Скрестив на груди руки, Эндрю застыл на месте и слушает, как эти горе-теоретики с глубокомысленным видом рассуждают о том, почему это Ронан, а затем опровергают самих себя, говоря, что все свидетельства указывают на Эндрю.

– Вам это лучше не смотреть, – говорит мать, пытаясь выключить телевизор, но прежде чем она успевает это сделать, он уходит, со слезами на глазах, явно потрясенный.

Интересно, что это? Слезы задетого самолюбия?

Или слезы сожаления?

А может, нечто совершенно иное?

Глава 25

Мередит

Двадцать месяцев назад

Эндрю поцеловал меня этим утром неспешным и долгим поцелуем, а затем мы занялись любовью в постели нашего нью-йоркского гостиничного номера. Не один раз, а дважды.

Последнее время такое происходит с нами часто.

В тот день, когда я оставила Ронана, я вернулась домой, налила себе джина с тоником и ждала, пока Эндрю вернется с работы.

В тот вечер я выложила ему все – кроме Ронана – в ту самую секунду, когда он вошел в дверь. Вывалила на него все, что накопилось в душе. Я сказала ему, что чувствую, что теряю его, что он больше меня не любит. Я заявила ему, что, как мне кажется, он только потому со мной, что ему нужна жена-трофей, дополнение к его коллекции спортивных автомобилей. Добавила, что он слишком отстранен в постели. Рассказала ему о своих впечатлениях от таиландских парочек и что я не хочу стать похожей на них.

И, наконец, я ему сказала, что он теряет меня. И если мы не исправим это сейчас, то не исправим уже никогда.

Он бросил портфель, подошел ко мне и взял мои руки в свои. Эндрю Прайс – не пугливый человек. Не сентиментальный и не слащавый. Он – бизнесмен. Он серьезен и владеет своими эмоциями.

Но провалиться мне на этом месте, если на его лице не был написан ужас при мысли о том, что он может меня потерять.

– Я привык воспринимать тебя как должное, – признался он мне. – Весь этот год я был эгоистом, и я это знаю. И я постараюсь все исправить, обещаю тебе.

С этого момента Эндрю стал Мужем Года. Прежде чем отправиться на утреннюю пробежку, приносил мне в постель кофе. Увозил меня на выходные без детей. Был просто неутомим в постели, чтобы, когда мы закончим, я оставалась довольна, а потом, отдохнув, вновь дарил мне свой пыл.

Так-то оно так.

Вот только время от времени в моей голове всплывают мысли о Ронане. Не помогает и то, что я встречаю его повсюду, всегда за рулем служебной машины без опознавательных знаков, одетого в черное, на шее болтается значок.

Однажды я увидела его на светофоре, почувствовала, как его взгляд задержался на мне. Я не смогла заставить себя помахать в ответ, улыбнуться или еще как-то дать понять, что узнала его. Впрочем, мне это и не нужно, я закрыла эту главу. Я заперла эту дверь.

Ронан Маккормак – всего лишь этап, безрассудное решение, вышедшее из-под контроля.

И я больше не та девушка.

Я – миссис Эндрю Прайс, сейчас и навсегда.

Скатываясь с кровати в небольшом, но шикарном бутик-отеле в Гринвич-Виллидж, я раздвигаю шторы и смотрю с высоты семнадцати этажей на запруженный толпами тротуар. Люди спешат по своим обычным делам.

И я собираюсь стать одной из них.

Приятно вновь вернуться в нормальное состояние.

* * *

– Ты никогда не звонишь заранее? – Харрис закатывает глаза, когда тем утром я вхожу в его кафе. Невозможно понять, шутит он или его на самом деле раздражает, что всякий раз, бывая в Нью-Йорке, я сваливаюсь на него, словно снег на голову.

– Заранее – неинтересно, – отвечаю я.

– Ты же знаешь, Грир не любит сюрпризы.

Я пожимаю плечами.

– Зато я люблю, а Грир любит меня, так что все отлично.

– Ее здесь нет. – Он поворачивается ко мне спиной, готовит капучино для женщины, которая уже нетерпеливо постукивает ногой. Я сажусь возле пустой барной стойки с единственным намерением выудить из него правду, потому что умею это делать.

– Куда она подевалась? – спрашиваю я.

– Дела, – отвечает он, вручая напиток посетительнице и одаривая ее своей самой обаятельной улыбкой, такой, чтобы ей захотелось снова и снова возвращаться сюда.

