ЖАН — ПЬЕР ШАБРОЛЬ
Жако Леру ударил мастера. По правде сказать, когда этот пятидесятилетний мужчина растянулся на полу, гнев Жако сразу остыл. Даже не выпрямившись после удара, он нагнулся, чтобы помочь мастеру встать. Жако Леру работал на токарном станке, который чуть не каждую минуту выходил из строя. Молодой токарь то и дело запарывал детали, и ему никак не удавалось выполнить норму. Он даже сокращал свой обеденный перерыв, чтобы выколотить сто сорок франков в час, из кожи лез вон, стараясь наверстать потерянное время. Но мастер зорко следил за ним. Жако постоянно чувствовал его взгляд у себя на затылке. На этот раз соскочил приводной ремень. И тут же, как эхо, прозвучали насмешливые слова мастера:
— Видать, папаша не очень старался, что ты такой никудышный вышел!
Кулак Жако опустился сам собой.
Мастер медленно поднимался, отряхивая пыль. Жако не стал дожидаться, пока он встанет. Гордо закинув голову, он направился прямо в раздевалку, схватил в своем ящике сломанную расческу, несколько помятых сигарет и номер газеты «Экип».
У контрольных часов он задержался, в последний раз взглянул на свою учетную карточку, передернул плечами и выбежал на улицу.
Жако ушел с завода, не доработав смену до конца, и сейчас не испытывал привычной усталости. Он чувствовал себя легко. Торопясь покинуть цех, он даже не переоделся, на ногах все еще были парусиновые туфли, осыпанные блестками металлических опилок.
Жако Леру девятнадцать лет. Он высок ростом и очэнь тонок — даже плечи узкие, — но при всем этом парень не выглядит тщедушным — так прямо он держится. У него квадратные челюсти, прямой нос, удлиненный разрез глаз, густые темные брови. Каждое утро он терпеливо укладывает крупными волнами свои каштановые волосы, но все его усилия пропадают даром: ветер, сухость воздуха, а главное, порывистые движения самого Жако быстро разрушают эту тщательную прическу, и пряди волос начинают спадать ему прямо на лоб. Крошечные усики подчеркивают красивый рисунок его сочных губ. Остроконечные «височки» спускаются ниже, чем это принято. Если бы Жако Леру решился пожертвовать своими «височками» и усиками, он был бы, как говорится, «красивым малым». Но напускная грубость и неизменная гримаса разочарования на лице придают ему какой‑то слишком развязный вид, и при первом знакомстве люди держатся с ним настороже.
На станции метро линии Париж — Со Жако увидел Милу. Обоих одинаково удивила эта встреча здесь в столь неурочное время. Громкоговоритель надсаживался: «Поезд следует без остановок до Антони и далее от Масси до Сен-Реми со всеми остановками…»
В вагоне было почти пусто. Жако и Милу уселись каждый на отдельную скамейку, отдуваясь с довольным видом. Поезд все набирал скорость; миновав Университетский городок, он выскочил на поверхность и сразу точно растворился в лучах осеннего солнца.
Друзьям было даже как‑то не по себе. В часы пик в вагонах обычно тесно и душно. Поезд несется, раскачиваясь, в темноту. А в другие часы в вагонах просторно и удобно. Поезд мягко скользит по рельсам, весь залитый светом.
— Скажи, Жако, чего это ты сегодня так рано возвращаешься?
— Да вот, заехал кулаком в рожу мастеру.
— Правда?.. Не врешь?
— Факт!
— Неужели так кулаком и заехал?
— Прямой правый.
У Милу невольно вырвалось:
— Вот это да, знаешь!
Он на год моложе Жако Леру, фигура у него ничем не примечательная, зато лицо забавное: с широким лбом, коротким носом и острым подбородком. Волосы, подстрижен ные бобриком, никак не хотят слушаться и торчат во все стороны. Голова Милу формой напоминает редьку. Черные и блестящие, как угольки, глаза светятся насмешкой, а маленький по — детски пухлый рот придает лицу еще больше лукавства.
Речь Милу пересыпана словечком «знаешь», оно, словно камешки в бурливом потоке, и, не без труда следуя течению своих мыслей, Милу то и дело перескакивает с одного «знаешь» на другое, требуя от собеседника отклика, поддержки, участия. Милу живой, любознательный паренек, все его интересует, но с особым вниманием прислушивается он к словам и мыслям собеседника. Несмотря на свою отзывчивость и, пожалуй, даже мягкость, он крепко сдружился с грубоватым Жако Леру…
Жако стал рассказывать Милу, как его взорвало от придирок мастера. Не без удовольствия описал быстроту, направление и результаты прямого удара справа. Однако, по соображениям личного порядка, умолчал о словах мастера: «Видать, папаша не очень старался», из‑за которых все и произошло. Скрыл он также чувство жалости, а затем и стыда, охватившие его как только он нанес удар. У Жако, Милу и всей их компании так прочно укоренились свои понятия о достоинстве, чести, гордости и гневе, что ребятам уже давно не приходило в голову ссылаться на них. Короче, если Жако Леру нашел нужным тут же, ни слова не говоря, уйти с завода, то вовсе не потому, что испугался последствий своего поступка, а из чувства гадливости и глубочайшего презрения.
— Я, знаешь, тоже ушел из своего заведения, — проговорил Милу.
Милу работал на картонажной фабрике. Ему только что исполнилось восемнадцать лет, и хозяин, чтобы не прибавлять парню заработной платы, попросту уволил его.
Милу сксмкал свой рассказ: все это было так обыденно н скучно. Зато прямой правый Жако войдет в летопись Гиблой слободы.
Солнце ласково пригревало. За окном вагона все выглядело как‑то необычно. Это было уже не предместье, а настоящая деревня. Парни с удивлением смотрели в окна. Они каждый день проезжали эти места утром, еще до петухов, и вечером, когда куры уже садились на насест, но ни разу не приходилось им ехать здесь среди бела дня. Порой в воскресенье они отправлялись засветло в Париж, чтобы побывать в кино, но тогда каждый облачался в свой парадный костюм, а это, конечно, меняло взгляд на вещи.
— Завтра свадьба Полэна, знаешь… — проговорил вдруг Милу..
— Верно… Совсем было забыл. А ведь я как раз вчера встретил Розетту.
И Жако прибавил, качая головой:
— Со свадьбой надо поторопиться. Розетта так располнела, что это стало бросаться в глаза.
— На что они жить будут? — спросил Милу.
Жако досадливо махнул длинной рукой.
— Эх, жаль мне их.
Пневматические тормоза заскрежетали, двери открылись. Жако и Милу повисли на поручнях, подставив грудь теплой волне ветра. Цементная площадка станции летела прямо на них, словно белая стрела.
По улице Сороки — Воровки они добрались до Гиблой слободы и сразу почувствовали себя дома.
В Гиблой слободе все было родное. Голубое одеяло семейства Вольпельер развевалось на ветру. Мадам Удон, громыхая цепью, тащила ведро воды из колодца, а мамаша Жоли с тревогой смотрела на парней, появившихся в такое неурочное время. Мужчины еще не приезжали с работы. Пахло вкусным домашним супом, хозяйки заметали сор у открытых дверей, что знаменовало собой окончание дневных хлопот. Гиблая слобода готовилась к обычному возвращению тружеников и с изумлением взирала на двух юнг, явившихся раньше взрослых матросов.
