— Что, курить? — переспросил ротный. — Нечего у меня курить для вас. Одна хорошая новость — заодно и курить бросите.

Никто не засмеялся. Лица были серые, унылые.

— Хватит дохнуть! — крикнул Логвиненко. — Будем сражаться, и отобьемся. Нам в атаку не ходить. Отсидимся. Только патроны экономьте — а то придется прикладами отбиваться. Все, давайте по местам. А то что-то давно никто в нас не стрелял!

Попов отправился вместе со своими бойцами, которые все, кроме Толтинова, были на собрании.

— Товарищ лейтенант, — неожиданно унылым голосом спросил обычно задорный Воробьев. — Это что происходит? Мы все погибнем?

Попов первоначально хотел ответить что-то в казарменно-бодром стиле, с юмором, перемешанном с сарказмом, но сразу в голову ничего не пришло, а потом пропало желание так грубо и пошло отвечать.

Юра ответил честно:

— Я не знаю. Если повезет, выкрутимся. Надо просто стараться делать то, что ты должен… Главное, в плен не попасть. У вас гранаты есть?

— Да, — закивали головами бойцы.

— Пользоваться умеете?

— Да, умеем.

— Вот для себя и оставьте, на всякий случай.

Но потом, увидев, как Рагулин совсем повесил голову, лейтенант решил все-таки его подбодрить:

— Но я думаю, до этого не дойдет. Должны к нам на выручку прийти. Мы же на связи все время с нашими. Они про нас помнят. Просто сейчас у них не получается добраться до нас… Но они обязательно доберутся!

Юра сказал это, и даже сам поверил в то, что сказал — настолько он был убедителен.

Следующие два дня прошли как один. Особого напора со стороны дудаевцев не было. В покое они, правда, не оставляли — постоянно обстреливали с разных сторон. Несколько минут интенсивной стрельбы — из снайперских винтовок, пулеметов, гранатометов, а потом противник уходил. Но через некоторое, не особо продолжительное время, появлялась новая группа.

Однако, стоит сказать, что с той стороны, где у блокпоста работал миномет, обстрелы почти прекратились.

— Жаль, что его по периметру нельзя таскать, — со вздохом сказал Логвиненко.

— И то скажи спасибо, что хоть с одной стороны перестали тревожить, — вяло ответил Попов. Буйствующий адреналин первого дня ушел из-за огромной усталости, и начало накатывать какое-то равнодушие. Хотя, точнее сказать, это было отупение. Надо было выспаться… Но спать почему-то было страшно. В голове у Юры страшной занозой сидела мысль, что если он сейчас уснет, то не проснется уже никогда. Спать хотелось страшно, а заснуть он не мог.

Однако, в общем-то, это было не самое ужасное. Гораздо хуже складывалась текущая ситуация.

Роте пока сильно везло, что на их блок не обращали особого внимания, так как он особой оперативной ценности не представлял. Если бы на роту еще раз навалились как следует, патронов у бойцов хватило бы максимум на несколько часов напряженного боя.

Логвиненко и так бегал по позициям, и со страшным лицом требовал у измученных бойцов экономить патроны, пугая их всеми мыслимыми и немыслимыми карами, земными и небесными. Особенно трясся ротный над гранатами для АГС.

Еды не было давно, но это было пока терпимо. Личный состав гораздо больше страдал от отсутствия курева. Но и это было настоящей ерундой по сравнению с тем, что закончилась вода. Несколько раненых уже умерло. Логвиненко и Попов заставляли себя заходить в блиндаж к раненым, но там, с их появлением, сразу начинались слезы и жалобы. А ни утешить, ни помочь чем-то своим бойцам офицеры не могли. Им было страшно стыдно и горько. И одно это чувство уже заставляло их бежать подальше от этого страшного блиндажа.

Было и еще одно горе. Трупы начали сильно пахнуть, и некоторое время мутило всех живых, кто находился на блокпосту. Потом чувство обоняния притупилось, и на запах просто перестали обращать внимания.

— Человек такая скотина, что ко всему привыкает, — философски заметил Воробьев.

Как показалось Попову, эта троица, постоянно занятая боевой работой, в хорошо укрытом от огня месте, на удивление приноровилась к текущей ситуации. Они почти успокоились и даже изредка шутили.

— Боезапас израсходован на две трети! — доложил Толтинов, и шмыгнул носом. Лицо у него было черное, в полосах, только зубы белели, да сверкали белки глаз. — Тут еще есть полтора десятка мин, но в них основных зарядов нет. Жалко, если просто так пропадут.

— Где я их возьму, рожу, что ли? — хмуро и недружелюбно ответил лейтенант. Не сдержался. Сказал, и сразу подумал, что зря сказал. Не стоило срывать собственное зло на бойцах.

— Ладно, — уже гораздо мягче сказал Юра. — Все нормально. Посмотрим. Подумаем… Иди на свое место.

Толтинов пожал плечами, развернулся, и ушел. Было видно, что он слегка обиделся…

Логвиненко уже в который раз просил по рации помощи у комбата. Юра зашел в тот момент, когда ротный получил новое, самое свежее сообщение.

— Мы не можем к вам пробиться! — орал Мязин. — У нас и второй танк подбили! И потери большие. У нас нет сил дойти до вас сейчас! Просто нет. Держитесь! Нам обещали резервы! Как только подойдут к нам — будем пробиваться к вам.

Мязин слегка лукавил. Пробиться, если бы на то было огромное желание, было можно. Но проблема была как раз с желанием.

Ситуация у его батальона до критической точки еще не дошла. Несмотря на существенные потери и в технике, и в личном составе — это была правда. Противник не наступал на этом участке города. Его отряды имели явно только одну цель — удерживать батальон на месте. Для этого позиции части постоянно обстреливались. А окружающая местность активно минировалась.

Тем не менее, если бы собрать все силы в кулак, и пойти на прорыв — то, наверное, прорыв был бы совершен. Другой вопрос — какой ценой? Сколько техники и бойцов пришлось бы погубить в этом броске?

