Ордынцев прилег на диван и закрыл глаза. Для начала хорошо бы узнать, сохранились ли чертежи, которые они делали с Михальчуком, или родственники отнесли их на помойку. Страшно ругая себя за разгильдяйство, Ордынцев поехал на работу, ибо точно помнил, на каком именно клочке бумажки у него был записан телефон Михальчука и где этот клочок должен лежать. Обладая хорошей памятью, Ордынцев редко пользовался записной книжкой, но поскольку Михальчук умер год назад, номер его, понятное дело, забылся.

Как ни странно, но заветного обрывочка в ящике стола не обнаружилось. «А путь в науку-то тернист», – ухмыльнулся Ордынцев и полез в шкаф, где в самой нижней секции валялись журналы поступлений, которые старшая сестра ленилась сдавать в архив. К счастью, журнал за прошлый год был еще на месте, и Ордынцев довольно быстро нашел данные Михальчука. Телефона, правда, не было, только адрес, и, немного поколебавшись, Ордынцев собрался в гости, рассудив, что если и пошлют подальше, то можно потерпеть ради науки.

Сын Михальчука, крепкий лысый дядечка лет сорока, сразу его узнал и даже не слишком удивился:

– Владимир Вениаминович, какой приятный сюрприз, – воскликнул он, радушно поводя рукой с зажатым в ней половником, – заходите, заходите.

Ордынцев ступил в стандартную малогабаритную квартирку, скромную, но удивительно уютную.

Впустив его, хозяин быстро убежал в кухню, и в открытую дверь Ордынцев видел, как тот, облаченный в кокетливый фартук с подсолнухами, вдохновенно мечется возле плиты.

– Я на минуточку, – прокричал Ордынцев ему вслед, – и по делу.

– Ничего не знаю, вы должны остаться обедать. Я создаю шедевр!

– А, ясно, – Ордынцев стал снимать ботинки, но тут из комнаты вышла полная женщина и сказала, чтобы проходил так.

– Неудобно…

– Все в порядке, у нас ковров нету.

Ковров действительно не было – ни на полу, ни на стенах.

– Вы извините, что я вас потревожил в выходной день, но у меня к вам дело такого рода…

Ордынцев откашлялся, подыскивая такую формулировку, чтобы не огорчить этих приятных людей, если окажется, что они выбросили чертежи, но тут в комнату заглянул хозяин и сказал:

– Все готово, прошу к столу.

Ордынцев снова стал отнекиваться, но его никто не слушал, и он занял почетное место во главе маленького кухонного столика.

Заявленный шедевр оказался обычной картошкой с мясом, приготовленной на уровне больничной кухни, но Ордынцев, покатав картошку во рту на манер старого вина, закатил глаза и сказал, что это восхитительно.

Жена засмеялась, а вслед за ней и муж.

– Да ладно вам! Вот всегда так! Танечка между делом тяп-ляп – и произведение искусства, а я полдня потрачу на шедевр, а на выходе серая и пресная субстанция.

– Такое не только на кухне происходит, – фыркнула Танечка.

– Нет, правда, очень вкусно, – сказал Ордынцев и заработал вилкой, потому что действительно проголодался.

Ему стало хорошо и спокойно, как будто дома, и вдруг подумалось, что он с женой тоже жил бы так, если бы она не умерла. Тоже бы смеялись вместе, и по выходным он повязывал бы фартук и кухарил, а Костя помогал бы ему, и они бы спрашивали: «Саня, что ты хочешь? Что приготовить тебе?», а жена бы смеялась: «Пока вы меня не вовлекаете в ваши игры, делайте, что хотите!»

Да, у него было бы так же, радостно, без изматывающих страстей, простое обывательское счастье. Может, кому-то оно и кажется мещанским и недостойным, а ему пришлось бы в самый раз…

После картошки жена накрыла чай, достала вазочку с печеньем, банку малинового варенья, каковое Ордынцев попросил ради него не открывать, но хозяйка все равно открыла, потому что весна и надо доедать старые запасы.

Михальчук-сын рассказывал, как тепло относился к Ордынцеву отец, как гордился тем, что внесет свой, пусть и скромный вклад в медицину, он даже взял в библиотеке учебник по травматологии и ортопедии и вообще, кажется, планировал долгое сотрудничество.

Ордынцеву стало мучительно стыдно. Получается, он не проявил деликатность, а наоборот, вроде как не исполнил последнюю волю человека. Пряча глаза, он пробормотал, что администрация категорически запрещала ему научную работу, но теперь ситуация изменилась, и будем надеяться, что через несколько лет в травматологии появится конструкция Ордынцева-Михальчука. Или даже Михальчука-Ордынцева.

– Да папа не ради славы, просто ему интересно все это было! Ум такой пытливый… – Таня улыбнулась, – рац за рацем, рац за рацем. Я уж смеялась: господи, папа, это же на каком уровне предприятие находилось, когда вы туда пришли, если вы уже десять лет непрерывно вносите рацпредложения и еще не уперлись в совершенство? Что ж там на старте-то у вас было? Палка-копалка и борона-суковатка? Смеялся только… А уж как он вашей темой загорелся! Сейчас чай допьем, и я все вам выдам.

Ордынцев улыбнулся и попробовал варенья, которое и правда собиралось забродить, но все равно было вкусным. Сейчас, сидя по кухням, модно проклинать власть и социалистический строй в целом, но ирония в том, что больше всех ноют те, которые и при капитализме оказались бы никому не нужны. А вот Михальчук бы на загнивающем Западе не пропал бы, а наоборот, стал миллионером. Одно только его изобретение против обрыва клети чего стоит! Но человек не роптал, не ныл, а просто делал, что ему нравится, и радовался, что востребован, приносит пользу людям. И сын с женой…

Таня как раз пригласила его в комнату и открыла секретер, в котором стоял аккуратный ряд картонных папок на шнурках.

– Мы пока храним папины бумаги, – сказала она, – вдруг кому понадобится. Ну, про вас-то мы знали, что придете.

