Глава 5

— Все местные жители состоят в родстве с феями, — сказал Джеймси Эверкрич.

Мэриан засмеялась. Она явно пребывала в хорошем настроении. Был яркий солнечный день, и море отливало аметистовым цветом. Ветер прекратился. Припекало, и от основания утесов поднимался легкий пар. Они с Джеймси быстро ехали в лендровере по направлению к Блэкпорту, где должны были приобрести ящик виски и кое-какую одежду, которая прибыла для Ханны на ее одобрение. Джеймси, оказавшийся страстным фотографом, собирался также кое- что купить для своей камеры. Он израсходовал последнюю катушку цветной пленки, сделав накануне огромное количество фотографий Мэриан, которая была до некоторой степени польщена и отчасти встревожена таким вниманием.

Сегодня Мэриан просто радовалась при мысли, что прикоснется к цивилизации. Ей все казалось веселым и привычным — увидеть мощеную улицу, купить газету, зайти в магазин, посмотреть на проходящих мимо простых людей — все это, несомненно, доставит удовольствие, и хотя пабы находились под запретом, там была маленькая рыбацкая гостиница, где она увидит ряды бутылок и сможет заказать себе выпить, вспомнив старые привычные ритуалы, которых ей здесь так не хватало.

Последние несколько дней в Гэйзе были необычайно сонными. Они с Ханной начали читать «Принцессу Клевскую» и чуть не заснули над ней в одиннадцать часов. Ветер все дул, вызывая болезненную неугомонность, о которой говорила Ханна. Джералд Скоттоу незаметно исчез и столь же незаметно вернулся, неизменно оставаясь вежливым, величественным, очаровательным и совершенно неприступным.

Вайолет Эверкрич была предупредительной, внимательной, но пока не приглашала снова к короткой беседе. От Алисы Леджур не было известий. Мэриан долго и тщетно размышляла о том, почему имя Леджуров никогда не упоминается в Гэйзе. Она часто разглядывала Райдерс в бинокль и один или два раза видела на террасе моложавого человека с собакой. Чувствуя себя сегодня оживленнее и раскованнее обычного, она решилась до окончания поездки о многом расспросить Джеймси.

— А ты происходишь не из этих мест, не так ли? Я хочу спросить, течет ли в твоих жилах кровь фей?

— Нет. Я принадлежу к другой породе.

— Конечно, ты родственник миссис Крен-Смит.

— Дальний. — Он издал свой короткий странный смешок, подобный вскрику.

Машина спустилась по крутизне в лощину, где дорога позади невысокой дамбы почти граничила с морскими волнами. От внезапной близости моря Мэриан ощутила неприятное волнение, почти чувство вины. Плавать она больше не пыталась. Поспешно отвернувшись от моря, она посмотрела на поросшую деревьями лощину, подернутую легкой дымкой. В отдалении яркой полосой дрожащего света переливался водопад.

— Красивое место.

— Довольно мерзкое. Его называют Дьявольская Дамба. Дальше есть несколько причудливых скал, их не видно отсюда. — Затем он добавил: — В ночь наводнения здесь произошло нечто ужасное.

— Что?

— Эта маленькая речушка, такая же, как наша в Гэйзе, внезапно хлынула бурным потоком из болота, смыла машину с дороги и бросила в море, все утонули.

— Какой ужас! Ты был здесь, когда произошло наводнение?

— Нет. Но мистер Скоттоу был.

— Он давно здесь живет?

— Семь лет.

— Надеюсь, нет опасности, что произойдет нечто подобное?

— О нет. Видите, озеро пересохло. Вы должны как-нибудь сходить на болото, хотя бы на край его. Там необыкновенно красиво. Местные жители, конечно, его боятся. Они приходят туда только среди бела дня, за торфом. Но если небо начинает хмуриться, они поспешно убегают. Болото в это время окрашивается в очень странные тона.

— Я полагала, они считают, что их родичи живут там!

— Думаю, они действительно живут в тех местах. Я бы и сам не пошел туда в темноте ни за какие деньги. Порой в болоте светятся странные огни. Там есть выложенные валежником тропинки, но, если сбиться с них, тебя может засосать. Два года назад какой-то мужчина утонул в болоте. Люди слышали, как он кричал всю ночь, но никто не осмелился приблизиться к нему, и он погиб.

Мэриан содрогнулась не только от истории, но и от удовольствия, с которым Джеймси ее рассказывал. Мальчик производил довольно мрачное впечатление.

— Наверное, Дэнис Ноулан местный житель?

— Да, он один из них. Хотя в действительности его здесь нет. Он — одно из невидимых созданий. Мы зовем его человек-невидимка. Его отец был подручным охотника в Райдерсе.

— В Райдерсе, правда? На днях я встретила мисс Леджур. Она сказала, что пригласит меня в Райдерс, когда приедет некто по имени Эффингэм Купер.

— Вот будет удовольствие! Она всецело поглощена им?

— Да, теперь я припоминаю, она называла его имя довольно часто. Они помолвлены или что-то в этом роде?

Джеймси пронзительно рассмеялся:

— Вовсе нет. Хотя, пожалуй, она хотела бы, чтобы вы так думали! Она уже несколько лет волочится за Эффингэмом Купером, все знают об этом. А ему вовсе нет до нее дела.

