. Без этого тут не выжить.
Пластинка кончилась. Видно, как из номера 110 выходит управляющий, потом входит горничная и начинает собирать вещи Престона, складывая их на кровать.
Крест упал. Разлетелся на части. «Фюзеляж» уцелел.
Я почти сплю, когда Франческа вышагивает перед нами. Ночь после вчерашней тренировки выбраковки я провела в ожидании наказания за плохие результаты, но его не последовало. Поэтому, когда она ворвалась в мою комнату на рассвете, я еще даже не сомкнула глаз.
Это можно принять если не за факты, то хотя бы за достаточно достоверную рабочую гипотезу.
ДОРОТИ
А вот дальше начинается зыбкая почва догадок.
Какие, Филип?
– Этикет очень важен, – начинает Франческа, расхаживая взад-вперед вдоль нашего строя, и ее двенадцатисантиметровые каблуки выстукивают ритм моего сердца.
Сиделец выжил и… остался в родном кресте. Заложил пробоины в стенах, продолжил дергать за рычаг. Пропитание — тут без вариантов. На упавший крест тюремная еда доставляться не будет. А стало быть — выжившему пришлось охотиться и заниматься собирательством.
Возможно, сиделец при падении погиб. Но гораздо позднее на крест наткнулся кто-то другой — освобожденный или очередной упавший с небес зэк.
ФИЛИП
Как бы то ни было — самое время познакомиться.
Она всегда выглядит так, словно готова пройтись по подиуму, и я гадаю, сколько усилий она прилагает к тому, чтобы выглядеть так красиво снаружи, потому что внутри у нее сплошное кладбище, полное костей и гнили. Ей следовало стать гробовщиком, раз уж она так хорошо научилась наряжать трупы.
Во-первых, уехать из этого отеля, а во-вторых, вернуться в Америку.
Главное не помереть во время знакомства. Вряд ли гостей встречают тут приветливо.
Хотя для начала надо еще отыскать сам крест — который я уже успел представить в голове чуть ли не воочию.
ДОРОТИ
Она останавливается передо мной, и я опускаю глаза к ее ногам. На кончике ее туфли небольшая потертость. Интересно, насколько она ею обеспокоена.
Обойдя сугроб, чуть постоял, оглядывая исчерканный змеиными следами снег. Отойдя чуть в сторону, снова вгляделся. И наконец-то увидел — едва-едва заметную, уже почти заметенную тропинку. Даже не тропинку, а так — просто цепочку человеческих следов. Либо прошли всего раз, либо старались наступать на свои же следы. По этой цепочке я и последовал — но, само собой, не прямо по ней, а двигаясь на максимальном удалении. Будь я здешним обитателем — обязательно бы наблюдал за подступами к родному дому и особое внимание уделял бы уже хоженым мною же тропинкам. Однажды пройденный отрезок в голове начинает прочно ассоциироваться с тропинкой, а то и удобной дорожкой. Это инстинкт. Нас тянет ходить проторенными путями. Потому что это удобно и знакомо. Мы всю жизнь ходим одними и теми же улицами, выходим на одних и тех же остановках, посещаем одни и те же магазины. Мы знаем каждую трещину, пятно и щербинку на любимых и привычных дорожках. Мы даже наших собак приучаем гулять в одном и том ж месте и по одним и тем же дорожкам. И наблюдаем мы в первую очередь за известными нам самим путями и дверями. Поэтому зачастую штурмовики входят не через дверь, а в окно или даже сквозь потолок.
Филип, ты просто нахал. Ты еще хуже Престона.
– Посмотри на меня.
Но я не штурмовик.
Я пытливый и осторожный одиночка охотник пытающий не сдохнуть в этом заснеженном мире у подножия Столпа, что одновременно и спящий Апокалипсис, и всегда светящий ласково ночник, разгоняющий кромешную тьму.
ФИЛИП
Мой взгляд мгновенно находит ее глаза, без колебаний.
Вход я разглядел не сразу.
Я не шучу. Тебе сейчас не место в этом отеле. Я говорю серьезно.
