Макар втянул сквозь зубы воздух, глянул на потолок, потом прижал Катю к стене, ограждая руками и не давая ей тоже ускользнуть, уйти, как она пыталась.

– Добить меня хотите? Доконать? Ледяная сдержанность, да? Отрешенность во взгляде. Я вас люблю! Я не могу без тебя! Но я должен… это тоже мое. Пока еще мое.

– Макар, идите к жене.

– На колени, что ли, рухнуть перед тобой прямо здесь у ментов? Этого ты хочешь?

– Ты уже падал на колени, приятель. Намедни. Забыл?

Позади Кати возник Клавдий Мамонтов с безжалостным напоминанием.

Макар повернулся к нему. Но тут, к счастью, появился майор Скворцов и увел его в изолятор. Затем вернулся уже один.

– Допросим Суслову все вместе еще раз, – объявил он, указывая на дверь кабинета, где под конвоем оперативников сидела Царица Савская.

Когда они вошли, Суслова гневно воззрилась на них.

– Страховой фонд теперь работает на полицию, значит?

– Мы тесно сотрудничаем, – ответил Мамонтов. – У нас общий интерес. Изобличить убийцу. Вас, Лариса Ильинична.

– Да как вы смеете? Этот подонок меня обвинил черт знает в чем, и вы ему потакаете?! А вы, полиция, – Суслова обернулась к майору Скворцову. – Вам что, любой подойдет на роль отравителя? Так, что ли? Без всяких доказательств?

– Ну как же без доказательств, Лариса Ильинична?! – резонно возразил Скворцов. – Кое-что есть на вас. И весомое. Деньги-то ваши, вклад миллионный. И вы отказались его вернуть законному владельцу, наследнику.

– Макар от меня ничего не получит. У него все равно все прахом пойдет. Расточит, прогуляет. А я… я сорок лет на госслужбе! Сорок лет отдала государству! Савве посвятила всю себя – из этих сорока лет тридцать на него отпахала! Ничего бы он не достиг без меня. Я его вела, направляла. А он так бездарно всего лишился!! – заорала Суслова. – Из-за своего сынка! Из-за того, что потакал ему во всем. Я не травила Савву! Я его оберегала, поймите вы это наконец. Я его хранила всю жизнь, как самое дорогое. Я его берегла даже здесь, в этой чертовой глуши, когда все уже было для него кончено. Я не покинула его, как Макар, как Гала. Они уехали. Сбежали. А я осталась. И за все мои старания, лишения, я что – не должна хоть что-то получить в награду? После сорока лет безупречной службы Отечеству – грошовая пенсия? А этот мальчишка, этот пьяница будет в роскоши купаться? Не бывать такому!

– Суд учтет ваш мотив, – хмыкнул майор Скворцов.

– Какой суд, что ты городишь? – Царица Савская бешено заорала и на него. – Привыкли здесь со своими полицейскими ухватками! Не на ту напали. Со мной ФСБ не совладало – вербовали меня, дубины, чтобы и я на Савву стучала им, как этот задрот Кузьма-поэт. А я их послала! Так что и вас всех пошлю. Всех! И фонд ваш зарубежный! Я Савву не травила. Я его не у-би-ва-ла!

– Вы дали ему яд арсенит натрия. И это было спланировано вами. Однако план ваш нарушился тем, что появился еще один отравитель. И действовал проворнее вас. Два яда в организме потерпевшего привели к тому, что у него дважды вечером начиналась рвота. И тогда, тревожась, что яд вышел и не подействует, вы дали ему вторую порцию арсенита натрия. В марганцовке под видом лекарства. Это видел свидетель Лишаев. Вторая свидетельница – ваша горничная – тоже это косвенно подтвердила. По результатам экспертизы у Псалтырникова обнаружены следы марганца. Мы на это поначалу не обратили внимания. А улика-то – решающая.

– Да я и не отрицаю, что напоила его марганцовкой. Обычное дело при расстройстве желудка! Я ведь думала, что это несварение у него или пищевое отравление. Всегда марганцовка – первое средство помощи. Я настояла, чтобы он утром поехал со мной в Москву в клинику Управделами на обследование.

– А он умер ночью. Лариса Ильинична, ей-богу, прекратите этот цирк. Вам лучше во всем признаться. Суд это учтет.

– Мне не в чем признаваться, потому что я не травила его!

– Все улики против вас.

– Это не улики. Это называется «шить дело»! И почему вдруг все против меня? Если хотите знать – это не с меня началось.

– Что не с вас началось? – спросила Катя, до этого молчавшая.

– А то, что вас всех так всполошило. Вклад в банке на мое имя.

– Объяснитесь, – потребовал майор Скворцов.

– Савва мне всегда доверял. И он бы этой темы – ну, насчет возвращения вклада – не поднял, не будь одного тревожного обстоятельства.