Мэриан заинтересовалась. Ей хотелось продолжить разговор о Райдерсе.

— Тогда зачем он приезжает сюда?

— Ради старика. Но главным образом — о, главным образом — ради миссис Крен-Смит. — Джеймси снова хихикнул.

Мэриан еще больше заинтересовалась, и хотя ей не хотелось выглядеть слишком любопытной и тем более сплетничать с Джеймси о Ханне, она не смогла удержаться, чтобы не сказать небрежно:

— Я полагаю, миссис Крен-Смит вдова?

— Нет. Мистер Крен-Смит живет в Нью-Йорке. — Джеймси улыбнулся своей открытой, сверкающей улыбкой и, глядя на пустынную дорогу, прибавил скорость.

— Они разведены?

— Нет, нет, — он продолжал улыбаться и метнул на нее быстрый взгляд.

Мэриан смутило его неприкрытое удовольствие, вызванное ее любопытством. Она поспешила перейти на другую тему, которая, впрочем, показалась ей тоже не лишенной интереса.

— Ты говоришь, мистер Скоттоу приехал в эти края семь лет назад?

— О нет. Он перебрался в замок Гэйз семь лет назад. А в этих краях пребывает почти всю жизнь. Он тоже местный. Он родился в деревне. Его мать все еще живет там.

— В самом деле?! — воскликнула Мэриан. Она очень удивилась и пришла в некоторое замешательство. Однако в следующее мгновение образ Джералда Скоттоу явился в ее воображении еще более пленительным и таинственным, чем всегда. Значит, в его венах тоже текла кровь фей.

— Да. Теперь он настоящий джентльмен, не правда ли? — сказал Джеймси. — Сейчас он скрывает свою старушку ма! — Он хихикнул, явно наслаждаясь сказанным. Но все же Мэриан показалось, что юноша очень привязан к Скоттоу.

Джеймси продолжал:

— Его па работал в Райдерсе, как и отец Дэниса. Только Дэнис остался здесь, а Джералд уехал в город и многого добился.

— О, Дэнис работал в Райдерсе? — Любая связь с соседним домом имела для нее значение.

— Да. До тех пор, пока его не выставили оттуда!

— За что же его выгнали?

— Сказать вам? Ладно, скажу! Однажды он набросился на мисс Леджур. — Джеймси так расхохотался, что машина резко отклонилась от прямого пути.

— Набросился на нее?

— Да. Знаете ли, попытался овладеть ею. Он был с ней в лососиной заводи. Тогда там водились лососи. И внезапно он набросился на нее. Вот уж чего бы я никогда не сделал, хотя, наверное, она была тогда посимпатичнее. Однако все произошло не так уж давно. После этого в доме стали бояться за горничных и вскоре предложили ему уйти.

— Как странно, — сказала Мэриан.

Это действительно было удивительно. Она никак не могла представить себе угрюмого и покорного Дэниса в подобной роли. Он совершенно не походил на сатира, скорее напоминал дикое животное, которое предпочитает скрываться, а не нападать. Может, этим объяснялось обиженное и в то же время виноватое выражение его лица. Тем не менее, это кое- что добавило к его образу. Ей было интересно знать, испытывала ли когда-нибудь миссис Крен-Смит страх, что на нее набросятся.

— Это самая лучшая обзорная площадка, — сказал Джеймси. Он резко сбавил скорость и свернул с дороги. Наступила внезапная тишина, они вышли на теплый солнечный свет и направились к краю утеса.

Был ясный день. Голубизна моря, подернутого дымкой у горизонта, постепенно сливалась с небом. На севере высились бастионы темно-пурпурного известняка. К югу земля отлого опускалась, и утесы пропадали. Несколько разрозненных хижин и крошечных, обнесенных изгородью полей, обсаженных ярко горящей фуксией, ютились на обращенных к морю уступах. Отсюда были видны и маленькая гавань Блэкпорта с ее желто-черным маяком, и группа парусных судов, и длинный зеленый мыс позади. Здесь кончалась безжизненная земля и начинался спокойный и обычный пейзаж.

Какое-то время Мэриан была поглощена радостью созерцания, затем почувствовала, что Джеймси пристально смотрит на нее. Через секунду она быстро взглянула на него. Ей показалось, что какой-то сигнал как бы прошел от одного к другому. Она попыталась вернуться к наблюдению, но картина стала теперь невидимой.

Джеймси продолжал смотреть на нее. Она как будто видела его лицо. Наконец он сказал глубоким голосом:

— Я никогда не встречал таких женщин, как вы. Вы совсем другая. Настоящая. Как мужчина.

Мэриан растерялась, но ей доставила удовольствие такая внезапная перемена тональности. Ни одна женщина не станет возражать против внезапного разоружения своего традиционного противника. Она напряженно застыла, ожидая в любой момент его прикосновения.

Ей не хотелось этого; она сказала быстро и легко:

— Что ж, надеюсь, это хорошо.

— Очень даже хорошо. Вы будете отличаться…

«От кого?» — подумала Мэриан. Рассеянно улыбаясь, она прошла немного вперед к самому краю утеса, подальше от Джеймси. Ощущение разверзнувшейся у ее ног бездны внезапно пронзило все тело. Послышались отдаленные удары моря. Невольно она упала на колени. Джеймси встал на колени рядом с ней. Все это напоминало какой-то странный обряд. Она почувствовала, как грубый рукав его пиджака коснулся ее голой руки. У нее закружилась голова, она ощутила тревогу и бросила наугад:

— Смотри, какой ужасно длинный путь вниз. Невозможно скатиться отсюда и остаться в живых. Он что-то ответил, но она не расслышала.