Жако толкнул тяжелую дверь. Одна петля соскочила, поэтому, чтобы закрыть дверь, нужно было приподнимать створку обеими руками, и все‑таки нижний край царапал по полу.
Из кухни вышла мать с тазом мокрого белья.
— Ты уже вернулся, Жако? Дай‑ка пройти, мне надо еще белье прополоскать. Господи, который же теперь час? У меня ведь и обед не готов!
Газ горел ярким пламенем, и на плите стоял бак с бельем. Счетчик попискивал при каждом повороте колесика, и это было так похоже на мяуканье, что невольно хотелось проверить, не подбирается ли кошка к дверце буфета, которую позабыли закрыть. Мать Жако вернулась в кухню, вытирая фартуком веснушчатые руки. Взглянув на будильник, она удивленно воскликнула:
Да ведь нет еще и пяти!
Я ушел с завода.
Тебя прогнали?
Нет, я сам ушел. Я тебе все объясню… потом, попозже… Ты выстирала мою белую рубашку? Завтра я иду на свадьбу к Полэну.
Жако поднялся к себе в комнату и как был, в одежде, растянулся на кровати.
За стол сели раньше обычного, и Амбруаз был этим доволен: он здорово проголодался. Это был крепкого сложения сорокалетний мужчина, коренастый, почти квадратный. На лице его кустились густые брови. Он только что пришел домой после утомительного дня работы на строительстве и радостно потирал руки в ожидании обеда; загрубевшая кожа на ладонях шуршала, словно опавшие листья. Поддавшись искушению, Амбруаз выпил стаканчик вина для аппетита.
Мать положила кусочек маргарина на сковородку, и он сразу же зашипел. Сковорода была раскалена, поэтому матери пришлось прихватить ручку концом фартука. Она стала вертеть сковороду, чтобы маргарин скорее распустился, потом вытряхнула на нее из салатника очищенную и нарезанную вареную картошку. Посыпала сверху солью, перцем и петрушкой. Чуть прикрутила газ, затем принесла и поставила на стол суповую миску.
— Аулу, я кому сказала: садись за стол!
Малыш Люсьен, прижавшись к столу, пододвинул под себя стул.
Прежде чем сесть, мать погрузила в суповую миску огромную вилку, вытащила кусок вареной говядины и положила его на блюдо. Оставив вилку в мясе, взяла половник и наполнила доверху все четыре тарелки. Только покончив с этим, она наконец села и принялась есть. Сделав несколько глотков, она проронила как бы невзначай:
— Значит, ты теперь без работы?
Бернд Перплис, Кристиан Хумберг
Жако дул на свой суп. Блестки жира плавали по поверхности и сливались в большие желтые кружки. У Жако было скверно на душе. Будь Амбруаз — его родной отец, парень сообщил бы неприятную новость более осторожно. Но к чему ходить вокруг да около? Мать вот огорчена, что ж, тем хуже для нее… Он чувствовал себя кругом виноватым.
— Я заехал кулаком в рожу мастеру.
Мать подняла голову, ложка звякнула, ударившись о край тарелки.
Люциус Адлер. Тайна золотого кристалла
— Уж конечно, ты был не прав.
Амбруаз молчал. Он шумно глотал горячий суп.
— Что там ни говори, а ты был не прав, — опять повторила мать.
Амбруаз молчал. Суп был очень горячий. Глава семьи то дул на полную ложку, то, посапывая носом, держал ее несколько секунд во рту. Из‑за половника крышка суповой миски была неплотно прикрыта, и струйка пара поднималась прямо к потолку. Лулу ел, не отрывая глаз от тарелки. Ребенок чувствовал серьезность этой минуты, и ему хотелось стать совсем незаметным. Жако сердился, почему это Амбруаз молчит? Родной отец отругал бы его, и сразу стало бы легче. Хорошая взбучка куда лучше этой тишины, которую нарушают только жалостливые вздохи матери. Амбруаз мог бы заговорить, сделать что‑нибудь, ну хоть приласкать Лулу, ведь тот его родной сын.
Лукасу Максимилиану посвящается Вперёд, навстречу приключениям!
Амбруаз — чистокровный бретонец. Леру такая же бретонская фамилия, как Ле Флош или Леган. Амбруаз простой землекоп. А вот Жако не чувствует в себе ничего бретонского. Амбруаз не его отец. Но кто же отец Жако? Этого он не знает. Тут, видно, была целая история. Но не станешь же расспрашивать о таких вещах! Однако люди должны знать об этом… В Гиблой слободе есть ровесницы матери, подруги ее юности. Но в его присутствии никто не заикается о прошлом. Жако может сказать лишь одно: Амбруаз стал его отцом только в тот день, когда, облачившись в свой темно — синий костюм — этот костюм он обычно надевает для церемонии одиннадцатого ноября[1], и пиджак уже сделался ему слишком узок, — отправился в мэрию и заявил секретарю:
— Этот парнишка — мой сын. Он носит фамилию матери, а это никуда не годится. С сегодняшнего дня он будет носить мою фамилию, так как я муж его матери.
Bernd Perplies, Christian Humberg
Но порой, когда Жако идет по Гиблой слободе, ему кажется, что из‑за занавесок люди указывают на него пальцем, перешептываются: «Разве вы не знаете? Ведь это же сын такого‑то… Взгляните хорошенько, у Жако его нос… его глаза, да и походка такая же…»
Все уже разделались со своей порцией говядины. Мать накладывает в тарелки жареную картошку.
Die unheimlichen Fälle des Lucius Adler.
— Жако, возьми еще мяса.
Это все, что сказал Амбруаз. Голосом, похожим на звук тупой пилы, он сказал: «Жако, возьми еще мяса».
Der Goldene Machtkristall
Мясо придает крепость телу, поддерживает силы, мужество. Амбруаз раскрывает свой складной нож, отделяет от кости большой кусок мяса, накалывает его на кончик ножа и кладет поверх картошки в тарелку Жако.
Пар от супа уже рассеялся. В воздухе стоит благоухание вареной говядины.
© 2016 Thienemann in der Thienemann-Esslinger
— Сегодня вечером прохладно, — говорит мать.
— Ноябрь на дворе, — подтверждает Амбруаз.
Verlag GmbH, Stuttgart
— А Мунины, соседи‑то, уже успели запастись углем на зиму!
ГЛАВА ВТОРАЯ
© Теремкова О., перевод на русский язык, 2020
ГИБЛАЯ СЛОБОДА
Чтобы добраться до Гиблой слободы, надо сесть в метро на станции Люксембург или Денфер-Рошеро. Билет стоит девяносто франков. За каких‑нибудь двадцать минут поезд довезет вас по линии Со до Ла Палеза. Это один из огромных южных пригородов Парижа, прозванных «городами — спальнями», потому что тамошние жители день — деньской работают на парижских заводах и возвращаются домой лишь вечером, чтобы снова уехать на заре.
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
В Ла Палезе дома выстроились двумя рядами вдоль шоссе на Шартр, и шоссе стало главной улицей предместья. Три квартала Ла Палеза тянутся друг за другом, как вагоны поезда. В центре, у площади Мэрии, расположен торговый квартал, ближе к Парижу — квартал Шанклозон, а к Шартру — квартал, который называют «Гиблой слободой».