Быстро перебрав папки, она подала ему одну, помеченную красным крестом. Ордынцев открыл. Внутри обнаружились не только их совместные чертежи, но еще личные разработки Михальчука, показавшиеся Ордынцеву весьма остроумными.

Да, советские люди уникальны. Добропорядочные граждане из капстраны бережно сохранят отцовское наследие, но никому даже взглянуть не дадут, пока не зарегистрируют в патентном бюро. А как иначе, надо же свою копеечку получить с папиного изобретения.

А вот сын Михальчука со своей Таней отдают, ни на секунду не задумавшись о выгоде. Даже об увековечивании имени отца не заботятся, логика простая: раз на пользу людям, то берите.

Почувствовав себя по-настоящему растроганным, Ордынцев неловко обещал, что будет держать их в курсе своих исследований, но уже видно, что Михальчук здорово помог травматологической науке.

– Ах, если бы папа был жив, вот бы порадовался! – воскликнула Таня. – Я бы уже за вином неслась для дорогого гостя… А, кстати, есть!

Ордынцев стал отнекиваться, прощаться, но его чуть ли не силой усадили на диван, и из того же секретера, только из другого отделения извлекли бутылку неплохого коньяку. Хозяин принес крохотные рюмочки, и Ордынцев, не чинясь, замахнул.

– Ну, земля пухом, – вздохнула Таня, – рано, папа, вы от нас ушли…

В Ордынцеве вдруг некстати проснулся профессиональный интерес:

– А из-за чего он умер? Инфаркт?

– Да нет… Доктора в морге сказали, что, скорее всего, действительно сердце, но не инфаркт. Аритмия, говорят, бывает такое у пожилых людей. Вдруг сознание теряют и тут уж как упадут. Папа затылком ударился, и все. И мы еще на работе были… – Таня поморщилась, и Ордынцев пожалел, что вообще спросил. Ему снова сделалось стыдно. Похоже, зря его оправдали, все-таки халатность его второе имя. Конечно, где травматолог, и где кардиограмма, есть даже такая шутка: «Что такое в медицине двойной слепой контроль? – Это когда травматолог и хирург расшифровывают ЭКГ». Да, он в этом не слишком разбирается, так тем более следовало пожилому человеку лишний раз консультацию терапевта назначить.

Ордынцев стал прощаться.

Хозяева снабдили его дефицитным полиэтиленовым пакетом для папки и ласковым напутствием, и Ордынцев уже взялся за ручку двери, как хозяин вдруг спросил:

– Ой, совсем забыл, а как поживает Любовь Петровна?

Ордынцев помертвел:

– Простите, кто?

– Ну Любовь Петровна, ваша медсестра. Она папина давняя приятельница, еще с детства. Мы благодаря ей в вашу больницу-то и попали. Как он ногу сломал, сразу ей звонить, мол, Любаня, что делать, а она говорит: «Езжай к нам! Заведующий так починит, что будешь лучше нового».

Ордынцев секунду помедлил, а потом все же решился:

– Любовь Петровна умерла почти сразу после вашего папы.

– Ну надо же… Господи, как жаль…

– А вам не сообщили? Вроде бы обзванивали всех.

– Наверное, мы в отпуске были, а потом… Мы ж сами с ней не общались. Но все равно она хорошая женщина была.

– Да, очень, – кивнул Ордынцев.

К счастью, хозяева не стали выспрашивать подробности, и он ушел.



Ирина собиралась выполнить свое обещание учительнице и сходить в архив, но сделать это когда-нибудь потом, в будущем, в те самые мифические пару часов, когда абсолютно нечем заняться.

Находясь рядом с Гортензией Андреевной, под воздействием силы ее личности, Ирина прониклась ее подозрениями, но, оказавшись дома, в спокойной обстановке, она снова перебрала в памяти обстоятельства дела и решила, что волноваться тут не о чем и поиски черной кошки в черной комнате ни к чему не приведут.

Это только в зарубежных детективах жертва кое-что узнает и сообщает доверенному лицу, что кое-что узнала, а вот что именно, сказать не успевает, иначе читать неинтересно, а в жизни такой дури не случается. Ирина прикинула на себя: допустим, она вдруг стала носительницей опасной тайны. Так она сразу сообщит в милицию, и все. Ноль два – звони сколько хочешь. И не будем забывать, что Любовь Петровна находилась на рабочем месте, среди людей и могла попросить защиты у кого угодно – хоть у дежурной смены, хоть у команды выздоравливающих. Нет, когда тебе что-то угрожает, ты принимаешь меры к спасению жизни, а не звонишь племяннице с сентиментальными вопросами.

Про мог, не мог – тоже чушь. Тут ответ всегда один – мог, если нет стопроцентного алиби или физического увечья, да и то возможны варианты.

Поле вокруг Ордынцева и Любови Петровны усеяно мертвыми костями? Действительно, в сумме покойников многовато, но это жизнь. Кому как везет. Сестра Красильниковой погибла, а у Ордынцева самоубийство тещи и смерть жены от болезни. Ну да, самоубийство могло быть инсценировано, и, как она сама убедилась на недавнем процессе, болезнь порой оборачивается не болезнью, а умышленным отравлением, но эти подозрения имело бы смысл развивать, если бы Ордынцева обвиняли в убийстве Любови Петровны. Но он всего лишь не сходил в обход! Какая связь?!

Нет, определенно, бабка просто начиталась детективов, и теперь мерещатся всякие кошмарики на ровном месте. В принципе, безобидное помешательство за пятьдесят лет работы учительницей младших классов, могло быть гораздо хуже.

До конца недели Ирина подбивала все хвосты, и мысли о странностях в деле Ордынцева совершенно вынесло у нее из головы, а после, погрузившись в домашние хлопоты, она ни о чем другом и не хотела думать. У Володи пошли зубки, он плохо спал, не хотел есть прикорм, Ирина голову сломала, придумывая комбинацию овощей, которая бы ему понравилась.