Но и это было не еще все. Дело в том, что и батальон выполнял свою задачу. Ему было предписано блокировать эту часть города, не подпуская к нему резервы и боезапас для боевиков. Причем длина этого блокируемого участка для и без того не большого батальона, оставшегося к тому же без целой роты, была весьма приличной. Видимо, расчет составили без учета того, что часть батальона находилась на блокпосту. Еще бы — ведь находиться там вторая рота должна была только одни сутки…

Батальон, который должен был прикрывать часть окраины города от остальной Чечни, очень быстро сам оказался заблокирован, и превратился в некое подобие сосиски, окруженной тестом. Это произошло, как только боевики добрались до прикрываемой части города изнутри. Теперь батальон обстреливался с двух сторон — и с фронта, и с тыла.

В общем, как прекрасно понимал комбат, прорыв сил батальона к заблокированному и явно гибнущему блокпосту был практически равнозначен оставлению и сдаче позиции, на которой части было приказано находиться.

Это означало срыв выполнения боевой задачи.

Мязин не мог этого сделать. Привычка повиноваться вышестоящему командованию была вбита в него еще в юности, и он ей никогда не изменял. Да, конечно, были такие командиры, с налетом — более или менее сильно выраженным — партизанщины. Они бы, наверное, бросили все, и пошли на выручку своих. Были такие командиры… Но Мязин к таким не относился. Все, что он мог сделать — это просить держаться, и врать. Врать, чтобы поддерживать надежду. Ведь человек без надежды — уже наполовину труп…

— Какие, на хрен, резервы! — сказал Логвиненко, снимая наушники. — Слушай, Юра — они к нам не придут. Задницей чую!

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — горько сказал Попов. — Что делать будем?

Они посидели, помолчали. Снаружи снова начался обстрел. Блокпост вяло огрызался. Как боеприпасы не экономили, они явно подходили к концу.

— Знаешь, что, — медленно и задумчиво, сверкая красными воспаленными глазами, произнес ротный. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе… Нам надо самим идти на прорыв!

— Ты с ума сошел! — воскликнул Юра.

Почему-то в этот момент у него в голове возник образ бойца, выпрыгивающего из окопа с мосинкой наперевес, и устремляющегося на пулеметный огонь. Этим бойцом был он сам, следовал сильный удар в грудь, и темнота…

— Нет, не сошел, — твердо сказал Логвиненко. — У нас нет другого выхода. Просто нет… Все! Критическая точка.

Ротный встал со стула и заходил из угла в угол. Он то ли рассуждал вслух, то ли пытался убедить Попова в своей правоте, то ли убеждал самого себя. А может быть и то, и другое, и третье.

— Когда у нас закончатся патроны, чехи просто подойдут, и закидают нас гранатами. Просто тупо перебьют. И справиться с нами им будет не так уж и трудно, потому что мы уже давно не только не жрем, но даже и не пьем. Нечего! Пока у нас бойцы еще не валятся трупами от жажды, нужно использовать оставшиеся силы.

— За нами наверняка следят, — вяло возразил Юра. — Сидит где-нибудь возле выбитого окна в многоэтажке дух с рацией, и обо всем сообщает своим, что тут у нас происходит. И когда мы пойдем на прорыв, нас уже будут ждать.

— Пойдем ночью!

— А у него ПНВ!

— То ли есть, то ли нет! Чего гадать? Это не причина. Все равно при прорыве ночью у нас намного больше шансов… Откроем ворота, и рванем в направлении нашего батальона. Кто-то да дойдет. Иначе все погибнут.

— А раненых куда мы денем? У нас лежачих троих, и обессиленных еще человека четыре.

— Есть носилки, есть плащ-палатки. Бросать их, конечно, нельзя. Это бесчеловечно…

— И с такой обузой куда мы добежим?

Логвиненко покрылся красными пятнами, которые было хорошо видно даже сквозь его грязное, закопченное лицо.

— Мы рискнем, — сказал он, — а там будет видно. Все равно без воды и мед помощи они все скоро умрут.

— Так может их того…

Попов и Логвиненко посмотрели друг другу в глаза. Они оба понимали, о чем идет речь, но договорить вслух то, о чем подумал командир минометки, он не смог. Пока слово не было сказано, существовал путь назад.

— Мы попробуем, — упрямо сказал ротный. — А там да поможет нам Бог!

Юра поскреб черными ногтями свою жесткую курчавую бороду.

— А может, на моих «шишигах»?

Логвиненко посмотрел на лейтенанта как на больного.

— Ага, — саркастически сказал он, — точно! Тогда о нашем прорыве будут знать все желающие. Шум двигателей, свет фар — отличная мишень даже ночью. И путь — до первой мины… Делать для своих бойцов гроб на колесиках я не хочу… Брось машины здесь. Они точно никуда не пройдут.

Юра сглотнул, но промолчал, и кивком головы согласился с доводами ротного. Он задумался, можно ли забрать с собой миномет… Потом представил себе Воробьева со стволом за спиной, Толтинова с плитой, Рагулина с двуноголафетом… Проще было сразу пристрелить бедолаг.

— Что будешь с минометом делать? — словно подслушав его мысли, спросил Логвиненко.

— Выведу из строя, — меланхолично ответил ему лейтенант. — И все брошу. И машины, и минометы…

— Главное, чтобы личный состав вышел живым, — возразил на невысказанный упрек ротный. — Оружия в стране много. На третью мировую запасали. Не дошло, правда, до войны-то… А вот с людьми полный амбец! Воевать стало некому. Кто откупился, кто откосил, кто просто сбежал… Остались рабочие и крестьяне в строю. Красная Армия в натуральном выражении! Самая настоящая!

Стрельба снаружи стихла.

— Ладно, когда пойдем? — спросил Юра.

Логвиненко остановился, сел на стул, опустил бессильно руки вдоль тела, глубоко вздохнул.