Жители торгового квартала и Шанклозона говорили о соседях: «Да это там, на окраине, в Слободе». Однажды кто‑то сказал в насмешку: «Ну да, в Гиблой слободе!» И обитатели квартала приняли вызов, оставив за собой это название.
Пролог: великий трюк с исчезновением
Домишки в Гиблой слободе двух-или трехэтажные, приземистые, покосившиеся раньше времени. Фасады серые или мертвенно — белые, плохо покрашенные, все в морщинах — трещинах. Тротуары в выбоинах, а кое — где обнажилась земля, и между домами и кромкой тротуара тянется утрамбованная пешеходами тропинка. Велосипедная дорожка, бегущая по долине Шеврёз, резко обрывается, словно испугавшись, у въезда в Гиблую слободу — ведь камни ее мостовой славятся по всему Иль‑де — Франсу. Каждый булыжник так и норовит держаться подальше от соседей, быть не таким, как другие. Да, выделиться из общей массы. Иные будто нарочно отодвинулись в сторону, другие вылезли наверх, а некоторые, объединившись, образовали глубокий ухаб, на котором машины так и подбрасывает. Неровные, расшатанные, как старческие зубы, эти камни обогащают владельцев гаражей, обосновавшихся на окраине Гиблой слободы, и вполне могут выдержать конкуренцию с дорогами севера страны, которые пользуются такой печальной известностью. Жители Гиблой слободы проклинают свою мостовую: ведь некоторые уже вывихнули себе здесь ноги, но в то же время они вовсе не горят желанием видеть гладкую, как скатерть, гудронированную дорогу. Да оно и понятно: благодаря неровностям мостовой машины с открытым верхом, мчащиеся из Жифа или Орсэ, сбавляют здесь скорость, а такого результата не всегда добьешься указателем «тихий ход».
– Дамы и господа, достопочтенная публика, приготовьтесь: сейчас кое-что произойдёт!
В домах Гиблой слободы, построенных на жалкие гроши, в этих бараках, которые рабочие сами сколотили себе, выкраивая каждую свободную минутку, потому что им осточертело жить в гостинице или в какой‑нибудь конуре, ютятся многодетные семьи, с трудом сводящие концы с концами. За этими строениями, похожими на плохо склеенные коробки, прячутся сырые дворы и редкие садики, где торчит несколько перьев лука — порея и розовый куст, свидетельствующие о том, что хозяин любит копаться в земле по воскресеньям и регулярно слушает сельскохозяйственную передачу люксембургского радио. Каждый шрам квартала имеет свою историю. Обломанный угол дома напоминает о гололедице, из‑за которой в то утро грузовичок молочника бросало из стороны в сторону… А вот велосипедное колесо, что ржавеет на гвозде, олицетворяет одну неосуществившуюся мечту. Когда‑то Берлан решил открыть свою собственную слесарную мастерскую. Ну ясно, начинаешь с малого, а потом, постепенно… Но Берлан по — прежнему работает металлистом в Бийанкуре, а от его проектов осталось лишь это одиноко висящее колесо. Что за важность! Зато, если у вас что‑нибудь не ладится с велосипедом, всегда можно забежать к Берлану в субботу после обеда или в воскресенье утром.
Люциус Адлер глубоко вдохнул и выдохнул. Сердце бешено колотилось у него в груди. Сейчас его выход. Он уже много раз показывал этот трюк, но всё равно всегда волновался, выступая перед публикой.
2 Жан — Пьер Шаброль
Пока ещё он стоял за тяжёлым красным занавесом сбоку от ярко освещённой сцены. Он покосился сквозь щёлку на стройную грациозную женщину в сверкающем платье, которая стояла на подмостках и говорила с публикой: Ирэн Адлер, знаменитая фокусница, неуловимая воровка – и вдобавок его мама!
17
Ну, а эти ворота были поцарапаны как‑то ночью, в бурю. Парень, позже всех вернувшийся домой, плохо задвинул засов.
Свет на сцене изменился. Он приобрёл зловещий красноватый оттенок, когда работники роскошного парижского театра, в котором проходило представление, выдвинули декорации и чаши с пылающим огнём. Музыканты в оркестровой яме заиграли мелодию, напоминающую дальневосточные мотивы.
Помятая реклама фирмы Мишлена — живое напоминание о призывниках прошлого года, которые здорово вспрыснули официальное признание своих физических достоинств и на этом раскрашенном листе жести испробовали силу своих мускулов.
Здесь недостает кирпича, там бесследно исчез камень, а заменить его не было ни времени, ни денег. Штукатурка осыпается, и каждую зиму на крышах домов не хватает все больше черепиц. Язык нищеты, все разъедающей, точно ржавчина, понятен каждому, кто умеет читать, как книгу, летопись этих жалких домишек…
– Мы отправляемся в Индию, – заговорщицким тоном объявила Ирэн публике, наклонившись вперёд и нагнетая напряжение. Она, как и Люциус, свободно говорила по-французски – а ещё по-английски, по-немецки, немного по-итальянски, по-китайски и по-арабски. С тех пор как Люциус появился на свет, они повидали много стран.
– Всего несколько лет назад, – продолжила мама, – в Индии бесчинствовали злостные туги – разбойники и убийцы, служившие жестокой богине смерти Кали. – Мама была в своей стихии – она скользила по сцене, плавно поводя руками. Люциус не сомневался, что все зрители – особенно его ровесники, которые пришли на представление с родителями, – как зачарованные смотрят ей в рот. – Туги были тайным орденом преступников и безумцев и не щадили своих жертв. Они убивали из корыстных побуждений и ради забавы.
Люциус сдул с лица прядь тёмно-каштановых волос. В этот вечер мама особенно сгустила краски. Наверное, хотела напугать какого-нибудь нахального карапуза в первом ряду.
– Иногда, – продолжала Ирэн, – они не сразу убивали своих жертв-иностранцев, прибывших из Англии или Франции. Разбойники похищали их, чтобы принести в жертву своей злобной четырёхрукой богине на подземном алтаре. Как это выглядит… – она сделала драматическую паузу, – вы сейчас увидите. На сцене – ужасные туги!
Люциус взглянул через плечо на двоих работников театра, которых мама привлекла к этому фокусу. Крепко сложённые, обнажённые по пояс парни с накладной бородой и подведёнными тёмной тушью глазами выглядели устрашающе. Люциуса невольно пробрала дрожь. Но потом один из них ему подмигнул, и мальчик снова расслабился. Это всего лишь шоу.
– Пора, – шепнул он.
Пошатываясь, будто его сильно толкнули, он вышел на сцену. Там, где сидели зрители, было довольно темно. Кроме того, его на несколько секунд ослепил свет огненных чаш и потрескивающих дуговых ламп, направленных на него, так что публику он почти не видел. Но это было не важно. Главное сейчас – устроить хорошее представление. За ним на сцену вышли мнимые туги. Они рычали и петушились, чтобы казаться ещё более грозными. Дико сверкая глазами, они поглядывали на публику и на Люциуса. Он изображал бедного, выглядящего почти до смешного британским в своём матросском костюмчике паренька, угодившего в руки убийц.