— Что?

— Я сказал, Питер Крен-Смит сделал это.

— Что?

— Упал с утеса и выжил. Семь лет назад.

Мэриан повернулась к нему. Он смотрел на нее с восхищением. Утес, казалось, сотрясался от ударов моря.

— Привет. Что это вы замышляете?

Джеймси и Мэриан вскочили, отпрянув друг от друга, и отступили от края утеса.

Джералд Скоттоу, верхом на крупной серой лошади, был совсем рядом с ними. Шум моря скрыл его приближение. При виде его Мэриан испытала смешанное чувство вины, волнения и облегчения.

Джеймси подошел к Скоттоу и встал у головы его лошади, глядя на него. В этом поспешном приближении была какая-то тайная покорная капитуляция. Мэриан подошла медленнее.

Сидящий на лошади Скоттоу выглядел внушительно. Одет он был небрежно, клетчатая рубашка распахнулась, открыв длинную крепкую шею. Но ботинки для верховой езды были начищены до блеска. Подойдя к нему поближе, она почувствовала свежий смолистый запах кожи. Ее радовало, что Джеймси не прикоснулся к ней.

Скоттоу и Джеймси все еще смотрели друг на друга. Наконец Скоттоу спросил:

— Ты рассказывал сказки? — Он засмеялся и слегка провел по щеке мальчика своим кнутом.



Глава 6

— Как оно идет вам, Мэриан! — воскликнула Ханна, подняв большое ручное зеркало, которое они принесли с собой на террасу.

Был теплый тихий вечер. Они сидели на террасе за одним из маленьких белых железных столиков, потягивая виски и примеряя драгоценности Ханны. Догорающее солнце, погружаясь в золотое море, окрасило все на земле в сверкающий шафраново-желтый цвет. Мэриан казалось, что они с Ханной на сцене, — таким сильным и необычным был свет. Он позолотил им руки и лица. От их фигур протянулись длинные тени. Большие округлые пучки смолевки, прораставшей сквозь трещины пола, отбрасывая тень, окаймляли террасу пестрым ковром. Впечатление театральности усиливалось благодаря тому, что обе они были в вечерних платьях. Мэриан надела голубое платье для коктейлей, которое так нравилось Джеффри, а Ханна — длинное, привезенное, в числе прочих, из города. Оно было светлого розовато-лилового цвета, из тяжелого зернистого шелка, с плотно прилегающим высоким корсажем, немного напоминающим средневековые фасоны. С золотой цепью на шее она выглядела как какая-нибудь храбрая легендарная леди из осажденного замка или как мечта художника давно минувших дней.

У Ханны возникла идея сегодня вечером торжественно отметить приобретение нового платья, организовав маленький праздник с шампанским; Мэриан должна была тоже соответственно принарядиться. Джералд Скоттоу и Вайолет Эверкрич присоединились к ним за шампанским, велся оживленный, но безразлично-вежливый разговор. Обедали a deux[3]. Ханна шутливо жаловалась, что Джералд не обращает на нее внимания, а Мэриан казалось, что Джералд избегает ее, но она не могла понять почему. Она наслаждалась новизной маленького обеда, хотя он и проходил немного скованно.

Теперь они забавлялись драгоценностями из большой шкатулки, которую Ханна велела принести сюда, и беспечно разбрасывала ее содержимое по столу, Мэриан уже спасла сережку, упавшую и закатившуюся в щель потрескавшегося пола. Она не разбиралась в драгоценностях, но была уверена, что они действительно очень дороги.

Ханна только что застегнула на шее Мэриан ожерелье из маленьких жемчужин и рубинов, оправленных в золото. Мэриан рассматривала себя в зеркале. Ожерелье было похоже на экспонат из музея Виктории и Альберта[4].

Она никогда и не мечтала о подобной вещи. Казалось, ожерелье изменило ее, преобразило даже голубое платье. Что-то — возможно, это были драгоценные камни, или золотой, свет, или само зеркало, заколдованное тем, что оно так часто отражало лицо своей хозяйки, — заставило ее на минуту увидеть себя такой же прекрасной.

После слишком долгого молчания она произнесла;

— Да, замечательно.

— Ваше!

— Вы хотите сказать…

— Ожерелье. Пожалуйста, возьмите его. Видите, у меня их так много, а я почти не ношу их. Мне доставит истинное наслаждение подарить вам это.

— О, я не могу… — сказала Мэриан. — Оно слишком… слишком великолепно, слишком дорого для меня! — слова прозвучали неожиданно зло.

— Глупости! Я заставлю вас взять ожерелье. Нет, ни слова больше. И не снимайте его. Оно создано, чтобы его носили.

Мэриан бормотала слова благодарности, расстроенная и покрасневшая. И все же она не могла не радоваться, получив такой замечательный подарок. Она нервно перебирала его пальцами.