Я не большая поклонница Харриса, однако невозможно отрицать, что этот пройдоха чертовски привлекателен, но не как модель с рекламного щита на Таймс-сквер, а скорее как этакий красавчик-ботаник, вроде актера Джозефа Гордона-Левитта. Он с легкостью умеет трепаться на любую тему, знает все ходы и выходы в городе, как будто прожил здесь всю жизнь, рисует самые невероятные абстрактные акварели, готовит блюда практически любой кухни, причем вкуснее, чем продают навынос, может починить почти все что угодно и читает по книге в день.

Как он это все успевает, понятия не имею, однако вижу в этом изюминку.

Мне понятно, что в нем видит моя сестра. Он мастер на все руки. И он умный. Он ее страховочная сетка.

У нее никогда не было отца, чтобы позвать его на помощь, когда она тупила с домашним заданием или когда ломался холодильник и вода растекалась по всему полу, а она не могла позволить себе такой роскоши, как вызов ремонтника.

У нее никогда не было отца, который бы похвалил ее ум и красоту, сказал ей, что никогда нельзя довольствоваться достигнутым, но нужно всегда стремиться к вершине.

У нее никогда не было отца… зато у нее был Харрис.

– И когда же вы с Грир снова сойдетесь? – спрашиваю я, кладя подбородок на руки и подмигивая.

– Корабль давно отплыл, – говорит он, отказываясь встречаться с моим любопытным взглядом.

– По тебе этого не скажешь. Ты все еще любишь ее. Я знаю, даже не вздумай отрицать, – говорю я. – И она все еще любит тебя. Она по уши в тебя влюблена. Я это знаю, и ты это знаешь.

Харрис качает головой, вытирая стойку тряпкой в красную полоску.

– Я не верю в такую вещь, как брак.

– Ой! Один из этих.

Он фыркает.

– Брак изжил себя. Люди не обязаны жить с одним человеком всю свою жизнь. Никто никому не принадлежит. Если мы кого-то любим, мы можем быть с ним, если захотим, но нам не нужно дорогое кольцо и листок бумаги, который вы спрячете в шкафу для хранения документов и больше на него никогда не посмотрите.

Забавно, что он говорит это, потому что некоторое время назад они с Грир подумывали связать себя узами брака. Похоже, люди меняются, а вместе с ними меняются их мысли.

– Зато это романтично, – говорю я. – Это знак верности.

– Тогда у нас с тобой совершенно разные представления о романтике.

– Не спорю. – Я встаю и заглядываю за прилавок. – Послушай, Харрис. Если тебе скучно, не хочешь приготовить мне чай со льдом?

Я бы попросила «Лондонский туман», но если я его закажу, то потом буду думать о Ронане, а в последнее время я только это и делаю.

Его плечи понуро опускаются. Мне кажется, это притворство, ведь он все равно идет и готовит мне чай. Мгновение спустя он ставит передо мной чашку и приветствует у кассы женщину в туфлях от Гуччи.

Во всех других заведениях у них есть бариста, кассир и кто там еще требуется. Но это их флагманское кафе, всего шестьсот квадратных футов, и ему нравится самому обслуживать посетителей.

Он также ярый сторонник контроля, ему нужно постоянно знать, что происходит, следить за тем, чтобы кофе варился при идеальной температуре двести пять градусов по Фаренгейту и ни одна чашка чая не заваривалась дольше трех-пяти минут. Это самое маленькое их кафе, зато оно приносит больше всего дохода, и это, безусловно, заслуга Харриса.

Он возвращается, чтобы приготовить даме у стойки двойной мокко со льдом, и она протягивает ему двадцатидолларовую купюру.

– Итак, вернемся к Грир, – говорю я.

Лицо Харриса каменеет.

– Признайся честно, ты ведь в течение многих лет пудрил ей мозги.

– По чьим словам?

– Это не вопрос мнения. – Я потягиваю чай со льдом. Он идеален. Может, Харрис не так уж и плохо ко мне относится? Или же у него пунктик в отношении качества? Вероятно, последнее. – Это факт.

– Не понимаю, чего ты ожидаешь от меня, – говорит он. – Мы работаем вместе. Мы всегда вместе. И она мой лучший друг. Уверяю тебя, никто никому не пудрит мозги. Просто… нам так лучше. Это то, что в данный момент устраивает нас обоих. И должен ли я напоминать, что это она съехала от меня, а не наоборот?

Я вздыхаю. Мне вспоминаются грустные нотки в голосе моей сестры всякий раз, когда она говорит о Харрисе. Она все еще любит его. Она все еще питает надежду. И глядя на него сейчас, я вижу, что он не намерен возвращаться к тому, что было. Если бы он хотел ее вернуть, он бы боролся за нее. Если он может бороться против изменения климата, то что мешает ему побороться за женщину, которую любит?