Очевидно, ему удалось произвести впечатление. Люциус услышал, как потрясённые зрители в первом ряду набрали в грудь воздуха. Он мысленно улыбнулся. Для пущей убедительности ему хотелось завопить во всю глотку и позвать на помощь. Но по сценарию настроение должна была создавать музыка оркестра.
Зловещие звуки скрипок и чужеземных барабанов сопровождали Люциуса, которого туги подтолкнули к подвешенной на тяжёлых цепях толстой каменной плите, где стоял напоминающий гроб ящик из тёмной полированной ценной древесины. Пока мама Люциуса говорила с публикой, один из работников театра спустил плиту с потолка.
Ирэн тем временем покинула сцену: Люциус знал, что за кулисами две ассистентки на скорую руку превращают её в жрицу богини Кали.
С выражением смертельного ужаса на лице Люциус рухнул на ящик. Когда мнимые туги обступили его, он, обороняясь, вытянул руки, распахнул глаза и разинул рот в безмолвном крике. Он просто обожал играть в театре!
Один из здоровяков схватил его, другой откинул крышку ящика. Люциус затрепыхался, отбиваясь, а потом позволил сильному работнику театра поднять себя в воздух и с размаху опустить в ящик. Скорчившись, он с испугом выглядывал из тёмного ящика.
Грянули литавры, и внимание публики приковала левая сторона сцены. Там снова появилась мать Люциуса. Ассистентки отстегнули рукава её платья и обмотали её обнажённые руки красными лентами. Кроме того, на шее у неё было ужасное ожерелье из усохших голов – разумеется, деревянных (некоторые из них Люциус выстрогал сам). Её лицо наскоро загримировали, чтобы придать ему чужеземные черты. За ней на сцену вышел третий туг, толкая перед собой деревянную стойку с пятью мечами разной длины.
– Бедный мальчик из добропорядочной британской семьи, – крикнула Ирэн, указывая на Люциуса, – попал в руки убийц! Сейчас они жестоко принесут его в жертву своей тёмной богине Кали!
Снова ударили литавры, и за сценой зажёгся ещё один свет, проявив очертания огромной четырёхрукой фигуры, сидящей, казалось, по ту сторону занавеса. Её руки поднимались и опускались на невидимых верёвках.
Мать Люциуса кивнула своим спутникам, и мнимые туги стали запихивать его поглубже в ящик, пока Люциус не скрылся в нём целиком. Крышка захлопнулась. Вокруг Люциуса сгустилась темнота – лишь через несколько щёлок в ящик проникал красноватый свет. Но Люциуса это не волновало: он мог показать этот номер даже с закрытыми глазами.
Он вытянулся в выемке каменной плиты под деревянным ящиком. Массивная на вид плита, разумеется, была не настоящей. Она состояла из не слишком просторного полого ящика, на который снаружи были наклеены камни. В этом укрытии Люциус будет ждать своего выхода, пока мама продолжает представление.
Он слышал, как она рассказывает под драматические звуки музыки, что «бедного мальчика» сейчас постигнет ужасная смерть. Люциус вытащил деревянную доску и положил себе на грудь. Особой необходимости в этом не было. Единственный театральный клинок, который доберётся до него в этом укрытии, снабжён пружиной и втягивается в рукоятку достаточно глубоко, чтобы не ранить его. Но Люциус считал, что осторожность не повредит. Порой фокусы не удавались. Об этом говорили во всех театрах и цирках, где им с мамой доводилось выступать. Так что пусть уж лучше меч тугов вонзится в доску, а не ему в грудь.
Первый меч со скрежетом прошёл по центру ящика над его шеей. Второй мать воткнула в прорези ящика над коленями Люциуса. Публика в зрительном зале сейчас наверняка затаила дыхание. Люди представляли, что Люциуса живьём насаживают на остриё.
Как-то раз он решил пошутить: тайком протащил с собой в ящик горшочек с красной краской и незаметно обмазал ею нависшие над ним мечи. Когда мама их вытащила, клинки были словно окровавленными. Несколько зрительниц упали в обморок, а Люциусу позже пришлось выслушать от мамы нотацию. Но потом она улыбнулась и назвала его великим плутишкой.
Самый длинный меч медленно прошёл вдоль ящика, за ним два последних лезвия мягко ударились сверху о доску на его груди. Люциус раздумывал, не издать ли пронзительные крики боли, но потом решил в этот раз всё-таки не своевольничать, добавляя представлению остроты.
В музыке нарастал драматизм, в то время как каменная плита с ящиком на цепях несколько раз повернулась по кругу, чтобы все видели, что её проткнули в нескольких местах. Раздалась барабанная дробь. Мать Люциуса один за другим вытащила мечи из ящика.
– Паренёк мёртв – его тело растерзано клинками! – воскликнула она. – Туги и их богиня торжествуют. Но не рано ли они обрадовались? Может, мальчику удалось убежать?
Люциус поспешно отодвинул доску и приготовился. Сейчас настанет эффектная развязка – трюк с исчезновением. Он выдохнул, стараясь стать как можно более плоским.
Стенки ящика с грохотом обрушились на каменную плиту. Мальчика окружила непроглядная темнота. Через четыре слоя досок, сложившихся над ним на шарнирах, ему почти ничего не было слышно. Однако шум из зрительного зала до него всё равно доносился. Публика аплодировала.
В следующую минуту доски снова поставили и закрепили. Крышка открылась, и сильные руки нырнули в ящик. Люциус вскочил. Мнимый туг швырнул его через сцену, и Люциус приземлился рядом с матерью на театральных подмостках. Зрители зааплодировали ещё громче, некоторые кричали «Браво!».
Люциус, расплывшись в улыбке, посмотрел на мать – та с гордостью улыбнулась ему в ответ.
– Ужасные туги, – Ирэн указала на работников театра и взяла за руку Люциуса, – и мой отважный сын, позволяющий матери протыкать его мечами!
Люди засмеялись и зааплодировали ещё громче. Люциус поклонился. Его сердце колотилось ещё сильнее, чем до выступления, а уши пылали. Ради этого он живёт! Ради волшебной и пьянящей сценической жизни!
Вдруг он почувствовал, как мать трижды сжала его руку. Мальчик насторожился. Это не было частью шоу. Этот знак был из другой жизни Ирэн Адлер – жизни авантюристки и воровки. И означал он опасность.
Не переставая широко улыбаться, Люциус посмотрел на мать. Она взглядом указала на заднюю часть зрительного зала, мягко, будто играючи вытащив его на середину сцены, к определённому месту, которое вообще-то было приготовлено для другого номера.
– Благодарю вас! – излишне восторженно воскликнула мама.
Люциус краем глаза заметил, как работники сцены отодвигают в сторону декорации. Ящик с каменной плитой снова воспарил к потолку. Но сейчас внимание мальчика было приковано к двум входам в зрительный зал. Пока он стоял на сцене, его глаза привыкли к свету, и теперь он мог лучше их различить.
Там, у завешанных портьерами дверей, которые вели наружу, стояли несколько мужчин. Минимум по двое у каждого выхода. В толпе они не бросились бы в глаза, если бы не подозрительно одинаковые тёмные пальто.