— Да сегодня и надо, — сказал ротный. — Через несколько часов стемнеет. Когда станет совсем темно, соберем бойцов перед воротами, заберем раненых, и тихо — тихо выйдем наружу. Ну а там, как получится. Если нас обнаружат и начнут стрелять, то пойдем в атаку.

Юра помолчал. Внезапно этот обстреливаемый со всех сторон, провонявший кровью и трупным запахом, весь в гари и пороховом дыму, блокпост показался ему уютным, почти как родной дом. И покидать его казалось очень — очень страшно. Но, как и Логвиненко, Попов не видел иного выхода.

— Ну, сегодня, так сегодня, — сказал он, поднимаясь, — пойду бойцам скажу.

Ротный сделал протестующий жест.

— Не надо, — сказал он. — Ничего не говори! Подожди. Скажем прямо перед прорывом. Чтобы не успели испугаться. А потом им пугаться будет некогда… Пусть пока побудут в блаженном неведении…

За час до того времени, когда Логвиненко запланировал бросок, Попов пробрался к своим минометчикам.

— Товарищ лейтенант, — обратился к нему Воробьев, — мин осталось еще на сутки максимум. Что дальше будем делать?

— Ничего, — пробурчал Юра. — Снимайте прицел, давайте, а я пока тут кое-что вытащу ценное.

— Это зачем? — изумился Толтинов, и раскрыл рот.

Лейтенант посчитал, что нет смысла в излишней секретности:

— Мы скоро отсюда уходим.

Бойцы вздрогнули и повеселели.

— К нам придет помощь?! Когда, сегодня?

Рагулин пробормотал нечто нечленораздельное, но Попов расслышал что-то вроде «Слава Богу, дождались».

— Нет, — резко оборвал восторги лейтенант. — К нам никто не придет. Мы на хрен никому не нужны! Мы сейчас испортим миномет, а потом подойдем к воротам, и все вместе пойдем на прорыв… Как у вас с боеприпасами?

Никто не ответил. Вся троица пребывала в шоке. Видимо, резкий переход от эйфории к ужасу сказался на них не самым лучшим образом.

— Как у вас с боеприпасами? — уже громче переспросил Попов.

И снова никто не ответил. Воробьев сидел с остекленевшим лицом. Потом черты его исказились, и он почти крикнул:

— Я не пойду! Я не хочу лежать в блиндаже, как остальные!

Юра дотянулся со своего места, и влепил ему пощечину.

— Все пойдут, идиот! Все! У нас нет другого выхода. Иначе ты просто тупо умрешь. А так у нас есть шанс. Будем прорываться к своим. Понял? К остальным нашим.

Личный состав был растерян, расстроен и сильно напуган. «Вот, блин, пристроились!» — зло подумал Попов. — «Здесь место самое тихое на блоке получается. Просидели в укрытии, мины покидали, и думали, что так до конца и будет. Не фига!».

— Толтинов! Понесешь прицел. Держи.

— А что с собой брать? — встрял очнувшийся Рагулин. Дуропляс как-то всегда быстрее отходил от шока. Дуропляс и есть дуропляс.

— Ничего. Боеприпасы — все что есть. Остальное — не нужно. Машины мы тоже бросаем. Налегке бежать легче.

В этот момент послышалось цоканье сапожных подков. На огневую позицию свалился растрепанный, весь какой-то потный, почему-то запыхавшийся солдат из пехоты.

— Товарищ лейтенант! Там ротный! В общем, все к воротам. Очень тихо.

— Идем, — ответил Попов. — Уже выходим.

Он похлопал Воробьева по спине:

— Ну что, братья — славяне? Все, пора! Поднимайтесь, и за мной.

В душе лейтенанта нарастали страх и возбуждение. В голодном животе что-то заурчало, а давно пересохшее горло саднило.

— Прорвемся — воды напьемся, — добавил он.

— Да, ради этого стоит, — искренне ответил Толтинов. — Мне вода постоянно снится. Я думал, с ума скоро сойду. Да и жрать хочется — мочи нет.

— Ага, сейчас пулю в живот всадят, — мрачно пробурчал Воробьев, — и нажрешься, и напьешься. Ага.

— Заткнитесь! — обозлился лейтенант. — Вперед!

У ворот собрались все, кто остался. Целый и невредимые, раненые, которые могли передвигаться сами, несколько человек лежали на плащ-палатках.

Логвиненко громким шепотом давал последние указания бойцам.

— Сейчас как можно тише выходим, на перекрестке — налево. И там прямо. Если что случится, если кто отстанет, окажется один, или еще что — помните, направление — строго прямо. На север. Прорывайтесь туда.

Ротный отвернулся, приказал двум бойцам тихо открыть ворота. Тихо не получилось — железо заскрипело так, что лично Попову показалось оглушительным грохотом.

— Пошли! — скомандовал Логвиненко, и махнул рукой, словно запуская в космос ракету.

— Пошли! — скомандовал Юра своим подчиненным.

Личный состав потянулся через ворота, потом быстрым шагом колонна обогнула блок пост возле дальнего угла, и вышла на проходящую мимо дорогу. Пока никто не стрелял.

Было очень темно, хотя на северо-востоке небо освещало багровое зарево, в Грозном что-то горело. И не было тишины — в городе непрерывно звучали очереди из автоматического оружия, и один за другим грохотали разрывы. Этот шум, как надеялись Попов и Логвиненко, мог, хотя бы частично, скрыть звук передвижения большой массы людей.

Сердце у лейтенанта колотилось так, что казалось, вот — вот выскочит. Это был страх. Это был страх ожидания чего-то ужасного. И это было еще ужаснее, чем сам этот предстоящий возможный ужас.

— Уж скорее бы что-то началось! — прошептал сам себе Попов. Он не верил, что им вот так легко и непринужденно удастся выполнить задуманное.

И не ошибся.

Когда головная часть колонны поравнялась с близлежащим оврагом, оттуда по ней ударили из пулеметов.