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты придурок? – спрашиваю я. – И эгоист.

– Никогда, – с улыбкой отвечает он.

– Тогда я это говорю. – Я делаю глоток чая. – Это потому, что ты единственный мальчик в семье.

– Что?

– Ты единственный мальчик в своей семье. Причем самый младший, – говорю я. – Ты привык к тому, что с тобой все должны носиться. И тебе никогда не приходилось делить чье-то внимание. Вот почему ты такой мудак.

– Ничего себе. – Он на миг умолкает. – Это довольно сурово, Мередит.

– Думаю, ты мог бы быть и повежливей, – говорю я. – И тебе придется поработать над этим.

– Я вежливый. – Одна его бровь недоуменно ползет вверх.

– Не со мной, – говорю я.

– Это лишь потому, что мне не все равно. Ты как маленькая сестренка, которой у меня никогда не было. И Грир жутко бесит, когда ты совершаешь всякие глупости… Не знаю… как можно было выйти замуж за мужчину вдвое старше тебя.

У меня от удивления отваливается челюсть.

– Ты серьезно, Харрис? Ты решил втянуть в это и моего мужа?

– Не твоего мужа. Твой брак, – уточняет он. – Он просто какое-то недоразумение, тебе не кажется?

Я качаю головой и смотрю вниз. Я бы не назвала свой брак недоразумением, но его слова ранят меня.

На двери звякает колокольчик. В кафе, прижав телефон к уху, входит Грир и, не поднимая глаз, проходит мимо меня. В следующий миг она исчезает в своем кабинете и закрывает за собой дверь.

Я слезаю с табурета и решительно направляюсь следом за ней. Увидев меня, она не улыбается. Не тушуется и не смущается, но, закончив говорить, зарывается лицом в ладони.

– Что случилось? Что не так? – спрашиваю я.

– Только что говорила с нашим бухгалтером, – отвечает она. – Скоро мы начнем закрывать наши кафе.

– Наши кафе… множественное число… то есть больше, чем одно кафе? – спрашиваю я.

Скрестив на груди руки, она откидывается на спинку стула и тупо смотрит в пространство.

– Да. По крайней мере три из пяти.

– Что?

Она качает головой.

– Выручка упала. Некоторые кафе работают в убыток.

– Понятно, вам нужно просто обрезать жирок. Оставить лишь те, что приносят вам деньги, – говорю я. –  Пойдем чего-нибудь выпьем. Я угощаю, – говорю я. – У меня в сумочке лежит «ксанакс», можешь взять его себе.

Ее бледно-голубые глаза в упор смотрят в мои, и я понимаю, что превратилась в одну из тех домохозяек с таблетками, которые щелчком своих наманикюренных пальчиков исхитряются получить у семейного врача любое лекарство, какое только захотят.

– Шутка, – говорю я. Хотя на самом деле нет. – Но пойдем. Давай выберемся отсюда. В любом случае Харрис просто невыносим.

– Я не могу иметь дело одновременно с вами двумя, – говорит она. – Только не сегодня.

– Я шучу. – Это моя очередная ложь. – Он просто прелесть. На самом деле мы говорили о тебе.

Десяток слов – их оказалось достаточно, чтобы завладеть ее вниманием и отвлечь от отчаяния. Взяв сестру под руку, я вытаскиваю ее из кресла и хватаю ее сумочку.

– Пойдем. Выпьем чего-нибудь, и я тебе все расскажу.

Глава 26

Грир

День восьмой

Сайт FindMeredithPrice сегодня буквально гудит. С тех пор как вчера обнародовали новость про Ронана, каждый кабельный новостной канал мусолит и пересказывает одни и те же несусветные версии, а телезрители требуют новых. Согласно опросу Си-эн-эн, восемьдесят четыре процента зрителей считают, что за исчезновением Мередит стоит Ронан.

Я кладу телефон на кухонный стол, когда в кухню входит моя мать, ведя на буксире Уэйда. Утро, и они спустились на завтрак. И как только они могут набивать желудки в такое время? Это выше моего понимания, но мать как будто спрятала голову в песок и не желает ничего знать.

Это ее способ не сойти с ума.

Впрочем, мы не лучше.

Но у меня, в отличие от нее, отшибло аппетит. Так обычно бывает, когда я нахожусь в состоянии стресса. Мое тело отключается. Оно не спит и не ест. Оно входит в режим выживания, посылая время от времени сигналы о жажде, напоминая, что нужно хотя бы изредка пить воду.