– Спасибо! – крикнула мама зрителям, ещё раз низко поклонившись. – Воспользуемся запасным выходом, – шепнула она Люциусу, лёгким кивком указав на пол.
Люциус понял. Он быстро осмотрел театральные подмостки у себя под ногами, потом встал перед матерью, опустился на корточки и, сияя, развёл в стороны руки. Газетный репортёр в первом ряду, обрадовавшись удачной позе, защёлкал затвором фотоаппарата, стоящего рядом с ним на трёхногом штативе.
Люциус снова посмотрел на мужчин в пальто. Похоже, они о чём-то совещались. Мальчик не знал, кто они. Может, жандармы, французские полицейские. Или пособники кого-то из тех, кому Ирэн Адлер перешла дорогу в последние годы. Мама не рассказывала Люциусу, в каких делах она замешана, но он уже понял, что её преследуют и иногда ей приходится срочно скрываться. В таких случаях Люциус привык её слушаться, не задавая лишних вопросов. И сейчас всё должно пройти быстро, без сучка без задоринки. Но это не проблема: они были слаженной командой.
– Ещё раз большое спасибо, дамы и господа, достопочтенная публика, – сказала мама, когда аплодисменты начали стихать. – Сейчас для вас сыграет оркестр. Увидимся после антракта – вас ждёт ещё больше магии!
Дирижёр растерянно смотрел на них из оркестровой ямы. Вообще-то перед антрактом в программе стояли ещё два номера. Однако он быстро сообразил, взмахнул дирижёрской палочкой, и музыканты по его команде заиграли зажигательный марш.
Люциус поднял глаза на маму. Указательный палец его правой руки лёг на кнопку в полу. Ирэн подмигнула ему сверху, и у неё в руке словно по волшебству вдруг оказался серебряный шарик. Люциус кивнул. Ирэн кивнула. Люциус закрыл глаза.
Всё произошло практически одновременно. Раздался оглушительный хлопок – и сцену озарила такая яркая вспышка, что мальчик видел её даже сквозь сомкнутые веки. В нос ударил запах дыма. Но лишь на мгновение. А потом у них под ногами открылся люк, механизм которого Люциус привёл в действие нажатием кнопки, и они упали вниз. Кряхтя, они приземлились на подстилке из мешков с соломой под полом сцены. Люк над ними снова захлопнулся. Когда дым рассеялся, зрители, наверное, решили, что они с мамой растворились в воздухе.
«Ещё один классный трюк», – подумал Люциус. Ирэн Адлер была мастером эффектных исчезновений.
Мама вскочила и на бегу сбросила сценическое платье с блёстками. Люциус помчался за ней, скинув матросскую курточку. В театре такая одежда уместна, но на улицах Парижа она привлекла бы слишком много внимания.
– Кто эти люди? – спросил он маму, когда они добежали до своей личной раздевалки в подвале театра.
– Сейчас это не имеет значения, – ответила Ирэн. – Они не друзья, и нам нужно как можно быстрее отсюда исчезнуть.
Люциус скривился. Значит, в гостиницу они не вернутся. Всё, что осталось там, им придётся бросить. За всю его жизнь они лишь дважды были вынуждены так поспешно покидать город, и оба раза им пришлось провести несколько недель без вещей и денег – хорошего в этом было мало.
Они торопливо переоделись. Пока Люциус застёгивал коричневую куртку и натягивал кепку, мама стирала с лица макияж.
– Подойди к шкафу, золотко. Там наш багаж.
Люциус послушно направился к шкафу и с удивлением обнаружил, что между висящими в нём сценическими платьями в самом деле стоят два набитых кожаных чемодана.
– Откуда они здесь взялись?
– Я их сюда поставила, когда мы устроились в театр, – сказала Ирэн. – Мы же не хотим, чтобы всё закончилось как два года назад в Шанхае, когда нам пришлось бежать из клуба «Оби-Ван».
Конечно, Люциус этого не хотел. Много дней им пришлось попрошайничать, пока мама не разыскала одного из своих многочисленных друзей, разбросанных по всему миру. Он и оплатил им пароход в Европу.
Ирэн протянула руку и подняла тот чемодан, что побольше. Теперь на ней была простая неприметная одежда, шляпа с вуалью наполовину прикрывала её лицо. На улице на них вряд ли станут оборачиваться.
– Идём, сокровище, – сказала она.
Люциус, кивнув, взял свой чемодан, и они поспешили по подземным коридорам к чёрному ходу для персонала.
– Куда мы на этот раз? – поинтересовался Люциус, когда мама открыла узкую деревянную дверь на улицу.
Ирэн обернулась к нему:
– В Лондон.
– Почему именно в Лондон? – удивился Люциус.
Мама загадочно улыбнулась:
– Навестить старого друга. – С этими словами она шмыгнула в дождливую парижскую ночь. Люциус последовал за ней.
Глава 1
Позвольте представиться – мистер Холмс
Когда 27 марта 1895 года Люциус Адлер с матерью прибыли на пароме в речной порт Лондона, там царило большое оживление. Играл духовой оркестр. Люди толпились, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть происходящее. Репортёры всех крупных городских газет были здесь.
К сожалению, не из-за него.
Все собрались у соседней пристани. Там только что причалил внушительный трёхмачтовый парусник, который Люциус с мамой даже видели перед собой издалека, когда поднимались вверх по течению Темзы. Несколько матросов стояли на носу и махали руками. Другие швартовали судно к пирсу толстыми канатами. К середине борта приставляли деревянную доску с узловатыми канатами, служащими перилами.
Несколько лихих на вид, несмотря на приличную одежду, мужчин стояли наверху и ждали, когда приставят трап.
Некоторые, судя по тёмной коже, были родом из Африки. Люциус был взволнован: ему ещё не доводилось бывать на этом континенте. Особенно заинтересовал его решительного вида мужчина в центре группы. У него было загорелое лицо с ухоженной бородой, а на голове – на удивление потрёпанная фетровая шляпа с широкими полями и лентой. Шляпа совсем не подходила к элегантному костюму мужчины. Или, может быть, это элегантный костюм не подходил мужчине, который показался Люциусу искателем приключений, проделавшим дальний путь. «Наверное, археолог или охотник на крупную дичь», – восторженно подумал мальчик.
Сам он предпочитал городскую жизнь со всеми её удобствами. Он появился на свет в Америке, недалеко от Нью-Йорка, как и его мать тридцатью семью годами ранее. С тех пор он побывал в таких крупных городах, как Рим, Париж, Дамаск и Шанхай – красочных оплотах цивилизации. Дикая природа была ему чужда.
Однако он с увлечением читал в журналах истории о смельчаках, которые сражались на краю света со львами, с тиграми и дикими аборигенами, исследуя последние неизученные уголки Земли.
– Не знаешь, что это за люди? – спросил Люциус маму, вместе с другими пассажирами спускаясь за ней по трапу с борта парома.
– Нет, – ответила Ирэн. – Наверное, члены одной из многочисленных экспедиций, которые королева Виктория и её научные советники отправляют в кругосветные путешествия, чтобы на Южном полюсе и в пустыне Сахара тоже реял английский флаг. – Тон её был несколько пренебрежительным, словно она была невысокого мнения об экспедициях или об англичанах – Люциус не мог сказать наверняка.