Помог вытоптанный пятачок рядом с неплохо замаскированной дверью. С первого раза не разглядишь даже вблизи. Лишь постояв рядом, скользя взглядом по сходящимся сюда трем тощим тропинкам, поднимаясь глазами от пятачка, заметишь снежную шарообразную пристройку с крайне узкой щелью закрытого чем-то белым входом. Это не крест. Вроде бы нет. Скорее нечто вроде сложенной из снежных блоков пристройки. Причем сложенной давным-давно и с тех пор ее затерло, отполировало и замело снегами, превратив в часть ландшафта. Этот малый сугроб примыкал к куда большему по размерам. Стоило примерно оценить его размеры, и я понял — вот он. Нашел. Не ошибся. На склоне холма на самом деле лежал рухнувший с небес тюремный крест.
– Поцелуй мою ногу, – приказывает она, вытягивая туфлю с отметиной.
Открытие вполне ожидаемое.
ДОРОТИ
Что теперь?
Мне кажется, что она слышит мои мысли и наказывает меня за них. Тем не менее я решаю, что это, скорее всего, проделки Дьяволицы. Это ей нравится наказывать меня.
Мне было так хорошо с тобой, Филип, перестань. Пожалуйста, милый, я тебя очень прошу, перестань.
Теперь нечто еще более ожидаемое — знакомство с хозяином, хозяйкой или хозяевами. Главное не допустить грубейших ошибок. И в первую очередь речь не об интонациях или словах, а о том, чтобы не соваться в эту столь мирную пристройку.
Моя первая реакция – чистейший огонь. Мой рот уже собирает слюну, готовый плюнуть на ее обувь, но я сдерживаюсь. С трудом.
Я чуть помедлил, прикидывая, алгоритм действий.
Видно, как на пороге соседней комнаты показывается Уилкинсон в форме бойца Интернациональной бригады.
Я могу задержаться и неспешно осмотреться. Даже по мусору и отходам жизнедеятельности можно понять примерное количество здешних обитателей. А также выяснить их рацион — хотя тут все максимально очевидно.
В позвоночнике повисла нерешительность, и мне требуется физическое усилие, чтобы наклониться и сделать то, что она приказывает: приложить губы к ее грязной туфле.
Могу проторчать снаружи еще несколько часов и подстеречь одного их них на выходе. Повалить, оглядеть, поговорить, убедить, что пришел с целями мирными, отпустить, отойти в укрытие и подождать итога. Но люди порой такие обидчивые… повалишь его, а он затаит злобу, возьмется за припрятанный обрез с зарядом картечи.
– А теперь лижи ее.
УИЛКИНСОН
Голос подавать тоже небезопасно.
Да все тут небезопасно. Я не знаю ничего о тех, кто по какой-то причине обособленно живет, а скорее выживает в руинах упавшей тюремной кельи. Судя по пристройке, привычности действий — тут все давным-давно налажено. Давно здесь обитают. Знают ли про Бункер? Вполне могут и знать. Но на контакт почему-то не идут.
(горничной). Товарища Ролингса нет?
Мои губы дергаются, угрожая скривиться в рычании, но я подчиняюсь и торопливо слизываю грязь и еще бог знает что, остающееся на моем языке.
А если это не сидельцы?
Кто если не они?
Я представляю, что это вкус ее души.
ГОРНИЧНАЯ
Да тюремщики. Есть же у тюремщиков обычный летающий транспорт. Не единой телепортацией же перемещаются. И вполне логично, что их летающие машины таких очертаний что и тюремные кельи — я сам тянул тюремную лямку в старом «горбатом» кресле с замаскированной на спине рубкой управления. У хозяев здешней планеты дела идут не очень хорошо. Не удивлюсь, если упавший тюремный транспорт даже не искали. Или искали, но не нашли.
Войдите и посидите здесь. Он вас просил подождать.
А если…
Зажмуриваюсь, пытаясь контролировать вопли в моей голове, и выпрямляюсь, не поднимая на нее глаз. Если я посмотрю на нее, то она точно рассмотрит в них ненависть.
А что…
Уилкинсон садится в кресло, спиной к двери. В соседней комнате Дороти поставила новую пластинку. Филип поднимает иголку, и пластинка продолжает впустую вертеться на диске.
А как…
А затем…
Словно почувствовав это, она изгибается и поддевает пальцем мой подбородок, поднимая голову. В мою кожу впивается ее холодное металлическое кольцо.
ДОРОТИ
Возможно…
Ты, кажется, хотел выпить. Вот, пей.
Или стоит попробовать…
– Я знаю, что это больно, но стоит тебе еще раз замешкаться, и вместо этого твои губы будут целовать пол.