– Грир, не хочешь тостов? – спрашивает мать, вытаскивая из кладовой каравай хлеба ручной выпечки.

– Нет, спасибо.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, – говорит она. – Ты худая, как жердь.

– Просто я думаю о куда более важных вещах, – говорю я.

– Мы все о них думаем, Грир, – говорит Уэйд. Ненавижу, когда он называет меня по имени. Такое впечатление, будто он втирается мне в друзья. – Ты ведь знаешь, что мозг лучше работает на полный желудок. Это доказано. Тебе это скажет любой ученый.

Вчера вечером, после того как проснулась в два часа ночи с урчанием в животе, я попыталась съесть немного овсянки, но в ту секунду, когда я отправила в рот третью ложку, овсянка пригрозила выйти наружу тем же путем, каким попала в желудок, и я была вынуждена отодвинуть тарелку.

– Приготовлю себе что-нибудь попозже, – говорю я, просто для того, чтобы они отстали от меня, и краем глаза замечаю силуэт Эндрю.

– Доброе утро, Эндрю! – Моя мать сжимает губы. Так обычно говорят с карликовым пуделем или двухлетним ребенком. – Как спалось, мой дорогой?

Она потирает ему спину, словно он ребенок, хотя разница в возрасте у них всего лет пятнадцать. Он сонно бормочет «доброе утро» и направляется к кофеварке рядом с холодильником. Налив себе маленькую чашку, он садится рядом со мной за стол.

– Есть какие-то известия от нового детектива? – спрашиваю я. – Черт, забыла его имя.

Он поворачивается ко мне. Тени под его глазами в последнее время стали намного заметнее.

– Биксби. И да, вчера, – говорит он. – Они все еще работают над этим.

– Это все, что они вам сказали? Они все еще работают над этим? – В последнее время от этой безнадеги у меня уже сводит челюсти. – Что они делают? Что конкретно? Что они предпринимают, чтобы найти ее?

Глядя на живописный задний двор, Эндрю делает глоток эспрессо. Горы вдали укутаны туманной дымкой, скрывающей их заснеженные вершины. Для такого ужасного дня это слишком прекрасный вид.

– Всю неделю поисковые группы прочесывали леса в нашей местности, – говорит он. – В основном это волонтеры, работающие круглосуточно. Люди прилетели со всего мира. Поисково-спасательные самолеты оборудованы инфракрасными камерами, тепловыми датчиками и все такое прочее. Они не сидят без дела в ожидании телефонного звонка. Это я тебе гарантирую.

Похоже, я раздражаю его, но ведь это он дал уклончивый ответ, так что мне нет причин в чем-то себя укорять.

– Сегодня они берут с собой собаку, – говорит он.

– Натасканную на поиск трупов?

– Что-то вроде того.

– То есть они ищут тело. – У меня ноет сердце, но не потому, что я думаю, что она мертва, а потому, что они это делают. Похоже, они утратили надежду найти мою сестру живой.

– Они ищут все, что смогут найти. – Он вздыхает, отказываясь посмотреть мне в глаза.

– А почему ее не ищешь ты? – спрашиваю я. – Если не ошибаюсь, с тебя сняли все подозрения и спихнули их на Ронана. Теперь тебе можно спокойно выходить из дома.

– Грир! – одергивает меня мать, но на меня это никак не действует, ни сейчас, ни в детстве. Даже тогда я не могла уважать ее или воспринимать серьезно. А сейчас тем более.

Терпение Эндрю лопается. Стукнув кулаком по дереву, он встает из-за стола.

– Прекрати!

Мои брови едут на лоб.

– Что именно? Прекратить указывать на то, что все остальные в упор не видят? Прекратить искать мою сестру? Что, Эндрю? Что прекратить?

Он готов испепелить меня взглядом.

– Прекрати быть такой стервой.

Подойдя к двери кухни, Эндрю останавливается, потрясает в воздухе кулаками и открывает рот, словно хочет что-то сказать. Но, похоже, одергивает себя и, весь обмякнув, безвольно опускает руки.

Затем за стол садится Изабо. Словно принцесса, проведя ночь в кровати под балдахином, она еще не успела причесать свои темные волосы. Она зевает, наблюдая за нами, как будто мы собрались здесь, чтобы развлекать ее.

– Сейчас не место, – говорит Уэйд, кивком указывая на девочку. – Может, вам двоим стоит закончить этот разговор наедине?