Пулеметы били из нескольких одноэтажных полуразрушенных зданий, которые ранее никто с блокпоста не видел, так как они были закрыты многоэтажкой.

Соблюдать маскировку теперь стало бесполезно. Рота начала отвечать огнем. Юра и сам, припав на колено, дал несколько длинных очередей в ту сторону, откуда по ним велся огонь.

Судя по крикам и стонам, в кого-то явно попали. Но в кого, что и как — ничего в темноте разобрать было невозможно. Бойцы разбегались в разные стороны. Строй нарушился, все перемешалось. Это была настоящая паника.

— В овраг! В укрытие! — Логвиненко заорал так, что перекрыл на секунду все.

Овраг был справа, Попов, не мешкая, устремился туда. Внезапно он споткнулся обо что-то торчащее из земли, перелетел через голову, и, попав на самый край оврага, покатился вниз. Его падение остановил куст. Слева и справа раздались взрывы.

— Мины! — истошно закричал кто-то.

«Вот черт! Какие продуманные сволочи! На мины нас погнали!». Теперь Попов просто боялся пошевелиться — ему казалось, что стоит только ему сделать какое-нибудь неосторожное движение, и его разнесет в клочья.

В овраге захлопали разрывы. Но это были не мины. Это стреляли из подствольников.

Из оврага заработал АГС. «Это наш», — с радостью отметил Юра. Но АГС вскоре замолчал. «Наверное, гранаты закончились. Их и было то…». (Так оно, кстати, и было).

«Нас тут всех перебьют, если останемся на месте», — билась в голове мысль. — «Надо вперед. Даже если мины. Может быть, мне повезет. Может быть, я не наступлю. Или еще что. Но только вперед!… Очень хочется жить!».

Как не готовь себя к смерти, как не уговаривай и не убеждай себя — все мысли вылетают мгновенно, когда опасность гибели становится во весь рост. Если есть хоть малейший шанс — разум и сердце заставляют им воспользоваться.

Юра заставил себя встать, и двинуться вдоль ската. На дно оврага он решил не спускаться ни в коем случае — он решил, что там было самое удобное место для минирования, и именно там полно мин.

Он был не один, кто-то двигался вслед за ним. Юра оглянулся.

— Не спускайтесь на дно! — крикнул он. — Там наверняка мины. Двигайтесь за мной.

Спиной он почувствовал, что его услышали и поняли. Попов наткнулся на чье-то тело. Лейтенант склонился к шее, проверил пульс… Труп.

Юра перешагнул через него, и пошел дальше. Впереди тоже кто-то двигался. Споткнулся, выругался матом, и по голосу Попов с неким удивленным удовлетворением понял, что это Рагулин.

«Жив еще, дуроплясина!».

Над головой просвистели пули. Лейтенант бросился на землю. Впереди и позади него кто-то продолжал стрелять. Попов повернул голову, и бросил взгляд назад. Там еще были люди. Два человека тянули плащ-палатку. Судя по стонам, там лежал кто-то раненый.

— Эй, бойцы, — не удержался от вопроса Юра. — Вы его что — от самого блока тянете?

— Да, — ответил один из бойцов. Близкий разрыв на доли секунды осветил его лицо. Это был один из четырех казахов, входивших в роту Логвиненко.

— Это брат мой, — сказал солдат. — Если что, я его на себе один понесу. Я брата не брошу.

— Молодец, — хрипло подбодрил его лейтенант. — Верю. Только не спускайтесь на дно оврага. Там, наверное, духи мин поналожили.

— Куда нам дальше? — внезапно спросил казах. — Сколько еще идти осталось?

— Откуда я могу знать? Надо идти по оврагу, пока он не закончится. А там будет видно…

К звукам перестрелки, которая не замолкала ни на секунду, казалось, все уже привыкли. Но тут где-то значительно дальше по ходу движения начался настоящий огненный шквал.

Вся группка, стихийно сформировавшаяся возле лейтенанта, одновременно, словно по команде, повернула туда головы. Потом бойцы уставились на командира. Даже в темноте он ощущал их вопрошающие взгляды.

— Наши на засаду нарвались, — прошептал казах.

— Или наши кнам на помощь идут, — сказал Рагулин. — Лучше пусть так!… Товарищ лейтенант! Куда?

Попов сам был в смятении. А действительно — куда? Если наши идут — то однозначно, вперед! А если это духи… Тогда даже на месте, здесь, оставаться опасно. Зачистят они этот овражек… И ведь сейчас надо решать что-то! Некогда ждать и думать!

Но также внезапно, как и начался, шквал огня стих, и снова началась «тихая» перестрелка. Потом — разрывы гранат. Сразу, много. И вот…

И вот стрельба, как будто, началась приближаться. Это было последней каплей.

— Так, — скомандовал Попов. — Сейчас переходим на ту сторону оврага, поднимаемся, и вперед. Сейчас темно. Нас не должны увидеть, по идее. Будем уходить от города. Где-нибудь заляжем подальше отсюда. А потом — утром, разберемся. С раненым мы вообще далеко не убежим.

Рагулин, который одним ухом тщательно прислушивался к приближающимся автоматным очередям, внезапно резко развернулся, и с испугом сказал Попову:

— А там, кажется, «Аллаху Акбар» кричат…

— Все, — приглушенно крикнул лейтенант. — Вперед, пошли!

Вся группа оказалась на ногах, вперед пошли казах и его товарищ, неся раненного в плащ-палатке, они спустились на самое дно оврага, казах зацепился за что-то ногой, упал, и тут раздался взрыв…

Земля встала вертикально, и понеслась на лейтенанта со страшной скоростью. Он вытянул руки, чтобы оттолкнуть ее от себя, но это ему не помогло…





Часть 3




Сайдулаев.


Ахмеду Сайдулаеву, прямо скажем, не повезло. «Трудно быть чеченцем». Ахмеду было, наверное, особенно трудно, потому что чеченцем он был только наполовину. И родился он не в Чечне, а в Казахстане.