В общем, увидев вдруг у себя на пороге Гортензию Андреевну, Ирина удивилась и не сказать, чтобы обрадовалась.

– Я так понимаю, вы еще не были в архиве? – грозно спросила учительница, и Ирина тут же почувствовала себя школьницей, уличенной в несделанной домашке.

Она молча потупилась и вытерла руки о край фартука.

– Понимаю, дом, дети, быт…

Гортензия Андреевна поджала губы, и Ирина пригласила ее пройти на кухню, где готовила обед.

Гостья чинно села в углу.

– Овощи для супа следует поджаривать прямо в кастрюле и заливать кипятком, – холодно произнесла она, – тогда у блюда будет более насыщенный вкус и, соответственно, мыть на одну сковороду меньше.

Ирина поблагодарила.

– А котлеты весьма удобно формировать с помощью двух столовых ложек, смоченных холодной водой, а не руками. Вот так, как бы подснимаете комок фарша несколько раз с одной на другую.

Ирина попробовала. Будущая котлетка шлепнулась прямо в муку, которая от удара разлетелась по всему столу.

Гортензия Андреевна улыбнулась:

– Ничего. Терпение и труд все перетрут.

Поморщившись, Ирина быстро скатала руками мясные шарики и выложила их на раскаленную сковородку.

– Потом потренируюсь.

– И вы увидите, насколько это удобно. Увы, программа по домоводству в наших школах составлена весьма неудовлетворительно. Больше надеются на воспитание в семье, но не в каждом доме развита культура приготовления пищи.

– Это вы сейчас к чему?

– Простите, Ирина Андреевна, камень не в ваш огород. Перейду сразу к делу.

– Да уж, пожалуйста.

– Я была у девочки Кати и выяснила очень страшную вещь. Весь архив Любови Петровны бесследно исчез, и есть основания полагать, что он был похищен из квартиры.

– В смысле? – Ирина нахмурилась. – Ее обокрали?

– В том-то и дело, что нет. В квартиру проникли так, что девочка ничего не заметила, из чего следует, что мы имеем дело с матерым преступником. Но все же это не повод забыть про котлеты, Ирина Андреевна.

Ирина метнулась к плите. Она спешила. Сегодня выдалась на удивление хорошая погода, они с детьми гуляли все утро, и, замешкавшись с готовкой, Ирина боялась не успеть к приходу Кирилла после первой смены, так что визит Гортензии Андреевны с шокирующими новостями оказался совершенно некстати.

Учительница встала, огляделась, не говоря ни слова, повязала фартук и взялась мыть посуду, которой в раковине скопилась целая гора. Протесты хозяйки она остановила одним решительным жестом.

Ирина села чистить картошку, ежесекундно ожидая упреков в недостаточно тонко срезаемой кожуре и наставлений, что настоящие хозяйки чистят в «одну струйку». Но гостья молча и быстро расправилась с посудой, тщательно вытерла руки и только тогда сказала:

– Мы с вами должны его остановить.

«Да уж, всегда мечтала останавливать тех, кого не существует», – ухмыльнулась Ирина про себя, но промолчала. Надо уважать паранойю старшего поколения, выросшего в сознании, что кругом враги и шпионы.

Тут из булочной прибежал Егор, увидел Гортензию Андреевну и остолбенел. Ирина тоже замерла, но гостья только благосклонно улыбнулась и похвалила ребенка за аккуратный внешний вид.

Только Ирина хотела туманно пообещать насчет архива, как пришел с работы Кирилл, усталый, но радостный, чуть пахнущий горячим утюгом. При виде гостьи ни один мускул не дрогнул на его лице, он вежливо поздоровался и только, уходя в ванную мыть руки, поманил Ирину за собой и таинственным шепотом спросил:

– Кто это?

– Проверка детей, – фыркнула она.

– Кто?

– Потом объясню, хорошо?

– Ладно.

Поскольку они ничего не успели обсудить, пришлось оставить гостью обедать, и за столом воцарилась ледяная атмосфера. Егор сидел ни жив ни мертв, еле шевеля ложкой в супе, Ирина тоже смущалась: вроде бы ее учили вести себя за столом, но по сравнению с утонченными манерами Гортензии Андреевны она выглядела пещерной женщиной. Только Кирилл уписывал суп как ни в чем не бывало, стуча ложкой по дну тарелки и закусывая хлебом.

Когда Егор съел второе, Ирина отпустила его из-за стола.

– Итак, к делу, – веско произнесла гостья, едва сын убежал из кухни, – чем скорее мы отправимся в архив, тем лучше.

– Мы?

– Да. Я решила, что мне следует посмотреть материалы дел своим глазом.

– Но вас не пустят.

– Ирина Андреевна, я категорически не приемлю блат, но в экстренных случаях хороши все средства. Не буду вдаваться в подробности, вам важно знать одно – меня пустят в архив.

– Тогда зачем вам я?

– Я не знаю порядок работы этого учреждения, и ни с кем не знакома, а вы там частая гостья.

Поморщившись, Ирина налила гостье чаю в лучшую фарфоровую чашку. Как объяснить человеку то, что он понимать не желает? Другая бы женщина давно извинилась и исчезла с ее горизонта, а в понимании этой, между прочим, учительницы младших классов, двое маленьких детей – вовсе не препятствие шататься по архивам.

– Гортензия Андреевна, вы сами видите… Для меня любой выход без детей это целая войсковая операция. Надо умолять маму или сестру, чтобы посидели, а у них свои дела.

Кирилл молча ел огромную плюшку в форме сердца, сдобную, румяную и щедро присыпанную сахаром. Он покупал эти ужасно соблазнительные мучные изделия в своей рабочей столовой, раньше для себя, Егора и жены, но теперь Ирина запретила ему брать на свою долю и в рамках борьбы за фигуру героически глотала слюнки.

– Но вы дали обещание!

– Да, и исполню его при первой же возможности. Через пару недель…

– У нас нет столько времени.

«Интересно почему, – украдкой фыркнула Ирина. – Ведь время не властно над тем, чего не существует».