– Здесь больше не о чем говорить. – Эндрю рассекает рукой воздух. – Моя жена пропала, Грир. Я живу под громадным давлением, каждый мой шаг на виду. Ты хотя бы представляешь, каково это? Ты же сидишь сложа руки, и судишь меня, и смотришь на меня так, как будто ее исчезновение – это моих рук дело. И после всего этого я должен терпеть тебя в своем доме?

– Эндрю… – Моя мать впервые за десятилетия встает на мою защиту. – Давайте не будем говорить ничего, о чем могли бы потом пожалеть.

– Простите, Бренда. – Он поворачивается к ней. – Но я не могу. Я больше не в силах это терпеть. Пусть уматывает. По крайней мере… на какое-то время.

Черт!

Отели здесь безумно дорогие. Когда я в последний раз проверяла, самый дешевый был пятьсот долларов за ночь в межсезонье, а сейчас самый пик сезона.

Да, жить здесь мне явно не по карману. У меня и так почти все деньги уходят на аренду моей студии. Но что еще хуже, я не могу позволить себе пропустить даже несколько дней поисков Мередит.

– Возможно, я наговорила лишнего, – говорю я. – Возможно, позволила эмоциям взять над собой верх. Я извиняюсь. – Я пытаюсь посмотреть ему в глаза, но он упорно отводит взгляд в сторону. – Я на несколько дней уеду домой, чтобы ты отдохнул от меня. А когда я вернусь, мы начнем все заново. Я постараюсь проявлять такт и отдавать себе отчет в том, каково тебе сейчас.

При мысли о том, что я должна уехать отсюда, так и не получив ответов на все вопросы и ни на шаг не приблизившись к разгадке того, что же случилось с моей сестрой, у меня скручивает живот, но тяжелое дыхание Эндрю и его ледяной взгляд говорят мне, что я здесь лишняя. И пока мы не найдем Мер, мне нужно найти себе крышу над головой.

Холодно сжав губы, он кивает.

Вернувшись в свою комнату, я собираю вещи и заказываю билет. Мой рейс уже сегодня вечером.

Глава 27

Мередит

Восемнадцать месяцев назад

Он дома.

Сидя за кухонным столом с открытым конвертом от господ Маккрея, Прендергаста и Ван Клифа, я кончиками пальцев провожу по порванной бумаге.

– Привет. – Эндрю проходит мимо с портфелем в руке и целует меня в макушку. – Как прошел день?

Я ничего не отвечаю. Моя кровь кипит от открытия, которое я сделала всего час назад.

От скуки я взялась за уборку. Я потратила большую часть дня, приводя в порядок все, что попадалось мне под руку: столы, ящики, шкафы. Но когда, придя в кабинет Эндрю, я обнаружила адресованное мне вскрытое письмо шестимесячной давности, спрятанное под горами бумаг в его нижнем левом ящике, мой мир покачнулся.

– Почему это было в твоем кабинете? – спрашиваю я. – И какого черта конверт вскрыт?

Я подталкиваю разорванный конверт через весь стол. Эндрю щурится, его плечи опускаются. Он со вздохом садится рядом со мной и трет ладонями щеки, как будто собирается с мыслями.

– Хотела бы услышать от тебя, что это значит. – Я в ярости. Она грозит задушить меня. Еще бы, ведь, по сути, мой муж меня предал. Что еще он сделал, чего я не знаю?

В конверте лежало письмо от адвоката моего биологического отца относительно трастового фонда, доступ к которому я должна получить по достижении двадцати шести лет.

Я никогда не говорила Эндрю об этих деньгах.

Я вообще никому не говорила о них.

Грир и моя мать – единственные, кто в курсе, и я хотела, чтобы так было и дальше.

Женщина стоимостью пять миллионов может стать опасным товаром в чужих руках. Да, я молода, но я не наивна.

– Я думал, что это от адвоката по бракоразводным процессам, – сказал он. – Я не хотел оставаться в неведении.

Я закатываю глаза. С моих губ срывается недоверчивый смешок.

– Серьезно, Эндрю? Это твое оправдание?

– Да. – Он выглядит серьезно. И говорит серьезно. Но я ему не верю.

– Это вторжение в личную жизнь, – говорю я.

– Извини, Мередит. Честное слово, извини.

Он вполне мог заговорить со мной о фонде, упрекнуть меня в том, что я скрывала его существование, но он этого почему-то не делает, не знаю почему. Наверно, для него пять миллионов – это капля в море, из-за которой не стоит раздувать скандал?

Я встаю из-за стола, мне неприятно находиться с ним рядом. Но он тоже встает и тянется к моей руке. Я вырываю руку и шагаю к лестнице.