Обе замолчали; Мэриан была взволнована, а Ханна, кажется, поглощена какими-то другими мыслями. Мэриан подумала, что сегодня Ханна выглядит более живой и не такой сонной, как обычно. Солнце, круглое и красное, спустилось к горизонту и погружалось теперь в пылающее море. Золотистое сияние постепенно переходило в ярко-голубые сумерки, и над крышей появилась огромная серебряная луна. Что-то в пейзаже задержало взгляд Мэриан. Это были огни, зажженные в Райдерсе. Она повернула голову и увидела, что Ханна смотрит в ту же сторону. Мэриан стала обдумывать, как естественней завести разговор о соседнем доме.

Ханна опередила ее:

— Я приглашу Эффингэма Купера посмотреть мое новое платье. Вы должны с ним познакомиться.

Мэриан была ошеломлена. После столь длительного молчания по поводу Райдерса это небрежное упоминание удивило ее и привело в замешательство. И в то же время она поняла, что упоминание не было таким уж небрежным. Ханна произнесла это немного смущенно, как будто слова были заранее обдуманы и их нелегко было вымолвить. Мэриан попыталась ответить спокойно:

— А мистер Купер уже там? — Слова выдавали ее осведомленность.

— Он прибывает завтра.

Значит, послезавтра Алиса Леджур может пригласить ее. Женщины не смотрели друг на друга. Мэриан ужасно хотелось продолжить разговор. Она сказала:

— Старый мистер Леджур, должно быть, радуется посетителям. Мистер Скоттоу сказал, что он ученый. Вы знаете, что он изучает?

— Кажется, греческий. Платона. Он пишет книгу о Платоне.

— Жаль, что я не знаю греческого. Какой он, старый джентльмен?

— Не знаю, — ответила Ханна. — Я никогда с ним не встречалась. — Она повернулась и посмотрела в глаза Мэриан.

Совершенно пораженная таким ответом, Мэриан едва осмеливалась встретиться взглядом со своей хозяйкой. Когда она наконец решилась, то почувствовала, что Ханна опять напряженно размышляет о чем-то еще, и прошло время, прежде чем Мэриан поняла, что рука со множеством колец, настоятельно протянутая к ней, как бы просит, чтобы ее пожали. Она сделала это.

Впервые Мэриан так прямо смотрела на Ханну. Действительно, такая внешность редко встречалась в ее жизни. Она внезапно поняла, что ей предъявляют какое-то требование, и напряглась, готовая его выполнить. Обращенное к ней встревоженное утомленное прекрасное лицо с золотистыми глазами сияло, как будто действительно озаренное светом.

— Простите меня, — сказала Ханна.

— За что?

— За этот бесстыдный призыв к любви… — Она на минуту задержала руку Мэриан, а затем опустила ее, глядя на дом. Но потом она снова обратила настойчивый взгляд на лицо девушки, как будто давая ей понять, что разговор не окончен и должен быть продолжен в том же ключе.

— Ну… Вы знаете, что я люблю вас, — сказала Мэриан. Она сама удивилась, услышав свои слова, так как не привыкла вслух проявлять подобные чувства. И все же здесь они казались вполне естественными, их как будто вытянули из нее какой-то непреодолимой силой.

— Да. Спасибо. Я думаю, что каждый должен призывать любовь, просить ее. Как странно, что люди боятся этого слова. Однако все мы нуждаемся в любви. Даже Богу нужна любовь. Я думаю, именно поэтому он и создал нас.

— Он плохо все организовал, — сказала, улыбаясь, Мэриан. Произнеся эти слова, она почувствовала, что действительно любит Ханну, просто прежде она не могла найти названия своим нежным чувствам.

— Вы хотите сказать, потому что люди не любят Его? Но они любят. Несомненно, мы все любим Его, скрывая это под той или иной маской. Он так жаждет нашей любви, а огромнее желание любви может вызвать любовь к жизни. Вы верите в Бога?

— Нет, — ответила Мэриан. Она не чувствовала вины, признаваясь в этом. Она была слишком захвачена разговором и не представляла себе, что Ханна религиозна. Она никогда не ходила в церковь. — А вы верите?

— Да, думаю, что верю. Я никогда не задавала себе такого вопроса, поскольку не способна к размышлениям. Я просто должна верить и должна любить Бога.

— Но, предположим, вы любите что-то, чего нет здесь?

— В известном смысле ты не можешь любить что-то, чего нет. Мне кажется, если ты действительно любишь, значит, оно здесь. Но я не разбираюсь в таких вещах.

Уже почти стемнело. Очертания Райдерса растаяли в небе, оставив созвездие огней. Кто-то пересек дальний конец террасы, спустился по ступенькам и скрылся в направлении рыбных прудов. Серебряная луна сократилась до размеров тусклой золотой монеты, и свет ее уже таял в последних сумерках. Легкий ветерок подул с […?].

Ханна вздрогнула и закуталась в шаль.

— Надеюсь, ветер не начнется снова.

— Le vent se leve — il faut tenter de vivre[5].

— А, — она помедлила, затем продолжила: — Ночи — печальное время суток. Как таинственны день и ночь, это бесконечное чередование тьмы и света. Переход всегда действует на меня. Одолевают грустные мысли — о людях, испуганных и попавших в беду, обо всех одиноких и обездоленных, об узниках… Ладно, я пойду домой, а вы прогуляйтесь по саду.

— Вы не пройдетесь со мной? Давайте сходим на утесы и полюбуемся лунным светом.