– А в чем проблема-то, дамы? – спросил Кирилл, прожевав.

– Мы с вашей женой, возможно, вышли на след преступника и должны проверить наши подозрения.

– Ух, ни фига себе!

– Вот именно! – Гортензия Андреевна поджала губы. – Я бы не позволила себе такой назойливости, если бы дела не обстояли в точности так. Именно ни фига себе – лучше не скажешь.

– Ну так идите в архив, в чем проблема, – Кирилл пожал плечами, – половина четвертого, рабочий день в разгаре, а я с Володькой посижу.

Ирина готова была треснуть бабку по ее фигурной прическе. Из-за старческой блажи гробить свой брак – спасибо, не надо! Кирилл – добытчик, кормилец и дома должен отдыхать, а не нянчить сына, пока жена играет в частного детектива вместе со свихнувшейся учительницей.

– Ир, если надо, так иди.

Зайдя за спину Гортензии Андреевны, Ирина скорчила ему рожу, скрестила руки и отчаянно замотала головой.

– Правда, сходи, раз обещала.



Из квартиры вышли в гробовом молчании и весь путь до метро проделали в гнетущей тишине. Ирина сначала злилась, а потом стала думать, что Володя вскоре проснется, и хорошо, если будет играть в манежике, но может кукситься и хныкать, и тогда Кирилл отправится с ним гулять, а ребенок и так сегодня все утро был на воздухе. Муж тоже устал, протрубив, на минуточку, все утро в горячем цеху, но дома расслабиться не дали, так что очень может быть, что вечером он тоже будет кукситься и хныкать, а их отношения, увы, миновали стадию, когда любую провинность легко загладить горячей и пылкой страстью.

– Секрет счастливой семьи очень прост, – вдруг изрекла Гортензия Андреевна, когда они спускались по эскалатору, – но в жизни вообще работают простые вещи.

Ирина пожала плечами.

– Простейшая арифметика. Когда человек делает больше, чем от него ждут, это в плюс, а когда заставляют делать что-то против воли, это в минус. Вот и все. Ваш супруг сделал больше, чем вы хотели, значит, общий баланс у вас увеличился, стало быть, ситуация на пользу, а не во вред.

«И хочется возразить, да нечего, – мрачно подумала Ирина, – арифметика работает. Помню, когда вышла замуж в первый раз, как я была довольна статусом жены, как хотела радовать мужа, так старалась, но ему всегда было мало. Всегда ему хотелось получше, пусть чуть-чуть, самую капельку, но получше, и мы оба не заметили, как в этих капельках утекло счастье».



Предупреждение насчет Гортензии Андреевны, видимо, пришло из высоких эшелонов, потому что их встретили необычайно любезно. Пожилая архивариус Нина Ивановна и так благоволила Ирине, но сегодня превзошла самое себя.

В распоряжение женщин предоставили лучший стол возле окна, и дело о смерти Любови Петровны было принесено стремительно. Дотошная Гортензия Андреевна попросила еще дела о смерти ее сестры и о самоубийстве тещи Ордынцева, но тут Нина Ивановна не могла помочь им так быстро. Прошло много времени с тех пор, а информация у сыщиц-любительниц была неполной. По сестре они не знали причины смерти, а по теще – точный год, но Нина Ивановна простила эти недочеты и обещала сообщить, когда все найдет.

Тощенькая папка открылась на фотографии Любови Петровны. Немолодая женщина спокойно смотрела в объектив, и ее милое лицо вдруг показалось Ирине знакомым. Да нет, глупости… Но чувство узнавания оказалось таким навязчивым, что не давало сосредоточиться на материалах дела.

Отдав папку Гортензии Андреевне, которая принялась ее жадно листать, Ирина вышла из зала. Одна фотография, пусть и хорошая, сделанная, наверное, для доски почета, но разве по ней можно узнать малознакомого человека? Ведь главное даже не черты лица, а мимика, походка, голос. Если это убрать, то на земле окажется множество неотличимых друг от друга людей. Так и Любовь Петровна просто имела общие черты с какой-нибудь ее подсудимой, или свидетельницей, или адвокатессой, или воспитательницей из детского сада. Ирина прогулялась по широкому коридору, заглянула в курилку, которая во избежание пожара была обустроена здесь чрезвычайно обстоятельно, понюхала сизый и едкий от дыма воздух, дошла до женского туалета, послушала журчание неисправного бачка, и вдруг воспоминание пронзило ее, как током.

В шестнадцать лет у Ирины вдруг возник паратонзиллярный абсцесс. Она не могла ни говорить, ни глотать, температура поднималась все выше и выше, и решено было положить ее в больницу, в ту самую, где работали Ордынцев с Любовью Петровной. Тогда этот стационар хоть и считался в городе хорошим, не был еще таким большим и располагался в старой дворянской усадьбе. Только лет семь назад они переехали в новое современное здание, построенное на средства от коммунистического субботника, а Ирина застала еще старые корпуса, вольготно разбросанные по английскому парку. Была зима, и выдался необычайно ясный и морозный день. Хрустально чистое небо с румяной зарей, белый пушистый снег не шевельнется в безветрии, деревья и провода покрыты сверкающим инеем, и красные больничные домики укрыты снежными подушками, как на новогодних открытках. И холод стоял такой, что воробьи не летали.

Приемный покой располагался в отдельном корпусе, там нужно было переодеться в больничное и сдать верхнюю одежду на склад. Потом подъезжала обледеневшая санитарная машина, называемая буханкой, больных грузили туда в одних халатах и развозили по отделениям.

Папу прогнали домой, и Ирина осталась одна. Дрожа то ли от холода, то ли от страха, она погрузилась в буханку вместе с другими пациентами. Не успели отъехать от приемника, как машину сильно подбросило на ухабе, толчок отозвался острой болью в горле, и Ирину охватило отчаяние. Она вдруг поняла, что скоро умрет, возможно, даже и сегодня.