– Ты куда?

– Мне нужно подумать. – Я осознаю лицемерный характер своей злости. Я злюсь на него за то, что он скрывал что-то от меня, хотя сама все это время делала то же самое. И все же он меня предал. Мне нужно побыть наедине с моими мыслями. Нужно все хорошенько обдумать и решить, что это значит для будущего нашего брака.

Возможно, все были правы. Возможно, нам не стоит оставаться вместе. Брак, построенный на секретах, недолговечен.

– Мне жаль. – Он вновь извиняется, и это крайне важно, потому что Эндрю Прайс не привык этого делать. Он идет за мной следом так близко, что я чувствую тепло его тела, ощущаю спиной исходящую от него энергию.

Дойдя до середины лестницы, я поворачиваюсь к нему.

– Пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

– Нет, мы должны поговорить. – Он вновь тянется ко мне, его пальцы сжимают мое запястье и тянут с такой силой, что я едва не падаю на колени. Я выдергиваю руку, тру пульсирующую от боли покрасневшую кожу и прижимаю руку к груди. – Никогда больше не трогай меня так!

Впервые я вижу в его глазах уязвимость. Неужели он действительно боится потерять меня? Да, он неприлично богат, но теперь, когда у меня будут собственные деньги, он не сможет вечно держать меня на поводке, и эта неуверенность его пугает.

Эндрю любит проявлять обо мне заботу. Ему нравится, что я в нем нуждаюсь. И теперь, когда он знает, что скоро этого не будет, что он теряет превосходство, ему страшно. Полтора года брака позади, и я только сейчас начинаю понимать комплексы этого успешного, обаятельного, влиятельного человека. Они гораздо глубже, чем я могла себе представить.

– Сегодня ты ляжешь спать в гостевом домике, – говорю я ему, прежде чем повернуться к нему спиной. Я поднимаюсь по лестнице, иду в нашу спальню, закрываю за собой дверь и запираюсь на ключ.

Затаив дыхание, я прижимаюсь ухом к двери и жду, не раздадутся ли шаги, вздохи, что-нибудь, что сказало бы мне о том, что он пытается нарушить мои границы.

Но за дверью тихо.

Раздевшись, я набираю самую горячую ванну, какую только могу вынести, и когда выхожу, я смотрю в окно, обращенное на заднюю часть дома. В гостевом домике горит свет. Силуэт Эндрю движется за шторами.

Это новое для меня ощущение – одержать верх.

Забравшись в кровать, я прижимаю к груди телефон. Мое тело, словно налитое свинцом, тонет в мягкой постели.

Я должна с кем-то поговорить, решить, что мне делать дальше. Я остаюсь? Или ухожу? Не слишком ли остро я реагирую? Если позвонить сестре, она начнет читать мне лекции, убеждать меня бросить его и возненавидит его даже больше, чем сейчас. Если позвонить Эллисон, каждый раз, видя нас вместе, она будет вспоминать этот звонок, а так как она моя единственная подруга, то возникнет неловкость. Мать – вообще полный швах по части советов, она не в состоянии сохранить секрет, даже чтобы спасти собственную жизнь.

Мне требуется непредвзятое мнение, кто-то такой, кто меня выслушает и не станет говорить мне то, что, по его мнению, я хочу услышать, и кто не станет судить меня, поскольку небезразличен ко мне и потому не может быть объективным.

Я ворочаюсь в постели, и вдруг мне на ум приходит Харрис.

По большому счету я ему безразлична, и это означает, что он не предвзят и не побоится сказать горькую правду.

Горькая правда – именно то, что мне сейчас нужно.

Правда и жестокая честность.

Я пролистываю ленту контактов в мобильнике и нахожу его имя. Мне хватит пальцев обеих рук, чтобы посчитать, сколько раз я звонила ему, но сейчас это мой лучший выбор.

Точнее, мой единственный вариант.

Сейчас в Нью-Йорке почти восемь часов. Возможно, он еще не вернулся домой с работы, поскольку ньюйоркцы имеют привычку пить кофе круглосуточно, но я могу оставить ему голосовое сообщение. Если он не перезвонит, значит, он не хочет со мной разговаривать, и это нормально, но я все равно попробую.

Мой большой палец нажимает на его имя. Раздаются два гудка. Он отвечает.

– Харрис, – говорю я, чувствуя, что у меня перехватило дыхание. – Если честно, я не ожидала, что ты ответишь.

– Что случилось? – спрашивает он. По его тону не скажешь, что я ему противна.

– У тебя есть секунда, чтобы поговорить?