Его отец Руслан женился на местной, на казашке. Родители, сначала, разумеется, не хотели этого брака. Но когда увидели невесту… Препятствовать не стали. Уж очень была красивая девушка. Совсем отец потерял голову, и добился своего.

Правда, потом, когда безумная страсть утихла, начались трения. По чеченским обычаям баловать ребенка, тем более мальчика, было нельзя. Но это по чеченским. А мама не хотела обращать на это никакого внимания. И ее первенец Ахмед, когда отец этого не видел, получал от матери почти все, что хотел. А уж когда внук оказывался у своих бабушки и дедушки с казахской стороны… Отца это злило.

Он всегда говорил, что его сыну нужны не колыбельные о мишках, цветочках и коровках. Будущему мужчине нужны колыбельные о героях, о мужестве, о верности долгу.

«Ну, о чем ты?» — мягко возражала мать, — «ну какая верность долгу? Он же еще такой маленький».

Отец щурил свои глаза, скрипел зубами, но сдерживался, и только уходил, громко хлопая дверью. Мать вздыхала.

Но больше всего почему-то четырехлетнему Ахмеду запомнился из этого периода детства случай, который произошел с ним в детском саду.

Он сцепился из-за какой-то деревянной палки с русским мальчиком. До этого момента они дружили, но вот игрушка оказалась одна, и поделить ее они не смогли. Ахмеду удалось вырвать палку, и в горячке борьбы, кипящий от злости, он ударил соперника этой самой палкой по голове. Мальчик заревел, и убежал от него.

От удара хотя и осталась царапина, но уже через десять минут русский мальчик перестал плакать, и играл в углу в куклы с девочками.

А вот молодая воспитательница — Жасмин — решила, что Ахмед должен обязательно извиниться. Вообще-то, такие стычки в группе между детьми были часто — мгновенно вспыхивали, и также быстро затухали. И обычно виновник извинялся, после чего инцидент считался исчерпанным, и скоро забывался.

Так что, по мнению воспитательницы, ничего необычного в ее желании не было.

Однако Ахмед извиняться отказался наотрез.

Жасмин это и расстроило, и рассердило, и тут она сделала небольшую ошибку. Она поставила мальчика в угол, и сказала ему, что он не выйдет из этого угла до тех пор, пока не извинится.

Ахмед простоял в углу до самого вечера. Воспитательница была поражена, смущена и, вообще, чувствовала себя не в своей тарелке. Ей уже и самой бы хотелось все это замять, но она полагала, (возможно, что и ложно), что, пойдя упрямому ребенку на уступки, она потеряет перед детьми свой авторитет, и те быстро «сядут ей на голову».

Вечером в детский сад пришел отец, и, разобравшись в ситуации, страшно наорал на Жасмин. Он кричал, что настоящий вайнах никогда не будет извиняться в такой ситуации, что он лучше умрет, чем сделает это, даже если и не прав. Что у него растет сын — наследник его рода, а не какая-то там тряпка. Что она — женщина — ничего не понимает, и что только русские способны доверить воспитание мужчины женщине. И что пусть сами расхлебывают такое воспитание, а его сын будет настоящим горцем.

Жасмин плакала. Очень горько плакала, не стесняясь уже не детей, ни пришедших взрослых. Никто ничего не сказал, но, уходя, держась за руку отца, Ахмед оглянулся. В глазах некоторых взрослых людей, которые смотрели в спину его отцу, он уловил неизвестное ему, но очень не хорошее чувство.

Позже он не раз встречал это чувство в глазах других людей. Это была ненависть.

В конце семидесятых семья вернулась в Чечню. Странно, но на исторической родине Ахмед стал ощущать себя еще более чужим, чем в Казахстане. Поселились они в небольшом городке к юго-западу от Грозного, там, где жила, как выяснилось, многочисленная отцовская родня.

Правда, обрадовались приезду не все. Кое-кто ясно давал понять, что женитьба отца на казашке — это не самое удачное его решение. И хотя мать вела себя тише воды и ниже травы, это нисколько не сказывалось на отношении к ней. Часть раздражения и недовольства перепадала и мальчику.

И все же, были те, кто относился к Ахмеду хорошо. Это был один из двоюродных дедов отца, который вообще уважал казахов, а потому ничего не имел против и жены — казашки. Это были также некоторые из бабушек мальчика и его теток.

На улице же за Ахмедом почти мгновенно закрепилась кличка Казах. Иногда его били.

Когда он пожаловался на это отцу, тот закричал на него, и предупредил, чтобы он давал сдачи, а жаловаться не смел. И если он еще раз посмеет прийти и пожаловаться, то получит наказание еще и от него.

С тех пор мальчик оставалось только терпеть, и, при возможности, давать сдачи. Чем старше он становился, тем меньше было желающих с ним связываться. Частые уличные драки в конце концов перешли из количества в качество. Ахмед не занимался ни одним из боевых искусств, зато он приобрел бесценный опыт реальной схватки. И действовал не в соответствии с правилами или инструкциями, а так, как ему подсказывала ситуация — то есть наиболее просто и максимально эффективно.

Тем не менее, и кличка Казах осталась, и друзей у него особенно не было. Компенсируя одиночество, Ахмед, неожиданно, наверное, даже для самого себя, пристрастился к чтению. Особенно — к исторической литературе. В конце — концов, историей он заболел.

Однажды, отец принес сыну, ничего не объясняя, дореволюционное издание «Истории кавказских войн». Мальчик открыл книгу… Несмотря на дореволюционный русский шрифт, все было хорошо читаемо, и Ахмед залпом прочитал довольно увесистый том. Надо ли объяснять, на чьей стороне были симпатии Ахмеда при чтении этой истории?

Конечно же, он представлял себя храбрым, бесстрашным и хитрым вождем горцев, появляющимся в самых неожиданных местах, наносящим беспощадные удары по врагу, и также стремительно исчезающим в горах.