— Нет, идите вы. Я лучше подумаю о вас здесь. Идите этой дорогой, так быстрее. Спокойной ночи. Простите меня. — Она быстро встала и скрылась, прежде чем Мэриан успела подняться.

Девушка некоторое время стояла озадаченная и растроганная. Она радовалась, что барьер между ними сломался, но вместе с тем и была взволнована какой-то невнятной мольбой. Ей хотелось сказать: «Я не знаю, чего вы требуете от меня, но я постараюсь все сделать». Однако разговор с Ханной был ей совершенно не понятен.

Луна теперь полностью воцарилась на небосклоне. Мэриан медленно двигалась по саду. Подойдя к воротам, которые показала ей Ханна, она попыталась их открыть, но они не поддались, как будто кто-то держал их с другой стороны. На минуту она забеспокоилась, затем дернула снова, и они распахнулись, осыпав ее землей и песком. Она попыталась выйти.

В саду позади нее луна отбрасывала черную тень от каменной стены. Ровная, общипанная овцами лужайка, что вела к вершине утеса, лежала прямо перед ней. Пустая, лишенная теней, она была пугающе неподвижна при тусклом холодном лунном свете. Мэриан стояла в воротах. Позади простирался густой и притягивающий сад. Что-то в нем пугало и в то же время, как магнит, удерживало ее. Желание выйти прошло. Она боялась сделать хоть шаг наружу и какое-то время стояла в воротах как парализованная, пытаясь сдержать дыхание. Огромный утес оставался холодным и внушительным, видимым и в то же время нереальным. Он, казалось, поджидал, что же сделает девушка.



Глава 7

Спустя несколько минут Мэриан направилась обратно к дому через пришедший в упадок сад, так и не решившись выйти за его пределы. Луна скрылась за облаком. Все вокруг выглядело таким тревожным, что ей пришлось с трудом заставить себя оторвать руки от камня и сдвинуться с места. Она никогда не испытывала ничего подобного, в чувство одиночества вплеталось ощущение, что во тьме что-то подстерегало ее. Она твердила себе: «Так не может продолжаться. Я должна с кем-нибудь поговорить». Но с кем и о чем? На что она может пожаловаться, кроме как на одиночество и скуку, которых вполне можно было ожидать? Что вызвало у нее столь внезапный страх и тревогу? Она увидела впереди себя огонек, движущийся во тьме сада, и остановилась, вновь испытывая смятение. Огонек перемещался колеблясь, как будто что-то разыскивая. На мгновение он пропал и возник снова, маленькое круглое пятно света, скользившее по листве и камню. Мэриан решила, что это, должно быть, электрический фонарик. Она бесшумно двинулась вперед по усыпанной гравием дорожке, настолько заросшей травой и мхом, что шагов ее не было слышно. Огонек светил немного правее, и у затаившей дыхание девушки было только одно желание — быстро проскользнуть мимо него, а затем бежать к дому. Ее сердце отчаянно колотилось, и она ускорила шаг.

Вдруг свет взметнулся на нее, и она тотчас же остановилась, увидев, как ее ноги и платье осветились. Гравий хрустнул под ее каблуками. Это был первый звук за долгое время. Свет поднялся к лицу, ослепил ее, и она тяжело вздохнула, пойманная на месте.

— Мисс Тэйлор.

Это был голос Дэниса Ноулана. Ей следовало бы помнить, что он иногда выходил ночами посмотреть на свою рыбу при свете фонаря.

— Мистер Ноулан, вы напугали меня.

— Мне очень жаль.

Они по-прежнему оставались в официальных, немного враждебных отношениях. Шагнув ему навстречу по жесткой траве, Мэриан вспомнила рассказ о том, как он набросился на Алису Леджур. Однако теперь она уже больше не боялась.

Минуту они стояли на траве, их разделял круг света. Затем она спросила:

— Можно мне посмотреть рыб? Я их ни разу толком не видела.

Он повел ее, направив свет ей под ноги, к похрустывающей гравием тропе. Три овальных, поросших лилиями пруда когда-то составляли часть итальянского парка, но мощеная дорожка вокруг них уже давно заросла ракитником, молодыми деревцами ясеня и всевозможными дикими цветами. Белые и темно-красные лилии все еще цвели, свет фонаря теперь скользил по большим сухим листьям и закрывшимся головкам. Затем свет нырнул вниз.

Ноулан встал на колени, и Мэриан опустилась рядом с ним. Проволочная сеть, обычно покрывавшая пруды, была снята.

— Для чего эта сеть?

— Против журавлей.

— Журавлей? А, понятно. А то бы они ловили рыбу.

Она всмотрелась вниз, в подводный мир. Он был зеленый, глубокий, полный густой растительности. Рыбы проплывали, не обеспокоенные светом фонаря, с задумчивой медлительностью, округлые и золотистые.

— Это золотистый карась, эти быстрые стройные ребята — язи, золотые язи. А там вы могли бы увидеть линя, он темно-зеленый — едва ли вы сможете рассмотреть его, зеленый линь, тинка.

— Это его зоологическое название?

— Да.

— Как здорово! А где Земляничный Нос?

Ноулан повернулся к ней в темноте, и легкая вспышка фонаря осветила пространство.

— Откуда вы знаете это имя?

— Он был у вас в резервуаре, когда мы познакомились, и вы назвали его мистеру Скоттоу.