– Квотермейн! – заорал ему на ухо какой-то мальчишка, едва Люциус ступил на английскую землю. – Аллан Квотермейн-младший вернулся! Знаменитый путешественник и его захватывающая экспедиция в Африку! Читайте подробности в экстренном выпуске «Таймс»! Здесь и сейчас! Всего за два пенни!
«Квотермейн», – подумал Люциус. Он никогда о нём не слышал, но имя ему понравилось. Оно звучало гордо. Должно быть, этот мужчина с обветренным лицом в фетровой шляпе и есть Квотермейн. По крайней мере, имя ему подходит.
Широко расставляя ноги, как человек, долгое время проведший в море, путешественник спустился вниз по трапу, вежливо помахав репортёрам и зевакам. Похоже, ему было не по себе от всей этой суматохи.
– Экстренный выпуск! – продолжал выкрикивать мальчишка рядом с Люциусом. – Аллан Квотермейн вернулся! Читайте о его состязании с экспедицией Белла и о том, как он обнаружил легендарный город Конгараму! Экстренный выпуск! Всего за два пенни!
– Эй, мальчик, – обратился к нему мужчина рядом с Люциусом. Люциус посмотрел на него, но полный джентльмен говорил не с ним, а с мальчишкой-газетчиком. – Там что-нибудь написано о выставке в Британском музее в следующем месяце?
– Всё, сэр, всё, – заверил его мальчишка со стопкой газет под мышкой. – У нас есть все новости о находках, некоторые снабжены иллюстрациями.
– Хорошо, – отозвался мужчина. – Тогда куплю этот выпуск.
– Очень хорошо, сэр. Большое спасибо, сэр. – Мальчик протянул ему газету и спрятал деньги. Отойдя на несколько шагов, он снова затянул: – Экстренный выпуск! Экстренный выпуск!
– Люциус!
На этот раз голос за его спиной однозначно обращался к нему. Он виновато обернулся к маме.
– Не зевай! – пожурила его она. – Держись рядом со мной, а то потеряем друг друга в этой давке. – Она взяла его под руку. – Пойдём поищем извозчика.
– Ладно, – неохотно согласился Люциус, бросив последний взгляд на путешественников.
Вслед за Квотермейном по трапу спускались другие участники экспедиции – все взрослые мужчины. И вдруг Люциус остолбенел. На палубе показался мальчик в светлой, застёгнутой на все пуговицы куртке. Из-под пробкового шлема выбивались светлые вихры. Он был таким чистеньким, будто вообще не имеет понятия ни о какой Африке.
Он обвёл недовольным взглядом зевак – и вдруг посмотрел прямо на Люциуса. При таком скоплении народа это казалось невозможным, но Люциус был уверен, что мальчик смотрит прямо на него. На секунду они оба замерли. Потом Люциус почувствовал, как мама тянет его за руку:
– Люциус! У тебя будет достаточно времени поглазеть на порт. Но сейчас нам надо идти.
– Иду, иду, – с лёгким раздражением отозвался Люциус.
Он с трудом отвёл взгляд от мальчика. Следуя за матерью, он пробирался сквозь толпу, которая с ликованием приветствовала Аллана Квотермейна в надежде, что тот покажет какие-нибудь находки, привезённые из Конгарамы. «У тебя будет достаточно времени поглазеть на порт», – звучали у него в голове слова мамы. Значит ли это, что они на некоторое время задержатся в Лондоне?
– Куда мы едем, мам?
Мать лишь ненадолго к нему обернулась. У неё снова было то странное выражение лица, как несколько дней назад в Париже.
– На Бейкер-стрит, – сказала она, – дом 221-б.
Хоть Лондон и был столицей Англии, для Люциуса он с таким же успехом мог бы находиться на Луне. Мальчик молча смотрел в окно парового кеба, который вёз их с мамой через полгорода к Бейкер-стрит. Дома были намного у́же, чем в большинстве знакомых ему городов, и выглядели они значительно более серыми. Хотя стоял конец марта, прохожие на тротуарах были в длинных пальто с поднятыми воротниками. Да и вообще этот Лондон казался Люциусу таким неуютным, будто кто-то выплеснул на все улицы и здания огромное ведро грязной воды, которая никак не желала сохнуть. Воздух пах солью и гнилью, как Темза. Даже два одиноких дирижабля в дымке, блестящие в бледных лучах солнца, казались жалкой попыткой города достичь подлинного величия. И как только можно здесь жить!..
Люциус увидел здания парламента на берегу реки и Биг-Бен – высокую башню с часами, которая раньше была тюрьмой для политических заключённых. Он знал эти достопримечательности по книгам, но в действительности они выглядели совсем не такими красивыми. Даже Тауэрский мост, который достроили только в прошлом году, впечатлял разве что своими размерами. Люциусу давно было известно, что, когда по реке проезжает особенно высокий корабль, мост разводится автоматически. Где-то внутри его работает хитроумный механизм из шестерёнок и пневматических насосов. Ну и что?
«Что мы здесь забыли? – спрашивал себя мальчик, глядя на мать. – Что за чудак этот старый друг, если живёт в таком скучном, уродливом городе?»
Но вслух он ничего не сказал. По мере приближения к цели мама выглядела всё более озабоченной и безмолвно смотрела пустым взглядом в окно кеба.
Через полчаса они были на месте.
– Непостижимо! – Коренастый мужчина с пышными усами уже не первый раз произнёс это слово. – Совершенно непостижимо!
Люциус молчал. Да и что он мог сказать – в этом незнакомом доме в окружении чужих людей? Дом номер 221-б на Бейкер-стрит был трёхэтажным зданием с белым фасадом и довольно узкой лестницей. На первом этаже жила миссис Хадсон, которая выглядела именно так, как он представлял себе британских бабушек: морщинистая и приветливая. У неё была тёплая улыбка, добрый взгляд, а испечённый ею шоколадный пирог, который она уже двадцать минут настойчиво уговаривала Люциуса попробовать, оказался очень вкусным. К пирогу она подала чай – на вкус такой, будто миссис Хадсон наскоро залила кипятком садовую траву.
Третьим сидящим за кухонным столом миссис Хадсон был усатый мужчина. Люциус не знал, как его зовут, на вид мужчина был не намного моложе миссис Хадсон. Может быть, это мистер Хадсон? Он был в грязно-сером костюме и белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Судя по выражению лица, он никак не мог определиться: то ли тихо удивляться, то ли громко смеяться.
– Возьми ещё кусочек, мальчик, – уговаривала Люциуса миссис Хадсон. Как и мужчина, она глаз не могла отвести от Люциуса. – Не стесняйся. Ты ведь ещё растёшь.
– Если будете так его откармливать, – обратился к ней мужчина, – он скоро раздастся вширь. Весь этот сахар вреден.
– Вот что, доктор, – возмутилась миссис Хадсон, – не нравится мой пирог – не ешьте.
Над шоссе протянута стальная проволока, прикрепленная к крышам домов. На ней висят фонари. Но с тех пор, как мамаша Мани занялась галантерейной торговлей и продает резинки для подвязок, несколько электрических лампочек было разбито, и ночью, когда ветер раскачивает уцелевшие фонари, на мостовой танцуют горбатые тени прохожих.