Он прочитал «Хаджи-Мурата» Толстого, и книга ему не понравилась. Ему показалось, что Толстой изобразил горцев подлыми, вероломными, людьми без чести. «Это не так!» — сказал он сам себе. — «Военная хитрость — да, но подлость? Нет».

В школе Ахмед учился хорошо. Может быть, даже еще и потому, что был он как-то на отшибе от остальных. Отношения с одноклассниками были ровные, приятельские, но вот друзей приобрести Ахмед так и не сумел.

Постепенно, ближе к концу десятого класса, Сайдулаев пришел к твердому выводу, что делать здесь нечего, и нужно уезжать учиться в другой город — вообще, подальше от Чечни.

После некоторого размышления, советов с отцом и матерью, Ахмед решился поступать в педагогический институт в Волгограде. Там у отца жили очень дальние родственники, но для чеченцев и дальняя родня — тоже родня. Потому, как минимум, Ахмед мог рассчитывать на кров и гостеприимство. А дальше — смотря по обстоятельствам.

Мужчина, чеченец, поступающий на истфак пединститута, причем неплохо подготовленный, поступил в институт без проблем. Когда он вернулся домой, поделиться радостью от удачи, отец строго — настрого предупредил его.

— В этом педе масса молодых женщин, причем большинству понятия скромности и чести неведомы. Учти это, и будь осторожен. Не наделай детей раньше времени. И еще — главное. Помни, что жениться ты можешь только на чеченке. Я так сказал. Все.

Честно говоря, Ахмед именно об этом как-то еще и не думал. А после поучений отца задумался.

Впрочем, на первом курсе ему было не до этого. Учиться пришлось много, материала для изучения давали массу, а времени на развлечения особо и не оставалось. Тем более что его сразу сделали комсоргом группы, и комсомольская работа, в том числе и бумажная, отнимала и то небольшое время, которое еще можно было бы потратить на себя.

Год прошел, как будто его и не было, и после первого курса Ахмед Сайдулаев загремел в армию. И отправился на Дальний Восток, в далекий Хабаровский край.

Вот здесь Ахмед по-настоящему ощутил силу и притягательность землячества. Никакой дедовщины с самого первого дня службы он не переживал. Просто вошел одним из винтиков в сложный и большой организм чеченского землячества, и растворился в нем. Вместе они были силой. Вместе дрались — один за всех, и все за одного, вместе выпивали, вместе ходили в самоволки, гоняли всех остальных, наводили свои порядки… Все вместе. Каждый по отдельности был слаб, а вместе они складывались как пазлы — и уже не сломаешь, не согнешь. Получается строгая, красивая картина, где каждому кусочку есть свое почетное место. И не надо особо думать — есть те, кто подумает. И не надо совестью терзаться — раз все решили, что нужно делать именно так, значит, оно и правильно.

— Я - чеченец! — мог гордо заявить о себе Ахмед. И уже лейтенанты предпочтут не связываться. Знают, обидишь одного солдата — чеченца, это не одного его обидишь, это всех чеченцев в части обидишь.

И вот после двух не самых тяжелых лет службы, Ахмед пришел к твердому убеждению, что чеченцы в этом государстве могут добиться всего, чего захотят. Потому что они едины, а в единстве — сила!

И вез Ахмед с собой замечательный дембельский альбом. А больше всего его веселило, что сделали ему этот альбом его же сослуживцы — погодки. Только украинцы. Вместо того чтобы себе такие альбомы делать, они ему все трое делали. Он заставил. Просто сказал им, что надо сделать — никто и не пикнул.

В институт Ахмед вернулся в прекрасном приподнятом настроении, и с радостью убедился, что учиться ему нравится. И, вообще, нравилось — все. И город, и погода, и молоденькие однокурсницы, и даже преподаватели. Впереди была вся жизнь — полная радости, развлечений и удач.

Потом яркость жизни куда-то пропала, затянула рутина… Но, в общем, к этому моменту Ахмед успел втянуться в изучение крайне интересовавшей его темы — истории вайнахов.

Источников, конечно, было не так уж и много, в основном о том, какую прекрасную жизнь народам Кавказа, в том числе и чеченцам, принес марксизм-ленинизм, но вот о дореволюционном угнетении кавказцев царизмом литературы хватало. Сайдулаев читал, читал и читал, и кое-что научился читать, как говорится, «между строк».

И чем больше он впитывал в себя информации, чем больше размышлял над ней, сопоставлял ее с тем, что слышал ранее от стариков в самой Чечне, тем большее недоумение его охватывало.

«Как?» — задавал он себе вопрос. — «Как могли мои предки подчиниться этой грубой, тупой, и безмозглой силе? От Чингисхана отбились, а здесь сдались? Пошли на поклон?… Ну да ладно, пусть пришлось пойти на это, чтобы сохранить народ. Но зачем подчинялись потом? Как могли воевать за российскую империю? И за Советский Союз многие воевали. А ведь он отплатил нам черной неблагодарностью! Отправил на гибель зимой в казахстанские степи! Но ведь не вымерли мы! Выдержали. Кто, как не чеченцы, мог такое выдержать? Никто».

«Как только у русских начиналась смута, мы всегда стремились к свободе. Потому что дух у народа другой — свободный. Ни как у этих. Они и крепостное право сколько веков терпели. Что о таких хорошего скажешь»?

Мало — помалу, помалкивая, конечно, но Ахмед постепенно разуверился и в советской власти, и в коммунизме.

«Что большевики принесли нам? Освободили от помещиков и капиталистов, как пишут в учебниках? Принесли культуру? Так этих лиц у нас в народе и не было никогда, и феодалов даже не было. Никогда не было. Все были свободны, все равноправны… А культуре это им надо было бы учиться у нас, а не наоборот».

Проживая в общежитии, основными обитателями которого были девушки, Ахмед очень быстро стал их презирать. За распущенность, за неразборчивость, за нескромность. «Только на чеченке нужно жениться!» — вспоминалось отцовское предостережение. «Ты был прав, папа», — думал Ахмед.