— О, он в другом пруду. С ним все в порядке.

Мэриан почувствовала, что задела его. Он, как и все местные жители, обладал достоинством, но был совершенно лишен чувства юмора и не выносил ни малейшего намека на насмешку. Она и не думала насмехаться и, переведя разговор, быстро спросила:

— Как летучая мышь?

— Она умерла.

Сев на каменный край пруда, Мэриан ощущала благоухающую тьму вокруг себя, огромную массу дома поблизости, слабо очерченную на фоне неба, окрашенного скрывшейся луной в синевато-черный цвет. В одном из окон горел свет, но она не могла понять в каком. Камень, нагретый дневным солнцем, все еще сохранял тепло. Фонарь заколебался, свет скользнул но воде и погас.

Мэриан спросила:

— Мистер Ноулан, вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов?

Он уже стоял, как будто собираясь уйти. Она только смутно различала его голову и плечи, возвышавшиеся над ней.

— Что за вопросы?

— Что происходит с этим местом?

Он помедлил, прежде чем ответить, на минуту снова зажег фонарь и быстро посветил вокруг. Темно-зеленые кусты ракитника, легкая дымка колокольчиков, белые маргаритки, развесистый горошек внезапно высветились и исчезли.

Он сказал:

— Ничего особенного. Просто вы не привыкли к такому уединенному месту.

— Не пытайтесь отделаться от меня, — сказала Мэриан. Едва сойдя с посыпанной гравием дорожки, она уже знала, что момент откровения настал.

— Присядьте, мистер Ноулан. Вы должны рассказать мне, во всяком случае, хоть что-то сказать. Что произошло семь лет назад?

Он опустился на одно колено рядом с ней, слившись с темнотой сада.

Однажды пьяный стал на нее кричать:

— Ничего не случилось, ничего особенного. А что?

— Не носи мне тапки в зубах!

— Расскажите, — настаивала Мэриан. — Я уже довольно много знаю. О том, что мистер Крен-Смит упал с утеса, и так далее. Вы должны рассказать мне больше. В этом месте есть нечто очень странное, и это не только уединенность. Я уверена. Пожалуйста, расскажите мне. Вы должны понять, как мне трудно здесь и даже в некотором отношении ужасно. Расскажите, а не то мне придется просить кого-нибудь еще. — Слова, произнесенные ею, не были продуманы заранее, но когда она произнесла их, то почувствовала, что Ноулан сдался. Он сел. Их колени почти соприкасались на теплой поверхности шершавого камня.

В ванной он так и не научился задергивать занавеску душа до конца, приходилось каждый раз тряпкой убирать за ним.

— Я не могу ничего сказать вам.

И никогда не счищал после себя ершиком мазки в унитазе.

— Значит, есть что сказать? Но мне необходимо знать, если я останусь здесь, чтобы совершенно не сойти с ума.

Презирал своих друзей, достигших чего-то, а доставалось опять ей. Однажды подумала, что ее жизнь для его жизни промокашка. Ему судьба что-то пишет, и тут же ею промокает — тогда его жизнь обрывками проступает на ней. Как только у него клякса, она тут же прикладывает себя.

— Как все мы, — тихо сказал он.

По углам собираются комки пыли, убегают от щетки, как зверьки. Думала, чем они питаются, и вдруг поняла — ее годами.

— Пожалуйста, расскажите. Иначе я спрошу миссис Крен-Смит.

— О, не делайте этого.

Носки всегда разбрасывал. Огрызок на книжной полке. Обрезки ногтей на столе. Но главное — носки. Это же не мелочи, это метки. Люди ведут себя, как животные, только не могут вспомнить — почему. Люди метят свою территорию запахом из ног, оставляя след. Все животные это понимают и ходят босиком. Вот Донька любит положить морду на ноги или тапки, и запах хозяев приятно щекочет ей ноздри.

Он встревожился. Она снова взяла верную ноту.

Чем труднее людям жить вместе, тем сильнее они метят.

— Давайте, Дэнис, — его имя прозвучало совершенно естественно.

Все боялась, что он однажды скажет:

— Послушайте… Хорошо… Подождите минуту; — он снова осветил все вокруг фонарем медленно и осторожно. Свет в доме погас. — Я кое-что расскажу вам. Действительно, вы должны знать это, если намерены остаться здесь. И лучше я расскажу вам сам, чем если вы узнаете об этом от другого.

— Я люблю другую. И ухожу к ней.

Он помедлил. Раздался легкий плавный звук, издаваемый рыбой, всплывшей на поверхность.

А он взял и сказал.

— Вы спрашиваете, что происходит с этим местом. Я скажу вам. Дело в том, что это тюрьма.

Уже заранее заготовил слова. Если бы она умоляла — и умоляла — остаться ради ребенка, он бы сказал — и сказал:

— Тюрьма? — переспросила Мэриан изумленно, испытывая возбуждение от близости разгадки. Ее сердце болезненно билось. — Тюрьма? А кто же узник?

— Единственное, что родители обязаны сделать ради ребенка — это быть счастливыми. С тобой я несчастлив. А с ней — да. Несчастливые люди не могут дать счастья ребенку.

Она и сама понимала, что — ради ребенка — только отговорка. Просто страшно остаться одной. Ведь никто больше не полюбит.

— Миссис Крен-Смит.