Наверное, все это отразилось у нее на лице, потому что сопровождавшая их медсестра вдруг сняла с себя теплый фланелевый халат, надетый поверх медицинского, и закутала в него Ирину.

– Надо ж додуматься, людей по морозу в железной коробке катать, – вздохнула она, – но ты уж потерпи, доча, все хорошо будет.

Ирина не могла говорить, поэтому только улыбнулась через силу.

Медсестра покачала головой:

– Помню, фашисты набили полный кузов, тоже едем, трясемся… Куда привезут? Что ждет? Пуля или работа? А тут хоть знаешь, что лечиться.

Машина остановилась у корпуса ЛОР-отделения. Ирине пора было выходить, и она стала снимать халат медсестры.

– Оставь-оставь! – замахала та руками. – Я потом заберу. Ну давай, зайчик, поправляйся!

То ли от ласки, то ли от теплого халата, а может, от упоминания фашистов страх Ирины как рукой сняло, и через два дня она была уже здорова.

Надо же, она и забыла почти о том, что в школе лежала в больнице, а оказывается, в глубинах памяти хранится воспоминание такое яркое, будто все происходило вчера, и теперь она совершенно точно может сказать, что той медсестрой была не кто иная, как Любовь Петровна.

Наверное, это не важно, что пятнадцать лет назад произошла у них мимолетная встреча, и никакой судьбы вообще не существует, только и напрасного в жизни ничего нет.

Ирина вернулась в зал. Гортензия Андреевна была так увлечена, что не заметила ее возвращения.

«Лихо она управляется», – улыбнулась Ирина.

– Где вы ходите? Я уже изучила свидетельские показания и выяснила, что собственными глазами никто момент удушения не видел. Обвинительное заключение строилось на показаниях пациентов Абрамова и Фесенко, которые, направляясь покурить, увидели выбегающего из гипсовой Глодова. Поскольку он явно пребывал в неадекватном состоянии, они его задержали и только потом обнаружили мертвую медсестру.

Вздохнув, Ирина притянула дело к себе. Да, действительно, но, с другой стороны, чего она ждала? Ясно, что если бы мужики увидели преступление в процессе, то бросились бы на помощь, и Любовь Петровна была бы спасена. Кто откуда выходил – аргумент, конечно, жиденький, вообще-то Абрамову с Фесенко крупно повезло, что они были вдвоем и подтвердили показания друг друга.

Да нет, все в порядке. Возле тела обнаружили очки Глодова, а в кармане его пижамы – блокнотик, куда Любовь Петровна записывала указания врача. Вполне убедительные доказательства.

Только… Ирина снова погрузилась в воспоминания. Любовь Петровна была женщина обычная на вид, но физически очень сильная. Среди их порции больных была пожилая грузная дама, еле ходившая, так Любовь Петровна так подсадила ее в буханку, что та вспорхнула быстрее молодой. Ирина до сих пор помнила, как удивилась. Да и вообще, травматология это отделение лежачих больных. Кто в гипсе, кто на вытяжке, и всем надо судно подать, перестелить, отвезти на процедуры, а санитаров нет. В такой обстановке не хочешь быть сильной, а станешь.

Убийца же Глодов, судя по фото, мужичок субтильный, да и хронический алкоголизм не прибавляет человеку мощи. Обвиняя Ордынцева в халатности, эксперты утверждали, что он обязан был заметить симптомы надвигающегося психоза, в частности тремор.

Ирина покачала головой. В переводе на русский тремор – это трясущиеся руки, и как, скажите на милость, можно трясущимися руками быстро и технично задушить человека так, чтобы он не успел позвать на помощь?

Если бы Любовь Петровна была заколота ножом или убита ударом по голове, то вопросов нет, но удушение руками требует большой сноровки. Может, Глодов реально симулировал сумасшествие? Но тогда запретил бы жене жалобы писать, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне.

Да и зачем? Если он был в уме, то тихонько задушил и вернулся в палату, и следствие замучилось бы выявлять убийцу среди всех сорока пациентов.

Что, похоже, им теперь придется делать вдвоем с Гортензией Андреевной.



Уложив детей, она скользнула к мужу под одеяло, прижалась крепко. От Кирилла все еще немножко пахло железом и огнем.

– Прости меня, – шепнула Ирина.

– Куда ж я денусь, – засмеялся Кирилл.

– Правда, нехорошо вышло.

– Брось. А если честно… Знаешь, я одно время очень хотел, чтобы ты вообще ушла с работы.

– Правда? Ты не говорил.

– Вовремя одумался потому что. Конечно, хорошо, когда приходишь домой, и вокруг тебя хлопочут, супчика нальют… Когда знаешь, что дети под присмотром, да и одежда когда сама стирается и гладится, вообще прекрасно.

– Я стараюсь, чтобы так и было.

– Ир, ты гений домовитости, но родилась, мне кажется, не только для этого. Ты знаешь кто? Тот, который не стрелял.

Она резко приподнялась на локте:

– В каком смысле?

– Как у Высоцкого. «Никто поделать ничего не мог, но был один, который не стрелял». Так вот ты и есть этот самый один. Ты спасаешь невиновных, Ира, бог дал тебе этот дар, и кто я такой, чтобы становиться у него на пути?

– Кто-кто? Муж, которого, я надеюсь, тоже послал мне господь, если уж на то пошло.

– Вот видишь, как удачно все складывается.

Муж засмеялся и через секунду уже спал, а Ирина лежала рядом в той дремоте, когда в плавном и неспешном течении мыслей вдруг всплывают важные догадки.

Она перебирала свои процессы, вспоминая, всегда ли поступала по совести, или все же бывали случаи, когда она стреляла вместе со всеми, спасовав перед всемогуществом системы. Кажется, нет… В чем-то ошибалась наверняка, но совесть свою ни разу еще не переломила через колено. А сейчас как правильно поступить? Гоняться за химерами вместе с Гортензией Андреевной, забросив семью, или захлопнуть дверь перед носом наглой училки?