– Если речь идет о Грир, то нет, – отвечает он.

– Дело не в Грир.

Он молчит.

– Мне нужен совет, – говорю я.

Звяканье кастрюль на фоне джазовой музыки подсказывает мне, что он, похоже, дома и готовит себе ужин.

– Ты один? – спрашиваю я, что на самом деле означает: «Она у тебя?»

– Да, один. – Несколько секунд мне слышна текущая из крана вода.

– У меня столько всего накопилось внутри, и мне нужно срочно излить душу, но мне не с кем поговорить, – говорю я.

– Могу на секунду быть с тобой откровенным? – спрашивает он, щелкая на заднем плане газовой горелкой. – Ты плохо разбираешься в людях, Мередит. Ваши отношения всегда были поверхностными, в лучшем случае. В них нет глубины, и поэтому они такие недолговечные. Сколько друзей ты завела в Глейшер-Парке?

– Одного человека.

– Именно это я и хотел сказать. И почему ты сейчас звонишь мне, а не этому своему другу?

– Мне неудобно говорить с ней об этом.

– Все понятно. – Его снисходительный тон почти невозможно игнорировать, но я стараюсь. – В любом случае, чем я могу тебе помочь? Какую суровую реальность я имею честь возложить сегодня на твои хрупкие плечи?

Вздохнув, я выкладываю ему все, каких бы усилий и унижения мне это ни стоило бы.

– У меня проблемы с мужем.

Харрис молчит. Затем:

– Продолжай.

– Он изменился, – говорю я. – Это не тот человек, за которого я вышла замуж.

– Это обычное дело, Мередит. Вероятно, он думает то же самое и о тебе.

– Сначала это были перепады страсти и отстраненности, которые я не могла объяснить, – говорю я. – Но сегодня утром я нашла письмо от адвоката, адресованное мне. Так вот, он его вскрыл и спрятал.

– Что ты сказала?

Я набираю полную грудь воздуха и задерживаю дыхание, решая, стоит ли делиться с ним этой информацией. Насколько я знаю, Грир никогда не говорила Харрису о моем трастовом фонде. Много лет назад я взяла с нее клятву молчания и уверена, что она ее не нарушила.

Но сегодня я должна ему об этом сказать.

– Он узнал, что в следующем году у меня появятся свои деньги, – говорю я. – Приличная сумма. Я не говорила ему о ней до того, как мы поженились, не хотела, чтобы он смотрел на меня другим взглядом. К тому же у него уже есть деньги. Ему не нужны мои. Я не думала, что это так важно.

– Вступая в брак с секретами, особенно если речь идет о деньгах, человек обрекает себя на провал, – говорит он. – Если вы оба не будете честны и откровенны друг с другом во всем, зачем вам вообще быть вместе? Вы можете пойти каждый своим путем прямо сейчас. Раз доверия больше нет, считай, что нет вообще ничего.

– Я зла на него, Харрис, – говорю я. – Но пока еще не решила, хочу ли я порвать с ним. С моей стороны не совсем честно злиться на него.

– А почему нет? – усмехается он. – Вскрытие чужой почты считается преступлением. Сокрытие этого факта поднимает сам поступок на совершенно иной уровень.

– Я сама была далеко не идеальной женой.

– Поясни. – В трубке слышится металлический звон венчика по стальной кастрюле.

– Несколько месяцев назад у меня была… интрижка.

– Измена, Мередит. Ты ему изменила. Давай не будем преуменьшать. Ты вряд ли себе поможешь, открещиваясь от собственных поступков.

– Хорошо. Измена. Я ему изменила. – Я говорю еле слышно, хотя в моем распоряжении целый дом. Я еще ни разу не произносила этого слова… измена. Я жду секунду, чтобы оно проникло мне под кожу. – Я сожалею об этом. Так получилось. Я совершила ошибку. Но я никогда не говорила ему.

– А зря.

– Это был бы конец, ведь так? После такого пути назад нет, – говорю я. – Он никогда бы не посмотрел на меня так, как раньше. Он никогда бы не поверил мне снова.

– Ты видишь себя замужем за ним всю оставшуюся жизнь? – спрашивает Харрис. – Сколько вы с ним женаты, года полтора? И у вас уже возникли все эти проблемы? Проснись, Мередит! Ты вышла замуж не за того человека. Возможно, тобой двигали ложные причины. Кроме того, у тебя серьезные проблемы с отцом, и теперь тебе приходится иметь дело с последствиями своих действий.