Обостренный опасностью и легким голодом, взбудораженный подтверждением гипотезы и сгорающий от любопытства разум подкидывал вариант за вариантом. И каждый стоил рассмотрения. И на каждый требовалось время.
ФИЛИП
Нет уж.
Подавив рвотный позыв, я киваю и шепчу:
Я уже расхотел.
Покинув синеватую густую тень большого снежного бугра, я крайне осторожно приблизился к заметенному снегами кресту. Снял с плеча рогатину, и несколько раз с силой ударил по белому материалу. Зрение не обмануло — это оказался пластик. Промороженный, подвешенный, он прогрохотал оглушительно — даже на фоне не утихающего шума ветра и злобного шипения снежной пыли бесконечно влекомой по снежным просторам.
Выждав минуту — грохот пластика немудрено принять за проказы сменившего направления ветра — повторил удары.
– Прости.
ДОРОТИ
Мелькнувшее и пропавшее легкое едва-едва заметное свечение у краев пластиковой двери можно было и не заметить — так быстро и так слабо оно было. Но я заметил. Убрал рогатину, чуть присел и начал сдвигаться в сторону, не сводя глаз с белого пластика перегораживающего дверной проем. Судя по звуку пластик выполняет функцию чисто светозащитную, за ним нет мощной двери. И если у хозяина есть ружье и он настроен враждебно к любому постучавшему в дверь его снежного замка, то у меня есть все шансы получить пулю в брюхо, что прилетит прямо сквозь пластик…
Милый, что с тобой?
— Кто? — голос прозвучал глуховато, но вполне отчетливо. Звучал без особой приветливости, но был удивительно спокоен.
Она мило улыбается и выпрямляется, довольная собой.
— Охотник идущий мимо — выпрямившись, ответил я максимально громко и тут же снова присел и сместился в сторону на метр.
ФИЛИП
– Каждая секунда промедления – это еще один повод наказать вас. Ваш хозяин будет ожидать от вас послушания. Вы будете безвольными маленькими зомби.
— Откуда?
Слушай, я вовсе не шучу. Ты должна отсюда уехать.
— Из Бункера. Он тут неподалеку — чуть больше двух километров.
Сидни хихикает, поднимает руки и стонет, как настоящий зомби. Мои глаза распахиваются, и никто из нас не может сдержать изумления, таращась на нее, словно на сумасшедшую.
Ответ. Смещение.
ДОРОТИ
— Знаю — проворчал голос и, став сильнее поинтересовался — Судя по голосу — задницей ерзаешь туда-сюда перед дверью моей. Чего так? Или ветер слова носит?
Я не боюсь обстрела. Ты это знаешь.
Да нет, не словно. Эта сука точно сумасшедшая.
— Да не ветер. Ерзаю — не стал я скрывать.
— И чего так?
ФИЛИП
Франческа рычит, бросается к ней и бьет по лицу. Звук удара эхом разносится по комнате. Голова Сидни откидывается в сторону, и пряди волос разлетаются по лицу от силы удара. Она с тревогой смотрит на Франческу сквозь волосы, и с ее языка срывается очередной смешок.
— Ружья опасаюсь — признался я — Не хотелось бы сдохнуть вот так бесславно.
Дело не в обстреле.
— Разумно. А не слишком ли молодо голод твой звучит? Не стариковский как у меня. Ты молод.
Франческа наклоняется к ней.
— Молод — признался я, не пытаясь никого убедить, что я уже давно средних лет. По здешним возрастным меркам — я зеленый юнец.
ДОРОТИ
— Сиделец?
– Продолжай смеяться, Сидни, и я скажу Рокко растягивать твою задницу до тех пор, пока в нее не поместится вся моя нога целиком.
А тогда в чем же дело, милый? Я тебе не нравлюсь? А я так хотела, чтоб тебе было хорошо со мной.
— Упал вместе с крестом — ответил я и, поняв, что стрельбы пока не намечается, не стал менять позицию и спросил — Может я пойду? Судя по тому, что про Бункер знаете, но туда не торопитесь — жить хотите спокойно и одиноко.
— С чего решил, что я тут один живу? Может нас пятеро.
Я сглатываю, снова опуская взгляд в пол. Она охренительно серьезна, и я не могу не ощутить укол сочувствия.
— Или шестеро — рассмеялся я, глядя на копошащихся в неглубокой снежной яме червей охотно поедающих выплеснутое из ведра — Скудные у вас отходы туалетные, хозяин. Для пятерых то…
ФИЛИП