– Какого обстоятельства?

– Да такого, что он сам забеспокоился не на шутку. Это не сразу выплыло. Сначала просто шли сигналы. И он все сильнее нервничал.

– О чем вы? Говорите яснее.

– Да о ней! – Суслова всплеснула руками. – Наша пташка Гала.

Катя смотрела в искаженное злобой лицо Царицы Савской.

– А что Гала? – спросила она.

– Да то, что все ваши претензии отчего-то ко мне. А не к ней. Хотя мы с ней в равных условиях.

– Говорите все, правду, – потребовал майор Скворцов.

– Она жила в Париже. Весело жила. Савва сам, естественно, не мог ее проконтролировать – ни приехать, ни навестить. Он попросил отца Меланьи, Смирнова, у того и связи, и возможности через юристов собрать информацию. Тот собрал – кроме веселья и мотовства Саввиных денег, тех, что он ей присылал, куча любовников. Двое каких-то прохиндеев вообще взяли ее в плотный оборот – испанец и француз-мотогонщик. Звали замуж. Савва испугался, что она и правда в Париже выскочит замуж за какого-нибудь альфонса, и он ее подчинит, как ее прежний муженек. Станет вить из нее веревки. А потом облапошит, ограбит. И возникнет угроза потери недвижимости. Савва приказал ей немедленно возвращаться из Парижа домой.

– Это нам известно, – сказала Катя. – Это не секрет.

– Не секрет? А вы в курсе, что она отказалась?

– Мало ли, она же приехала.

– Я не это имею в виду. Я говорю вам – она отказалась наотрез. Вернуть Савве то, что ей не принадлежало, но было ее номинально.

– Что? – спросил майор Скворцов.

– Квартиру. Да, да, не смотрите на меня так. Та же история, что и с моим вкладом в банке. Савва купил квартиру на Елисейских Полях на имя Галы. Как инвестицию в недвижимость. Сам-то не мог владеть из-за санкций. Все документы на нее. Она – фактическая хозяйка. Естественно, все взносы, налоги платил он сам. У нее же нет ни гроша своего. А она возомнила себя хозяйкой там. Отказалась вернуть ему квартиру, когда он, испугавшись ее взбалмошности, ее любовных интрижек, что выходили из-под контроля, велел ей переоформить все документы на Макара.

– Квартира – не ваш вклад в швейцарском банке в десять миллионов.

– Да? А вы знаете, что это за квартира? Историческое здание девятнадцатого века, полностью отреставрированное, на Елисейских Полях, в самом престижном районе. Триста пятьдесят квадратных метров апартаментов – целый верхний этаж с выходом на крышу-террасу. Фактически пентхауз. Десять комнат! Великолепный вид из окон. Квартира стоит восемь миллионов евро. Савва вложился по-царски. И Гала прекрасно знала цену этой хате. Поэтому она отказалась вернуть. Можно продать – она же хозяйка по документам, купить себе что-то поскромнее, но тоже классное, за миллион-полтора, а остальные деньги положить в банк и жить припеваючи на ренту там, в Париже, до конца дней. Она так и хотела сделать! Она Савве объявила, что не отдаст квартиру – у Макара, мол, и так всего через край. А ей тоже что-то полагается. Она взывала к чувствам любимого дяди, она требовала! Но Савва не поддался – сказал, чтобы она квартиру переоформила, а он взамен купит ей квартиру здесь, в Москве. Он не хочет, чтобы она его покидала, жила за бугром. Так она начала на него кричать, что он губит ее жизнь, так же, как погубил жизнь Макару. И Савва этого не вынес – они орали в кабинете друг на друга. Он назвал ее неблагодарной мотовкой. Пригрозил, что если она не переоформит документы добром, то его юристы – Смирнов, Меланья – все равно отберут у нее квартиру и она вообще останется ни с чем. Если не примет его условий. Я все это знаю, потому что он сам, сам мне все это рассказал перед тем, как попросить, чтобы и я тоже вернула ему деньги! Он словно извинялся – видишь, Лара, какая у меня ситуация с этой неблагодарной девчонкой, так что надо все снова в одну копилку.

– Так Гала согласилась вернуть квартиру или нет? – тихо спросила Катя.

– Согласилась. На словах, – Суслова глянула на них. – Явилась к дяде – этакая пай-девочка. Попросила прощения. Сказала, что погорячилась и одумалась. И что все вернет и подпишет. Вот для чего Савва вызвал Гурского! Ну, и меня заодно обобрать. Но я бы и так ему все вернула. А она… Гала… Савва ведь умер! От любимой племянницы своей собственной квартиры в Париже так и не дождался.

Глава 47

«Как синица тихо за морем жила…»

– С девчонкой мы сами поговорим, – объявил Клавдий Мамонтов. – И привезем ее сюда. Все равно пока ничего не ясно с ней.