Харрис говорит со мной так, как со мной говорил бы отец. Или мое представление о нем. Я видела его только на фотографиях, но он, похоже, из тех, кто достиг вершин отнюдь не благодаря слепому везению. Он умный. Люди с ним не спорят. Они его уважают. О его успехе пишут в газетах. Он опытный наставник людей. Он многого достиг, по крайней мере, это понятно из того, что я о нем читала. В Израиле он чертовски уважаемый человек.

Мне всегда было интересно, как он относится к моим сводным братьям и сестрам. Кто он для них – отец года или же просто кормилец?

Его никто не заставлял заботиться обо мне в финансовом плане, однако он это сделал. Возможно, он не хотел встречаться со мной, признавать мое существование, но само учреждение трастового фонда на мое имя свидетельствует о том, что на каком-то уровне я была ему небезразлична. Странным образом всякий раз, когда я думаю об этом, мое сердце разбивается.

– И давай посмотрим правде в глаза. Ты молода. Некоторые могут даже назвать тебя типичным миллениалом. Ты отказываешься признать, что ровным счетом ничего не знаешь, и каждое твое решение вращается вокруг твоего хрупкого крошечного эго, – продолжает Харрис. – Так что давай начнем с этого. Признай, что ты совершила ошибку. И прими ее последствия.

– То есть я должна признаться во всем? – спрашиваю я.

– Да. Он твой муж. У него есть право знать, получала ли ты недавно удовольствие от чужого члена внутри тебя.

– Тебе нет необходимости быть вульгарным.

– Как, по-твоему, он отреагирует? Он превратит твою жизнь в ад и изведет тебя своими попреками? – спрашивает он. – Я уже видел такое раньше. Человек кажется совершенно нормальным, а потом… щелк. Те, у кого самое большое эго, срываются сильнее всех.

Я смотрю на свое запястье. Оно красное, завтра здесь наверняка появится синяк. Но боль в целом утихла.

– Понятия не имею, – говорю я. – Я не знаю его так хорошо, как мне казалось. Я видела, как он расстраивается из-за мелочей, но это… это не мелочь.

– Просто будь осторожна, – говорит он. – В любом случае я собираюсь ужинать. Это все, что ты хотела?

Я натягиваю одеяло до подбородка и откидываюсь на подушку.

– Да.

– Пока.

– Спасибо, что поговорил со мной, – добавляю я.

– Не за что.

– Харрис? – спрашиваю я, прежде чем он положит трубку. – Пожалуйста, не говори Грир про наш разговор. Она тотчас поймет, что что-то не так.

– Можешь не беспокоиться.

Глава 28

Грир

День восьмой

По дороге из города я заглядываю в полицейское управление, чтобы встретиться с Биксби, детективом, который заменил Ронана в качестве главного следователя по этому делу. К моему великому удивлению, он стоит в вестибюле и болтает с дежурной, у которой, видимо, сейчас перерыв.

– Биксби, – говорю я, глядя на его нашивку с именем, и жду, когда он повернет ко мне свою самодовольную физиономию с двумя подбородками.

– Да? Что вы хотели? – спрашивает он.

– Я сестра Мередит Прайс, – говорю я и протягиваю руку, дабы произвести хорошее первое впечатление. Я хочу, чтобы он доверял мне, как доверял мне Ронан. – Грир Эмброуз.

Выражение его лица тотчас меняется. Дежурная быстро прощается и исчезает в коридоре. Он пожимает мне руку.

– Гарольд Биксби.

Его живот слегка переваливается через ремень, ткань форменной рубашки туго натянута и с трудом держится на маленьких блестящих пуговицах.

– Эндрю сказал, что сегодня вы берете с собой собаку для розыска трупов? – спрашиваю я.

Он пристально смотрит на меня.

– Мы исчерпали все варианты. Это стандартная операция. Это вовсе не означает, что…

– Понятно, – я перебиваю его, не давая закончить. – Просто я не знала, вдруг есть нечто такое, что известно вам, но чем вы еще не спешите поделиться?

– Мы поделились с мистером Прайсом всем, чем могли, – говорит он.

– Есть ли что-то, чем вы не делитесь? – Чтобы смягчить свой вопрос, я цепляю на лицо доброжелательную улыбку.

– Если и есть, мэм, я не имею права вам это говорить. Мы сообщаем обо всем, чем, на наш взгляд, необходимо поделиться.

– Так да или нет, детектив? – говорю я, улыбаясь так широко, что у меня болят щеки. Наверное, я похожа на сумасшедшую.

– Как я уже сказал, мы делимся тем, чем можем, – говорит он. – Все, что может поставить под угрозу расследование, не может стать достоянием гласности.