Мужчина рассмеялся и поспешно положил себе на тарелку ещё кусочек пирога. Уже третий по счёту.
– Люциус, да?
Люциус моргнул. Он с запозданием сообразил, что мужчина обращается к нему.
– Простите, сэр?
Небесно — голубое одеяло семейства Вольпельер лежит на подоконнике супружеской спальни. Вольпельер — шофер грузовика. От его получки в первый же день не остается ни гроша: все деньги идут на уплату долгов бакалейщику. В этой семье живут в счет будущего месяца; и все же, несмотря на уйму забот — трое ребят, стирка белья, долги, — причудам мадам Вольпельер нет конца; действие их подобно солнечным ожогам: сперва чувствуешь только приятное щекотание, потом не можешь спать по ночам от нестерпимого жжения, а под конец кожа начинает слезать клочьями. Ка к‑то в начале месяца мадам Вольпельер приобрела роскошное пуховое одеяло, крытое небесно — голубым атласом. С тех пор каждое утро, встав с постели, она раскладывает одеяло на подоконнике, чтобы все могли им любоваться, и оно лежит там до темноты. Мадам Вольпельер хвастается своей покупкой так, словно приобрела целый дом. Она убирает одеяло лишь в самый сильный дождь, да и то оставляет окно открытым, чтобы Удоны, живущие на втором этаже напротив, могли видеть, как оно красуется на супружеской кровати. К рождеству мадам Вольпельер купила для своего старшего сына в рассрочку велосипед и сразу же, пятого декабря, принесла подарок к родителям Жако — соседям Удонов. «Знаете, где бы я ни спрятала велосипед у себя дома, ребята все равно найдут его до двадцать четвертого», — объяснила она. Она по нескольку раз в день забегала к Леру, чтобы продемонстрировать велосипед остальным соседям. Двадцать пятого декабря мадам Вольпельер обрядила своего старшего мальчика, как эскимоса — как бы он не озяб, разъезжая по Гиблой слободе на своей блестящей новенькой машине. Мадам Вольпельер всегда ходит, гордо подняв голову, и старается правильно выговаривать слова. В первое воскресенье каждого месяца она печет сладкий пирог и ставит его студить на подоконник для всеобщего обозрения. Муж боготворит ее, одобряет все ее безумства. Он все еще видит в этой крупной женщине с полными плечами, полной грудью и полными бедрами резвую непосредственную девушку. У мсье Вольпельера длинные вьющиеся волосы; по выходным дням он облачается в узенькие брючки и светлую куртку, чтобы быть под стать жене, которой, по его мнению, свойственна милая непринужденность. Своих детей он балует так, словно они принцы крови. Проезжая с грузом по Гиблой слободе, Вольпельер в полдень обязательно завернет домой пообедать. Он ставит грузовик перед дверью и разрешает своим ребятам играть в кабине и забавляться сколько душе угодно автомобильным гудком.
– Твоё имя Люциус?
– Э… да. – Мама ведь уже об этом говорила. Прежде чем исчезла на втором этаже, откуда до сих пор не вернулась. – И?
– Люциус Адлер. – Мужчина прыснул и покачал головой. – Непостижимо.
Муж и жена Мунин, на первый взгляд, очень милы. Оба молодые, небольшого роста. Сначала они приехали в Гиблую слободу на субботу и воскресенье. Проработали эти два дня от зари до зари, чтобы привести в порядок нижний этаж дома по соседству с Вольпельерами. Обширное полуподвальное помещение они превратили в две вполне приличные комнатки и вскоре там обосновались. В следующее воскресенье соседи уже наблюдали, как они красили в зеленый цвет ставни. Мунин поженились совсем недавно и живут очень замкнуто. Муж работает электротехником, жена — машинисткой. Их мирок ограничен покупкой вещей в кредит у фирмы «Семёз». В первый месяц они приобрели комод, в другой — часы с боем. Как‑то днем заметили, что муж вешает на окна шелковые занавески цветочками. А однажды утром, когда он открыл окно, из глубины квартиры донеслись звуки радио: супруги купили радиоприемник. Весной они достали по случаю мотоцикл «теро» 1938 года с двигателем в 350 кубиков. У него было не в порядке магнето. Мунин сам все починил. А через месяц муж и жена уже щеголяли в спортивных костюмах на молнии, одинакового покроя и цвета. Они стали совершать небольшие прогулки по долине, чтобы испытать свою машину. Едва только раздавался треск мотоцикла, как все обитатели Гиблой слободы подбегали к окнам и ободряюще улыбались супругам. А те ничего не замечали, где уж там: смотрят друг другу в глаза да платят взносы за купленные в кредит вещи. Из‑за этих‑то взносов Мунин не бросил работы во время всеобщей забастовки. Поезда не ходили, и он поехал в Париж на мотоцикле, а по дороге завез в учреждение жену. В тот день все обитатели Гиблой слободы тоже стояли у окон, но они уже не улыбались. После этого целую неделю никто не здоровался с супругами Мунин, но это их, по — видимому, нимало не тревожило. Они были слишком поглощены собой. Потом все уладилось. Не станешь же вечно ходить насупившись!
Миссис Хадсон взглянула на него с укором:
– Доктор, я вас прошу – не запугивайте бедного мальчика ещё больше. Он и так не знает, куда деваться.
Над Мунинами, во втором этаже, живет мамаша Жоли. Окно у нее всегда настежь. Мамаша Жоли — живая газета Гиблой слободы. Что бы ни произошло, она первая обо всем узнает, и узнает во всех подробностях. Как‑то в разговоре с ней мадам Вольпельер случайно обронила:
В чём в чём, а в этом она права, подумал Люциус. Они с мамой высадились из кеба и вошли в дом 221-б на Бейкер-стрит. Миссис Хадсон, которую их появление застало врасплох, забрала Люциуса в свою квартиру, чтобы его мама могла спокойно побеседовать с мистером Холмсом. Не прошло и пяти минут, как появился усатый доктор, и теперь он не отходил от Люциуса – и от пирога.
– Подумать только! – пробормотал доктор, с наслаждением чавкая. – Сын Ирэн Адлер!
— Вчера ко мне заходил деверь.
– Как бы то ни было, мы очень рады тебя видеть, – не терпящим возражений тоном произнесла миссис Хадсон.
– Мы-то рады, – пробурчал мужчина, посмотрев в потолок. – Только вот обрадуется ли он?
— Что? Но как же я его не видела!
Люциус догадывался, что доктор имеет в виду этого загадочного мистера Холмса со второго этажа. И что в нём такого особенного? Почему мама специально притащила его из Парижа в Лондон, чтобы повидать этого Холмса?
Миссис Хадсон отмахнулась:
Пришлось привести неопровержимые доказательства того, что деверь действительно приходил. И все же мамаша Жоли целых две недели дулась на семейство Вольпельер.
– Пусть не задаётся!
– Он? – фыркнул доктор. – Вы же его знаете. Он всегда задаётся.