Сама же небось по десять раз в день повторяет своим ученикам, что не бывает такого, когда вся рота идет не в ногу, а командир – в ногу, так пусть усвоит, что над убийством Любови Петровны работала целая команда грамотных людей – следователь, оперативники, гособвинитель, судья, медицинские эксперты. Все они признали вину Глодова, так почему должны оказаться правдой дурацкие подозрения учительницы, от которых отмахнулся бы сам Шерлок Холмс?

Мысли, зацепившись за литературу, почему-то съехали на «Капитанскую дочку» Пушкина и заячий тулупчик, который Гринев дал Пугачеву, а тот его за то не повесил. Похожая ситуация, тулуп – халат… Закутала испуганную девчонку, приободрила, уже не говоря о том, что на том диком холоде Ирина вдогонку к абсцессу свободно могла подхватить пневмонию и отправиться на тот свет еще до совершеннолетия. Получается, Красильникова ей жизнь спасла, а она теперь не хочет искать ее настоящего убийцу? Допустим, медсестре все равно уже, она мертва, но Гортензия Андреевна говорила, что Кате угрожает опасность. Параноила? А вдруг нет?

Ирина глубоко вздохнула. Похоже, это ее долг.

Она закрыла глаза и снова провалилась в то давнее воспоминание. Окна машины были разрисованы причудливыми морозными узорами, и, как всегда, кто-то продышал кругленькое окошечко, а кто-то оставил на стекле отпечаток теплой ладони.

Хмурый водитель с жутким скрежетом переключал передачи, соседка Ирины надсадно кашляла, а медсестра улыбалась и ободряла всех. Отдав свой теплый халат Ирине, она осталась в обычном медицинском, с завязками сзади, но сидела так, будто ей вовсе не холодно. Милое, нежное, ласковое лицо…

В молодости она, наверное, была необычайно красива, но время ее девичьего расцвета пришлось на войну, после которой многие женщины стали обречены на одиночество.

Хлебнула ужасов оккупации, страшно подумать, что пережила, как вообще выжила и не сломалась.

Ирина вздрогнула. Помнится, еще тогда ее поразило, как спокойно медсестра рассказывала про фашистов, как обыденно. Просто вспомнилось для примера напуганной девчонке. Да, сейчас тебе несладко, но бывает и похуже, так что держись.

К сожалению, пребывание на оккупированной территории преступлением как бы официально не считалось, но советского человека не красило. Тут на какого кадровика попадешь. Кто-то пропустит, а другой подумает – а зачем мне лишние проблемы?

Видимо, Любови Петровне не слишком везло с кадровиками, потому что она так и не сумела подняться выше постовой медсестры, хоть и была прекрасным специалистом. Ни в институт не поступила, ни по административной линии не росла…

Ах, неласкова была судьба к Любови Петровне, очень неласкова.

Ирина поежилась. А ведь совсем недавно она себя самое считала жертвой злого рока, и впадала в отчаяние, и чуть не ускользнула из суровых, но крепких объятий жизни в болото пьянства.

Как она злилась, господи… В старых книгах это называется – роптать на судьбу. Стыдно вспомнить теперь. А ведь всего-навсего от нее ушел никчемный мужичонка, от которого она и так не видела ни тепла, ни помощи, но для Ирины это был такой удар, что просто ужас, и она не выдержала его. Стала пить, прячась от реальности, которую считала невыносимой, и озлобилась на всех, кто остался при семейном счастье. Ей казалось, она умело это скрывает, но, наверное, нет, проскакивало, недаром она растеряла всех подруг и приятельниц, и чай с ней никто из сотрудниц со старой работы не хотел пить.

Но самые ее тяжелые минуты – райское блаженство по сравнению с тем, что пришлось на долю Красильниковой, и Любовь Петровна, в отличие от нее, осталась добрым и душевно щедрым человеком. Ведь девяносто девять из ста женщин не стали бы с ней тогда сюсюкаться, наоборот, одернули бы: «Ну и молодежь пошла! Мы войну прошли, и ничего, а ты от такой ерунды раскисла! Соберись, тряпка!» Отгрызли бы у молодой девчонки хоть крупиночку своего неслучившегося счастья, а Любовь Петровна наоборот.

Ирина тихонько засмеялась, вспоминая юность. Сейчас-то все позади, настала ее пора издеваться над молодежью, а в свое время пришлось изрядно потерпеть от старых кикимор. В школе была училка, которая, если увидит накрашенную девочку, сразу за волосы тащит в туалет и там все ледяной водой смывает. Спасибо, что хоть в раковине, а не в унитаз лицом макала, хотя, наверное, это ее голубая мечта была. Трудовичка вечно пугала самых красивых учениц, что их никто никогда и ни при каких обстоятельствах не возьмет замуж на том основании, что они шьют не идеально ровно и не совершенно одинаковыми стежками. Про улицу и говорить нечего: каждая вторая бабка считала своим долгом прошипеть насчет юбки до пупа и прочих нюансов моды, указывающих на принадлежность к древнейшей профессии. В университете тоже была пара преподавательниц, у которых красивым девочкам получить зачет было труднее, чем остальным студентам.

В общем, неудовлетворенным женщинам было на ком сорвать свою злость, и, признаться честно, все шло к тому, чтобы Ирина с годами пополнила ряды старых грымз, только брак с Кириллом спас ее от этой жуткой участи, а Любовь Петровна так и не обрела женского счастья, а все равно устояла.

Посмотреть хоть на ее племянницу. Да, скромная серьезная девушка, но не забитая и знает себе цену. Чувствуется, что не красится потому, что поняла: на юном лице это выглядит вульгарно, а не из страха перед теткой. И вещи на ней были надеты не кричащие, но хорошие, импортные. Тетка не орала: «Мы в твои годы ходили как чучела, теперь твоя очередь! Мы хлебнули, и ты глотай!» И высказывалась девушка смело, свободно, дети, воспитанные озлобленными людьми, так себя не ведут. Они заглядывают в глаза, пытаясь угадать, что от них хотят услышать.