Доступностью многих соседок по общежитию он и сам пользовался достаточно активно. Но к каждой новой девице, которую ему удавалось развести на секс, он начинал относиться как к тряпке.

«Как ты будешь в глаза своему мужу смотреть?» — однажды не выдержал он, и спросил у очередной подруги, постель которой покидал под утро. Блаженная улыбка сползла с ее лица, оно стало злым и некрасивым. «Твое какое дело?!» — злобно прошипела подруга. — «Получил удовольствие? Вот и иди себе!.. И вообще, не приходи ко мне больше, раз такой правильный». «Ха-ха», — рассмеялся Ахмед. — «Напугала. Подстилка! Ты мне уже надоела. Я других найду себе».

Потом сама же эта девчонка еще бегала за ним, просила прощения… И ничего, кроме презрения, не вызывала.

Правда, и к идее своего земляка Исы, который поставил себе целью переспать со всеми студентками, обитающими в общаге, Ахмед отнесся отрицательно. Он сказал земляку, что хотя доступных здесь очень много, тем не менее, не все такие. А принуждать кого-то насильно — чревато. Иса возразил ему, что таких крепостей он здесь еще вообще не встречал. Просто на все нужно время и деньги. На кого-то — больше времени, на кого-то — больше денег… Но все, в принципе, решаемо…

Была и еще одна причина, по которой Ахмед стал относиться с презрением к титульной нации СССР. Это — пьянство. Пьянство и оскотинение. Он и вообразить себе не мог, как это — напиться водки так, чтобы ругаться матом при женщинах и детях, поднимать голос и руку на родителей… Потом, слишком часто встречая такое поведение своих русских знакомых, он сделал вполне логичный вывод, что допуская такое отношение по отношению к себе со стороны мужчин, русские женщины, старики и дети лучшего отношения и не заслуживают. А сделав такой вывод — и сам стал относиться к ним соответственно.

Чувство собственного национального превосходства подогревалось тем, что пьяного чеченца действительно увидеть было невозможно.

Главным принципом жизни его народа был страх — «Что скажут люди»? И если люди сочтут, что ты поступил недостойно, ты не только на себя навлечешь беду. Нет! На всю свою семью. На родителей — которые с позором уйдут в могилу, и никто не скажет о них доброго слова. На сестру, которую уже никто не захочет взять замуж, на брата — которому придется отстаивать честь семьи за проступки, которые он сам и не совершал.

Теперь-то Ахмед понимал отца, который запретил своему сыну извиняться за тот глупый случай в детском саду. Чеченец не может извиняться, потому что он не может быть неправым. Если чеченец не прав — значит, он совершил ошибку. И что тогда «скажут люди»?

Русские же могли совершать ошибки, глупости, подлости, предательства постоянно, хоть по сто раз на дню. А потом раскаяться, облобызаться, а то и вовсе — «замять для ясности». А потом — на следующий же день — снова совершать ошибки, глупости, подлости и предательства. И так — по кругу. Причем они не видели в этом ничего серьезного!

Смертельные оскорбления, которые в Чечне могли бы стать предметом кровной войны на долгие поколения вперед, срывались с уст русских быстрее, чем они, видимо, успевали подумать. Но при этом никто из них не предавал этим словам большого, серьезного значения. Так, мелкая вспышка. Вспылили, повздорили, разошлись. А если все это происходило в пьяном угаре, то могли на утро вообще не вспомнить, чего наговорили друг другу вчера. А если кто-то из посторонних свидетелей начинал напоминать каждому, кто именно и что говорил, то отказывались категорически верить в то, что это именно они так сказали.

Вот за эту невыносимую, ненормальную для гордого и правильного человека, легкость бытия, Ахмед русских уже не только презирал, но и почти ненавидел…

Ахмед пожелал Исе удачи, но сам был занят другим. Учеба подходила к концу, и нужно было как-то устраивать свое будущее. Меньше всего Сайдулаеву хотелось возвращаться к себе домой работать учителем. Чтобы избежать этого, в голову приходила только одна хорошая идея — поступить в аспирантуру.

И вот здесь у Ахмеда впервые в его поступательном движении наверх ничего не вышло.

На кафедре истории было три места для поступления аспирантов.

Одно место было железно забронировано за сыном самого ректора — высоким, тощим, нескладным и очкастым субъектом, который, кроме истории и ковыряния в архивах, действительно, больше ничего в этой реальной жизни не смыслил.

Второе место, как стало известно еще заранее, где-то за полгода до точки решения вопроса, было «отдано» племяннице одного из деканов института.

В общем-то, на эти места Ахмед и не претендовал. Ведь оставалась третья, «свободная» вакансия, и кроме кандидатуры Сулейманова, если говорить честно, никого на это место лучше и не было. Институт Ахмед закончил со вторым результатом курса, и если учесть, что первого результата добился именно сын — очкарик ректора, то других соперников у Ахмеда просто не было.

Но вот ведь какая незадача! Был у декана факультета, как говорится, один старый полковой товарищ. А был этот товарищ, надо сказать, настолько близким, что отказать ему декан практически ни в чем не мог. И у товарища возникла небольшая проблема. Прямо скажем, пустяковая. Нужно было дочку, заканчивающую институт, пристроить в аспирантуру. Ну не идти же ей, в самом деле, в школу детей учить! Ну, какой из нее учитель? «Сами подумайте»!

Декан такой просьбой был поставлен, так скажем, в сложное положение. С одной стороны, как отказать такому человеку. Тем более что дочку его он прекрасно знал, можно сказать с младенчества. И, чего греха таить, если бы не он, то, конечно, и в пединститут ей никогда бы поступить не удалось. Не в пример самому другу, дочка у него получилась не ахти — вздорная, взбаломошная, и не очень умная. Хотя добрая. И что же теперь с ней делать? Ну, не пристрелить же ее? Надо и ей где-то на кого-то учиться.