Мамаша Жоли — маленькая кругленькая старушка лет семидесяти пяти. Она носит на своих седых волосах затейливые чепчики и чуть не каждый день меняет их. В этом теперь все ее кокетство. Целые дни мамаша Жоли проводит у раскрытого окна. На подоконнике разместились два цветочных горшка, барометр, градусник и клетка с чижами; тут же важно восседает шавка, прекрасно разбирающаяся в людях, — она преследует звонким лаем всех незнакомцев, приходя на помощь хозяйке, если та на минуту зазевается, Леру живут как раз напротив. Однажды остановились часы Амбруаза и семейный будильник Леру. Мадам Леру открыла окно и спросила у мамаши Жоли, который час. С тех пор стоит ей высунуть нос на улицу, как старушка автоматически сообщает ей время, изображая говорящие часы.
Будто в подтверждение его слов, с лестничной площадки вдруг донёсся громкий шум. Люциус услышал хлопанье двери и быстрые шаги по скрипучим ступенькам. Мгновением позже на пороге кухни миссис Хадсон возникла мама. Её щёки пылали от ярости, но в глазах блестели слёзы.
Муж мамаши Жоли уже десять лет на пенсии. Чтобы свести концы с концами, он выполняет в своем квартале разные поденные работы. Старик — нескладный, длинный, высохший, как подрубленное дерево, фуражка вечно надвинута у него на глаза, а под рубашкой он носит фланелевый набрюшник, который доходит до самой груди. Жена называет его «папаша /Коли» и, когда он идет на работу, выговаривает ему, стоя у окна:
– Идём, Люциус, – твёрдо сказала она. – Мы уходим.
— Застегни куртку, папаша Жоли. Ведь не кому другому, а мне придется ухаживать за тобой, если ты простудишься. Тебе‑то, конечно, на все наплевать!
– Мама, что…
– Идём, я сказала! – перебила она его, требовательно протянув к нему руку. – Немедленно!
Если вы в эту минуту откроете дверь, вам придется выслушать подробнейший отчет о гриппе, которым папаша Жоли болел два года назад.
Люциус видел, что она пытается сохранить самообладание, но вот-вот его потеряет. Он не часто видел её такой, и это зрелище его напугало. Он медленно поднялся из-за стола миссис Хадсон.
– Спасибо за пирог, – тихо пробормотал он.
Несколько в стороне от шоссе стоит четырехэтажное здание, свысока взирающее на теснящиеся вокруг лачуги. Должно быть, когда‑то оно было очень красиво. Это помещичий дом, «настоящие хоромы», как выразился бы в старину какой‑нибудь дворецкий. По — видимому, дом был построен знатной дамой или куртизанкой и служил приютом недозволенной любви в те отдаленные времена, когда по дороге в Шартр катили, громыхая среди лугов, одни лишь дилижансы. На его прекрасной покатой крыше сохранилась почти вся черепица. Широкие окна разделены переплетами на мелкие квадратики, великолепный крытый вход подпирают обезображенные временем кариатиды, а северный угол здания увенчан башенкой, похожей на средневековую.
– Ну, ну, – мягко запротестовала миссис Хадсон, тоже вставая. – Дорогая мисс Адлер, подождите. Что бы он вам ни сказал, он наверняка имел в виду другое.
Доктор снова фыркнул. Он наблюдал за происходящим с почти научным интересом.
– Вовсе нет, миссис Хадсон, – возразила мать Люциуса. – Вам это известно не хуже меня. Шерлок Холмс никогда не скрывает своего мнения.
Дом этот был куплен в 1934 году Эсперандье, разбогатевшим крестьянином из долины Иветты, решившим надежно поместить свой капитал. На следующий год произошел пожар, и от здания уцелели лишь крыша да стены. Потом в доме поселился без всякого разрешения старый цыган, повозка которого сломалась посреди дороги. Он сам, его братья, зятья и племянники с семьями прожили там довольно долго. Старого цыгана звали Камерберг. Но в Гиблой слободе никак не могли привыкнуть к этому имени и окрестили цыган «камамберами». Цыгане уехали так же неожиданно, как и появились, но на этот раз в новой повозке, имя же «Камамбер» сохранилось за старым домом. Его и сейчас еще называют «Замок Камамбер», очевидно, из‑за средневековой башенки. Во время войны в Замке Камамбер ночевали беженцы. Обессилевшие, потерявшие последнюю надежду, некоторые из них так и остались там жить. Ободренные этим примером бездомные жители Г иблой слободы перетащили свои вещи в еще не занятые комнаты Замка, наскоро побелив их. В наши дни Замок Камамбер перенаселен.
– Но он может его изменить, – раздался вдруг у неё за спиной мужской голос – спокойный и сдержанный.
Ирэн шагнула в сторону и удивлённо обернулась. За ней – абсолютно бесшумно! – появился мужчина. Он был довольно высоким, худым как жердь, с узким костлявым лицом. Его гладко зачёсанные назад волосы были черны как костюм. В кармане его жилета скрывалась серебряная цепочка часов. Взгляд у него был строгий.
/
– Шерлок… – пробормотала мать Люциуса.
– Ничего не говори, Ирэн. – Сухощавый мужчина прошёл мимо неё в кухню. – А ты, должно быть, Люциус. Я… я много о тебе слышал. Только что. – Последняя фраза прозвучала как обида, хотя Люциус и не понимал её причины.
Милу приспособил для себя узенькую мансарду рядом с комнатушкой мадам Леони. По соседству с ними, тоже под крышей, ютится мадам Валевская, вдова полька с тремя детьми. Старший ее сын, Рей, занимается боксом. Когда Рей стал профессиональным боксером, он смог придать жилой вид этому чердачному помещению. Семейство Торен и Мартен с сыном Ритоном живут на ^третьем этаже. На втором помещаются семейства Хан и Руфен, а также Жюльен с женой и младенцем.
– Люциус Адлер, сэр. Рад с вами познакомиться.
Уголки рта мужчины дрогнули.
В первом этаже очень низкие потолки, очевидно, он предназначался для слуг. Там поселился Морис. Отец его давным — давно умер. Мать осталась одна с восемью ребятишками и сумела вырастить их всех, так как трудится не покладая рук. В Гиблой слободе она считается весьма достойной женщиной. Две старшие ее дочери уже вышли замуж и куда-то уехали. Старший сын на военной службе. Морис работает в сапожной мастерской и вместе с матерью, которая по-прежнему ходит на поденную работу, кормит всю семью. Три сестры и меньшой брат будут посещать школу, пока мать и Морис еще в состоянии тянуть лямку. Одетта хорошо учится; сейчас она готовится к выпускным экзаменам, и близкие на нее не нарадуются.
– По крайней мере, он хорошо воспитан, – заметил он. – И врёт не хуже матери.
Ирэн покачала головой.
Берлан удовольствовался дворницкой, справа от ворот, и даже выкроил закуток, чтобы заниматься зимой мелкой слесарной работой. Летом он раскладывает свой инструмент во дворе, а вокруг лежат наваленные кучей велосипеды.
– Нет, – сказала она больше себе, чем ему. – Забудь, Шерлок. Идём, Люциус. Нам не нужна помощь людей, которые не хотят нам её давать. Мы и сами справимся. – И она потянула Люциуса мимо него в коридор.
– А вот и не справитесь, – укоризненно проговорил тот, кого она называла Шерлоком Холмсом, и медленно пошёл за ней. – Иначе бы вас здесь не было.
Виктор и его брат Жим оборудовали для себя пристройку, где до нашествия цыган домовладелец чинил плуги.