Как же Любовь Петровна не сломалась после стольких невзгод? Может, все объясняется просто?

Ирина росла в тени грозного глагола «заслужить», без него в жизни не происходило ничего, ни плохого, ни хорошего.

Было ласковое «заслужила», когда Ирина была хорошей девочкой, и грозное «ты это заслужила» при всякой неприятности. Ну и презрительное «не заслужила», когда жизнь шла ровно, без побед.

И как-то привыкла она считать, что, если жизнь идет не так, как хочется, значит, она не заслуживает счастья, плохая, недостойная, и в отчаяние впала именно от осознания своей ужасной сущности.

А Любовь Петровна понимала, что как ни старайся, а у противника всегда свои планы, жизнь течет своим чередом, и порой складывается так, что невзгоды выпадают и на долю хороших людей, никто не виноват, и тут уж делать нечего, а надо терпеть и не сдаваться.



Выйдя на больничный пандус, Катя подставила лицо утреннему солнышку. Воскресенье, в институт не надо, но отсыпаться дома девушка тоже не торопилась. Хоть за дежурство она и не прилегла, все равно тратить светлые утренние минуты на сон было жаль.

Катя зашагала к остановке и тут заметила, как из боковой двери вышел Ордынцев. Она улыбнулась и помахала ему рукой, думала, что он тоже помашет и пойдет своей дорогой, но он вдруг приблизился к ней.

– Привет! Надо же, дежурили-дежурили, а в операционной так и не встретились.

– В приемнике работали?

Ордынцев засмеялся:

– Да нет, Катя, всю ночь проспал в ординаторской. Ни разу не подняли, просто паранормальное явление какое-то.

– Должны и вам подарки судьбы когда-то доставаться.

– Ну да. Нурисламов вон каждую смену беспробудно спит.

– Так он же сутками дежурит.

– Вот сутками и спит. Просто мистика какая-то. Мужики в операционной, как бобики, кровавый пот вытирать не успевают, но как только пересменка – все. Нурисламов порог больницы переступил – поступление прекратилось. В ординаторскую вошел, пока смену принимал, кроватку расстелил, улегся, вместо «до свидания» уже храпит. Сутки полная тишина, но стоит только следующему дежурному штаны переодеть, восемь ноль одна – звонок из приемника. Сменщик поднимает трубку – Нурисламов закрывает за собой дверь. Так что, Кать, когда график будут составлять, просись в одни сутки с Нурисламовым, больше шансов выспаться.

Катя засмеялась:

– Спасибо! Только мне пока нравится работать. Интересно.

– Ты молодец, в Любовь Петровну. Она эх какая работящая была, – Ордынцев улыбнулся, – ты к метро? Ну пойдем вместе.

Он аккуратно придержал ее за локоть.

– Знаешь, Кать, я скучаю по ней.

Выйдя через проходную с территории больницы и миновав двор, в котором ровной чередой стояли совершенно одинаковые пятиэтажки, они вышли на широкий оживленный проспект. Остановка была полна людей, и одинокий желтый «Икарус» виднелся еще вдалеке и двигался весьма неспешно. Ордынцев предложил прогуляться до метро пешком, подал руку, она приняла.

Вдруг пронесся порыв ветра, такой сильный, что лужи на тротуаре будто сделали шаг вперед, и Катя заметила, что весенняя голубизна неба исчезла за сплошной серенькой пеленой, но в воздухе промозглого утра все-таки было растворено предчувствие счастья для всех, кто его ждет.

Она улыбнулась. Вместе с солнцем куда-то исчезла детская влюбленность в Ордынцева и жажда чуда, и Катя поняла, что все будет проще, спокойнее и надежнее, чем в мечтах…

Просто приятно было идти под руку с интересным мужчиной и представлять, будто прохожие думают, глядя на них, что они красивая пара и, может быть, немножко завидуют…

– Из тех, кто меня помнит молодым, одна только Любовь Петровна и оставалась, – сказал Ордынцев, – я же пришел в отделение, когда еще в институте учился, поддежуривал с опытными врачами, чтобы набираться опыта. Доктора гоняли в хвост и в гриву, а она защищала. Тут поможет, там подскажет, – Ордынцев грустно улыбнулся, – я вечно забывал в листах назначений антибиотики отменять и столы проставлять, так она контролировала…

– И меня тоже страховала всегда. Я забуду, так тетя Люба сама все сделает и только скажет: «В который раз Иисус вас спас». Самые строгие слова, которые я от нее слышала.

– Точно, точно! Она меня так поженила. Нам с Саней надо было срочно расписаться, чтобы встать в очередь на жилье, и Любовь Петровна все устроила. Помню, сижу в ординаторской, чуть не плачу, что хата уплывает, и вдруг она заглядывает: «Хватайте паспорта и бегом во Дворец бракосочетаний. В которой раз Иисус вас спас». Как ей это удалось – не знаю…

– У меня мама в загсе работала.

– Да? Вот уж поистине Ленинград город маленький. Стало быть, твоя мама нас регистрировала?

Катя пожала плечами.

– Не знаю, может быть, кто-то из ее сослуживиц уже. Она умерла одиннадцать лет назад.

Ордынцев покачал головой:

– И мы с Саней женились тоже одиннадцать лет назад… Давай считать, что то твоя мама все-таки была.

– Давайте.

Кате захотелось сказать что-то хорошее, но тут в голове промелькнула быстрая тень мысли, то ли воспоминания, то ли догадки. Что-то важное почудилось ей в словах Ордынцева, но пока не давало себя понять.

– Слушай, Кать, а ты знала такого Михальчука?

– Дядю Мишу Самоделкина?

– Наверное, его.

– Ну так… Видела раза два в жизни и на похороны ходила.