В общем, помог декан другу с поступлением чада, и где-то в душе уже как-то считал, что он сделал все, что мог, и просить у него большего было бы через чур. Однако за пять прошедших лет друг оказал декану еще пару сложно оценимых услуг, и как-то уже и нельзя было сказать, что декан ему ничего не должен.

И декан понимал, что друг, конечно, не преминет напомнить ему об этом.

Вот потому декан и был поставлен в сложное положение.

В общем, конкурс в аспирантуру Ахмед проиграл. Когда он узнал результат, и, главное, узнал, «благодаря» кому и почему все это получилось, его бешенству не было предела. Это была та самая Ленка, которую он назвал «подстилкой», которая потом бегала за ним, и просила прощения! Та самая дрянь! Шлюха!

Она!… Как она могла обойти его в конкурсе?! У нее же ни знаний, ни ума, ничего! С тройки на четверки, из одной постели в другую!

Ахмед бесился, но что сделать, не знал. Одно время ему казалось, что единственным выходом для избежания позора будет убийство декана. Он уже почти собрался пойти, и зарезать его… Но потом передумал, и решил, что он того не стоит.

«Мы пойдем другим путем!» — повторил он себе слова Ленина. — «Ничего. ОНИ еще обо мне услышат»!

Ахмед вернулся в Чечню, туда, где жили родители, и устроился в школу простым учителем истории — для начала.

Молодой, образованный, предприимчивый — он пришелся в школе как нельзя кстати. И, к чести Ахмеда надо сказать, работал он над созданием своего положительного имиджа просто не покладая рук. И в работе, и по комсомольской линии, и по поручениям районо — везде успевал, все делал добросовестно и аккуратно.

Прошло несколько лет, старый директор школы подошел к возрастному пределу, и через год его должны были с почетом проводить на пенсию.

«Задерживать старого директора никто не собирается», — шепнула Ахмеду его более чем хорошая знакомая по комсомольской работе Оксана. — «У нас в районо считают, что ты — прекрасная замена старику».

Директор школы, когда еще нет и тридцати лет. Ахмед подумал, что это неплохо. Это ступень. На которой он засиживаться тоже не собирается.

Правда, возникла еще одна неожиданная проблема. Родители начали настаивать на женитьбе. Отец безапелляционно заявил, что ему требуются внуки. Однако у Ахмеда была причина, по которой он никак не мог подобрать себе невесту. Он хотел жениться на Оксане.

Ахмед все прекрасно понимал: и что она русская, и что он точно не будет у нее первым мужчиной, и что требовать от нее соблюдения адатов, наверное, бесполезно. И что ей, для начала, нужно принять ислам.

Все было против его желания. Все! Однако сердце отказывалось понимать все доводы рассудка. Отказывалось, и все.

Ситуация становилась невыносимой. Оксана начала сама настаивать на том, что он должен на ней жениться. В конце — концов, он же видный человек! Не так уж мало людей в курсе их взаимоотношений. И «что скажут люди»!

— Мои родители будут против, — это все, что Ахмед смог сказать ей в свое оправдание.

— Это ты считаешь причиной?! — воскликнула она с обидой и слезами. Ее симпатичное лицо стало злым и некрасивым. — Тебе сколько лет?! Ты до сих пор будешь ходить за руку с родителями?!

Она прекрасно знала, что такие слова говорить чеченцу не следует. Для него это крайне оскорбительно. Но не могла удержаться. В эту минуту, под влиянием эмоций, она как раз таки и хотела оскорбить его как можно сильнее. В ней бушевали обида и злость на его нерешительность.

Ахмед вспыхнул как порох. Но прежде чем он успел открыть рот, чтобы ответить ей что-нибудь страшное, она сама нанесла предупредительный удар.

— Скажи своим родителям, что ты хочешь жениться на мне. Пусть они узнают об этом. Надеюсь, у тебя хватит на это духа?

Весь гнев Ахмеда сдулся, потому что он представил себе заранее этот очень тяжелый для него разговор.

— Хорошо, — ответил он. — Я завтра же поговорю с ними, и не буду откладывать. Если они дадут согласие, ты выйдешь за меня замуж?

Оксана покраснела:

— Не так я представляла себе предложение, которое ты мне сделаешь… Ну да ладно. Не важно. Конечно, я выйду за тебя замуж, если ты меня замуж позовешь!

Оксана ушла, а Ахмед остался думать о том, как ему объяснить все это своим родителям.

Объяснение вышло бурным. Правда, ругался в основном отец, мать его успокаивала, а Ахмед угрюмо настаивал на своем.

В конце — концов, мать привела наиболее весомый, по ее мнению, аргумент.

— Ты же женился на мне! И даже без особого одобрения родителей. Ведь не хотели же они? Не хотели? Помнишь?

Отец взвился:

— То было совсем не так! Ты — мусульманка! Он же на русской жениться хочет! На христианке! Это невозможно! Никак не возможно.

В этот момент Ахмеду показалось, что он нащупал узловую точку проблемы.

— А что, если она примет ислам? Тогда — согласитесь?

На мгновение все замерли. Мать осторожно присела на краешек дивана. Отец взялся рукой за нос, что означало у него высшую степень озадаченности. Напряжение, искрившееся в воздухе, внезапно улеглось.

Всем стало немного легче. Ахмед отдышался.

— Да, — сказал отец. — Если тебе удастся ее убедить сделать это, то я дам свое согласие.

В этот момент Ахмед решил, что все самое сложное осталось позади, и он, как на крыльях, помчался к любимой с этой новостью. Ему и в голову не могло прийти, что Оксана может отказаться от того, что потребовал от него отец.

Он просто ворвался в кабинет к любимой женщине, но там сидело несколько молодых девчонок — школьниц.

— Девочки, освободите-ка пока ненадолго кабинет, хорошо?

Оксана только открыла рот, но ничего сказать не успела. Понятливые чеченские девочки молча и быстро поднялись, и прошмыгнули за спиной мужчины к выходу, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Оксанка! Оксанка! — чувства переполняли Ахмеда.