Говорила ему, не веря сама:

— Не пори горячку! Давай отложим до лета. Повремени! Вам обоим лучше проверить себя, испытать. Вдруг это просто порыв, а пройдет время, и все остынет. Зачем тогда ломать жизнь? Если действительно захочешь тогда уйти — не буду держать.

Она почувствовала, что наполовину знала это. Хотя как она могла знать? Даже сейчас она не совсем понимала. — А кто тюремщики?

И он тоже не верил:

— Мистер Скоттоу, мисс Эверкрич, Джеймси. Вы. Я.

— Только с ней я понял, что такое любовь.

— А как же я?

— Нет, нет! — возразила она. — Только не я! Но я не понимаю, о чем вы говорите. Вы хотите сказать, что миссис Крен-Смит здесь в заключении?

— Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

— Да.

— Что это ошибка.

— Но это безумие. А что же мистер Крен-Смит, почему он не…

— Да это ты, ты — ошибка!

— Не спасет ее? Она заточена по его желанию.

Схватила банку с мутной водой от акварели, оставшейся на столе после Сони, и швырнула в шкаф с посудой. Все вдребезги, вся комната в осколках и грязной воде. Ребенок вскочил с кроватки, остановился голыми ногами на пороге.

— Я ничего не понимаю, — сказала Мэриан. Как и ранее у ворот, ее вновь охватила паника, которую она пророчески почувствовала уже в первый день. — Может, миссис Крен-Смит больна… Я хочу сказать — не в своем уме, или опасна, или еще что-то в этом роде?

— Стой! Не входи сюда!

— Нет.

Оба бросились к Соне. Он поскользнулся, поранил руку о стекло. Она схватила дочку в охапку и отнесла в постель. Уложила, успокоила, вышла, прикрыв дверь. Стали ругаться шепотом.

— Хорошо, почему же тогда ее заточили здесь? Человека нельзя просто так взять и заточить. Мы живем не в средние века.

Кровь никак не останавливалась, ненависть тоже.

— Да, не в средние. Но это не имеет значения. Муж заточил ее, потому что она обманула его и пыталась убить.

Когда кончились слова, измазал ей кофточку на груди кровью из руки и ушел, брезгливо переступив через разбитое стекло.

— О Боже, — ей уже было не до любопытства. Она просто испытывала страх перед историей, которую ей предстояло услышать, как будто она могла помутить ее рассудок. Мгновение она была готова остановить его. Но он продолжал, понизив голос.

Рухнула на кровать и разрыдалась, не жалея только о брошенной банке. Жалела, что ждала столько лет, чтобы швырнуть ее.

— Лучше я расскажу вам все по порядку. Теперь, когда уж столько поведал вам, осталось немного. И Бог простит меня, если я поступаю неправильно. Дело было так. Ханна Крен-Смит богатая женщина и была одной из самых богатых невест в этих краях. Например, этот дом и земли на много миль вокруг принадлежат ей. И она вышла замуж очень молодой за своего кузена Питера Крен-Смита. Он был, да простит меня Бог, если я несправедлив к нему, довольно грубый молодой человек, хотя и обаятельный, любитель выпить и поухаживать за женщинами, а с женой обращался жестоко. Они часто бывали в этом доме, так как он любил порыбачить и поохотиться. Этот брак нельзя назвать удачным. Она страдала, и так продолжалось, пока не появился Филип Леджур.

Полночи убиралась, потом взяла Сонечку к себе в постель. Та ворочалась и к утру спала поперек, оттеснив ее на самый край.

— Филип Леджур?

Столетия закончились.

Вечера, когда забирают Соню, самые тяжелые. Бродит по опустевшей квартире и думает.

— Да. Они называют его Пип Леджур. Сын старого профессора мистера Леджура. Молодой мистер Леджур купил Райдерс, когда тот был совершенно в развалинах, купил за бесценок, чтобы использовать как охотничий домик, и арендовал право на охоту и рыбную ловлю. Так он познакомился с мистером Крен-Смитом и с миссис Крен-Смит тоже. Мужчины часто вместе охотились. Это было лет девять назад. Затем мистер Крен-Смит уехал в Америку по делу. Я думаю, что по делу, хотя ничего не знаю о его деятельности, кроме того, что он богатый молодой человек. А когда он уехал, миссис Крен-Смит и мистер Леджур полюбили друг друга и стали близки.

Вдруг поняла, что у нее нет подруг. Ее подруги куда-то за годы пропали, остались только его друзья. Они теперь совсем по-другому с ней разговаривают. Всем стало некогда. Да и не хотелось смотреть в глаза тем, кто все давно знал.

Он помедлил и снова зажег фонарик. Сад был абсолютно безмолвным.

Раньше снимала чулки, и Донька, виляя хвостом, лизала ей пальцы, а теперь лижет ноги той.

— Так продолжалось некоторое время, и мистер Крен-Смит ничего об этом не знал. Как долго? Я не знаю и не представляю, что бы сделала миссис Крен-Смит в дальнейшем. Но однажды мистер Крен-Смит неожиданно вернулся назад, вернулся сюда, в Гэйз, и застал свою жену в постели с молодым мистером Леджуром, — он остановился. — Это произошло семь лет назад.

Попробовала напиться, купила бутылку вина — кислятина, не смогла заставить себя пить, вылила в раковину.