Ордынцев рассказывал, как планировал совместную научную работу с дядей Мишей, а Катя хмурилась, пытаясь понять, что ее встревожило. Что-то, связанное с маминой смертью. Она начала помнить себя довольно рано, но память ее представляла собой не связное повествование, а ворох ярких картинок, перепутанных так, что совершенно невозможно было разложить их в хронологической последовательности. Вот она бегает по широченному коммунальному коридору в украинском костюме, который специально для нее вышила соседка, в диком восторге от того, как развеваются за спиной разноцветные ленты веночка… Это, наверное, еще до школы… И точно до школы был Вадик, раньше всех научившийся выговаривать «р» и гордо называвший воспитательницу не Лилия, а Рыря Павловна. Книга-раскладушка про Бэмби, которую, кстати, подарил ей дядя Миша Самоделкин… Это, наверное, совсем давно, потому что она рано начала читать настоящие книги, и рассматривать картинки стало неинтересно. Много разноцветных кусочков в лоскутном одеяле памяти, но где смерть мамы – там чернота. Какие-то отрывки… Вот тетя Люба говорит кому-то по телефону «не отдают». И Кате страшно, что не маму не отдают, и тут же какая-то глупая надежда, что если не отдают, то, может, мама еще не насовсем умерла. Потом были похороны, голубая глина на дне вырытой могилы, женщина в кружевном черном платке и сладких духах, склонилась к Кате – «ах ты бедняжечка моя, как теперь будешь», и тетя Люба мягко ее отстранила – «не надо, не надо».

А что было потом? Как они жили дальше? Плакала она или нет? Как в школе, утешали ее, жалели ли? Хорошо ли она училась? Выпало из памяти совершенно. Что же такое тревожит ее, пытаясь проклюнуться из этой темной зоны?

Так они дошли до метро, и Ордынцев предложил по мороженому или по «выстрелу в живот», как все называли умопомрачительно вкусные горячие пирожки.

– По выстрелу, – решила Катя.

Ордынцев отбежал к продавщице в толстом ватнике и принес четыре пирожка, перехваченные узкой белой бумагой, которая мгновенно пропиталась маслом. От пирожков валил пар и пахло сказочной харчевней.

– Прости, Кать, заболтал тебя совсем!

– Ну что вы, мне очень интересно.

– Я вижу.

– Мы просто пока этого еще не проходили.

– Ты какой курс? Второй? Помню-помню, – Ордынцев засмеялся, – анатомия, гиста, самый ужас. Ничего, третий еще поднажми, а дальше полегче будет.

Катя осторожно откусила кусочек. Ордынцев весело смотрел на нее.

– Это еще ладно, – сказала она, – по медицинским предметам я справляюсь, а философия всякая, политэкономия, вот где засада.

– О, не волнуйся об этом. Нервы потреплют, но зачет в конце концов поставят всем. Тем более что на самом деле тут все очень просто.

Катя только рукой махнула.

– Меня один добрый человек научил. В капиталистическом обществе производительность труда группы людей больше, чем сумма производительности труда каждого по отдельности. Эту разницу забирает себе капиталист, а рабочий понимает, что сам по себе он все равно не заработает больше, потому особо не дергается. У нас же каким-то необъяснимым мистическим образом производительность группы лиц меньше, чем производительность труда отдельного человека, но продукт все равно отбирают, а из-за обостренного чувства справедливости мы стремимся производить еще меньше, чтобы отбирающие не слишком жировали. Вот и вся премудрость. Ты только вслух ее не произноси, а в уме держи. Реально помогает.

Катя засмеялась:

– Спасибо, Владимир Вениаминович.

– Обращайся.

Катя шагнула к метро, но оказалось, что Ордынцеву надо на автобус.

Когда поезд вошел в тоннель, Катя в черном стекле окна увидела на своем лице улыбку. Влюбленность давно прошла, но как же приятно, что Владимир Вениаминович проводил ее, хотя никто не мешал ему сесть на автобус возле больницы…

Он сделал это просто так, и она радуется просто так, и ничего у них не будет. И от этого еще лучше.



Гортензия Андреевна обещала быть в три часа и явилась как раз в тот момент, когда диктор радио перечислял время в разных городах, что всегда делал в пятнадцать ноль-ноль. По случаю наступления весны она сменила шубу на черное зауженное книзу пальто, а шапку с платком – на беретик, держащийся на пышной прическе явно не без помощи магии. В руках она несла лист ватмана, скрученный в тугой рулон и перехваченный посередине веревочкой.

– Прошу извинить, что злоупотребляю вашим гостеприимством, – произнесла она, увидев в коридоре Кирилла, – но из-за материнских обязанностей Ирины Андреевны мы с ней не можем встречаться на нейтральной территории.

– Да ну что вы! Мы чрезвычайно рады вас принять, – Кирилл принял у гостьи пальто, – Егор, посмотри, кто к нам пришел!

Сын робко вышел в коридор:

– Здравствуйте, Гортензия Андреевна!

– Здравствуй! Надеюсь, ты хорошо себя ведешь?

– Не пожалуемся, – быстро сказала Ирина.

– Вот и отлично. Если у тебя не ладится с уроками, можешь обратиться ко мне.

– Спасибо, – прошептал Егор.

Ирина пригласила учительницу в комнату.

Из коридора донеслось: «Вот видишь, Егорчик, я тебе говорил, что даже самому страшному страху надо посмотреть в лицо». Ирина прикрыла дверь. Наверное, ей показалось, что по лицу Гортензии Андреевны промелькнула вполне человеческая улыбка.

– На этом листе предлагаю для наглядности составить таблицу из имеющихся в нашем распоряжении фактов, ибо количество их растет и нуждается в систематизации.

Ирина огляделась. Единственный большой стол был превращен в детский уголок. На нем лежали пеленки, рожки и всякие другие приспособления для ухода за малышом. Где расположиться? На кухне дурной тон…

– Давайте прикнопим к стене? – предложила она.

– Будет очень удобно.

Ирина крикнула Егору, чтобы принес кнопки и фломастеры.

Через минуту из-за дверного косяка осторожно показалась детская рука, держащая требуемые предметы.

– Зайди, мальчик, и подай, как положено. Чем ты сейчас занимаешься?

– Читаю.

– А почему не делаешь уроки? Каникулы уже кончились.