Некоторое время он молчал, как будто всецело поглощенный сказанным, затем продолжил:

То берет себя в руки, то не хочет. Наткнется на его старый носок, и опять слезы.

— Я уже говорил вам, что мистер Крен-Смит был жестоким человеком. Не был, а есть, так как он жив. Бог простит мне, если я несправедлив к нему. Он поступил очень жестоко тогда.

Никто рядом не храпит, ногами не пинает, простыни в жгуты не скручивает.

— С мистером Леджуром?

У него же больной желудок. Разве та, молодая, будет следить, чтобы на завтрак у него была овсянка и чтобы вообще он ел поменьше соленого?

— Со своей женой.

Поняла, чего ему не хватало в их жизни: ему не хватало другой жизни.

На мгновение он опять замолчал, охваченный душевным волнением, затем снова заговорил:

А вдруг он позвонит ей, пьяный, несчастный, раскаявшийся, а ее не окажется дома? Ведь он захочет сказать, что повел себя как последний идиот, что просит ее простить! Любит и возвращается. Устал и хочет прийти и положить ей голову на колени. Ведь все на свете должно заканчиваться так — мужчина, пройдя испытания, возвращается к любимой и кладет ей голову на колени.

— Он стал тогда держать ее дома, держать взаперти.

Она старалась никуда не уходить, да и уходить некуда, пила рябиновую настойку и караулила телефонный звонок. Время от времени поднимала трубку — гудок — телефон в порядке. Однажды вылетела нагишом из душа, чтобы успеть к звонку. Это Сонечка хотела рассказать ей про папины подарки.

— Что же сделал мистер Леджур?

Соня каждый раз возвращается, вся увешанная подарками, и она подумала, что со временем он совсем перетянет ребенка на свою сторону.

— Он ушел. Что он мог сделать? Он бы забрал ее, он бы освободил ее. Она знала это. Были письма, были люди, доставлявшие эти письма, хотя они рисковали, что им здорово достанется от мужа. Но она не ушла.

Отчитывала его, когда привез дочку в воскресенье вечером:

— Но почему? Если мистер Крен-Смит был таким…

— Я, получается, всю неделю зануда, пилю, все запрещаю, придираюсь, требую, воспитываю, а ты — добренький, развращаешь ребенка, слова «нет» вообще не существует, балуешь, приучаешь ее к тому, что я не могу ей позволить!

— Она была обвенчана с ним в церкви.

Заметила, что он все еще ходит в свитере, который она ему связала.

— Да, но все же, когда…

Соня пляшет на кровати, хвастается:

— Смотри, какие мне папа часики подарил. Слышишь? Как кузнечики!

— Как мы можем знать, что у нее на душе? Может, она боялась его, а она, должно быть, действительно ужасно боялась его. Было нелегко покинуть дом. Ее охраняли, за ней наблюдали. Кроме того, оставить мужа, вступить в новую жизнь (не забудьте, она вышла замуж очень молодой) — возможно, она просто не захотела, а может, уже тогда испытывала чувство вины, сожаления.

Закричала на нее:

— А ну спать немедленно!

— Уже тогда?

Засыпает не с новыми игрушками, а со своим облезлым тигренком.

Еще стал посылать Соне открытки с рисунками — лисы, зайцы, какие-то уроды с двумя головами, трехглазые, одноногие, все улыбаются, машут лапами, зовут. Сначала выбрасывала, потом перестала, когда заметила, что открытки пронумерованы. Соня прикрепляет их булавками к стене над своей кроваткой. Разговаривает с ними перед сном.

— Еще кое-что произошло спустя несколько месяцев, может быть недель. Я не знаю, что бы она сделала. Но случилось еще нечто. Однажды, возможно после какого-то оскорбления, я точно не знаю, она убежала из дома. Она выбежала через дверь, ведущую к утесам, через которую вы только что пришли. Она бежала к вершине утеса. Только Бог в своем милосердии знает, что было у нее на уме, вполне возможно, что самоубийство — броситься вниз с утеса. А может, она просто бежала прочь, ни о чем не думая. Мистер Крен-Смит побежал за ней. Что случилось потом, никто точно не знает. Но между ними была борьба, и мистер Крен-Смит упал с края утеса.

Варила Соне кашу на ужин, засмотрелась в окно, там прохожие тусклого окраса. Торопятся и не знают, что счастливы. Каша подгорела. Села за стол, положила голову на согнутую руку и заревела. Тут Соня вошла:

— О Боже, — прошептала Мэриан. Она испытывала удушье, как будто чувствуя вкус или запах гари, и вздрогнула при вспышке фонаря. Снова наступила тьма.

— Мама, чем так пахнет? Что с тобой? Ты плачешь?

— Он выжил. Это было чудо. На утесе в том месте проходит что-то вроде трещины, не знаю, видели ли вы ее, трещину — маленькое каменное русло, возможно, старого ручья. Он упал в него. Это было долгое падение, но он выжил.

Стала утешать, как взрослая, гладить по голове:

— Он сильно пострадал?

— Ну что ты, мамочка, ну, подумаешь, каша!

— Не знаю. Он выжил. Говорят, он как-то покалечен или сильно ушибся, но все говорят по-разному, и я не знаю.

Сонечка почти уже перестала мочить по ночам постель, а теперь, после его ухода, снова все началось.