– Поезжайте. Я отлучиться не могу, здесь работы непочатый край, – майор Скворцов сосредоточенно что-то обдумывал. – Даже если Суслова сказала нам про Галу правду, то они действительно обе в равной ситуации по мотиву убийства – у одной вклад, у второй дорогая квартира. Но против Сусловой у нас решающая улика – марганцовка, в которой она, возможно, дала яд Псалтырникову. Лично я в этом уже не сомневаюсь. Токсикологи недаром столько времени механизм отравления пытались воссоздать – многоступенчатое отравление в несколько этапов. Когда последняя главная смертельная доза была дана уже после того, как организм пытался самоочиститься рвотой. Ну, если, конечно, не брать в расчет яд поганки, яд номер два – подарок Меланьи, который все равно бы Псалтырникова доконал только через несколько дней.

Катя с ними не спорила. Думая о Царице Савской и о Гале, она все равно мысленно возвращалась к Макару и Меланье. Как проходит сейчас их встреча внизу в ИВС? Какие слова жене скажет он? Какие выберет она… Муж и жена… Одна… красота…

Ворота поместья, когда они подъехали, оказались распахнуты настежь. Робот-автомат-привратник, наверное, устал. Или его от всего этого хаоса закоротило. На веранде одиноко сидел, нахохлившись, закутавшись в плед, юродивый ахтырский губернатор. Пил морковный сок из бутылочки и что-то бормотал себе под нос.

– Эдик, где Гала и Дроздов? В доме наверху? – спросил его Мамонтов.

Юродивый губернатор указал на спортзал.

– Всех посадили, кроме них, да? – спросил он печально. – А теперь и за ними явились? Я там с ними был, скучно мне, страшно. Гала ему – покажи мне карате. И кулачками его в грудь, в живот лупит – стук, стук. Как по камню это бить, по гранитной плите. Он ей – сильней давай, отрабатывай удар. А она обвила его шею руками. И все. И кончилось все карате сразу. Он мне – Эдик, пойди погуляй. И за дверь меня. Интересно, выйдет она замуж за него? Он-то мечтает. Только ею одной и живет, и дышит. А для нее, шалуньи, он просто игрушка.

Катя подумала, что юродивый Эдичка порой изрекает удивительно мудрые, верные вещи, несмотря на свой детский разум.

Стеклянную дверь спортзала они отодвинули бесшумно. Катя думала – Дроздов совершенно лишний сейчас при таком разговоре. Но, видно, ничего не поделаешь. Надо допрашивать Галу при нем. Однако Гала в спортзале находилась одна. Стояла возле тренажера – в коротком белом топике-бра и надевала спортивные штаны, пританцовывая на месте. Мелькнули черные стринги на упругой попке. Она сунула ноги в кроссовки на липучках, топнула ножкой.

– Гала, – окликнула ее Катя.

Гала обернулась.

– Отпустили вас?

– Да.

– Что вообще происходит? Я в полнейшем шоке! Про второй какой-то яд от Ивана услышала. Что это такое? Неужели это Лариса дядю отравила?! Или Меланья? Или они обе? Обе, что ли? Две убийцы в одном доме?

– Ничего пока точно не известно. А где Иван Аркадьевич?

– В душе, – Гала взяла с тренажера белую толстовку и натянула ее через голову. – А я пренебрегаю традицией. Парижанки никогда не идут в душ после… Знаете, Катя, они считают, что надо оставить весь флер на себе, ну вы понимаете… и носить гордо. Потому что мужика в таком возрасте это потом дико заводит снова. Я наблюдала вас с Макаром. Он от вас без ума. Что же вы не пользуетесь этим, а? У него жажда подчиняться. Я думаю, он такой, потому что вырос без матери. И всегда хотел ее иметь в виде госпожи своего «я». Ну и подчините его себе. Это же так легко сейчас вам. Мой, например, никому не желает подчиняться. Такой характер. Мне пришлось это делать через его гордость, через его «не хочу». Правда, в этом и вся прелесть – сломать, победить, заставить себе беззаветно служить. Такой редкий кайф – власть… Полная власть, когда делаешь с ним что хочешь, а он только…

– Кончай свой бабий треп, у нас к тебе серьезный разговор, – оборвал ее Клавдий Мамонтов.

Взял стул, сбросил с него чехол для тренажера и заблокировал стулом стеклянную дверь спортзала внизу на раме. Прошел в ту самую комнату отдыха, где когда-то Макар угощал Катю чаем – через нее можно попасть в спортзал из дома – и закрыл дверь изнутри на ключ.

– Что все это значит? – спросила Гала.

– Значит то, что вы в прошлый раз сказали нам неправду, – ответила Катя. – О причине, по которой ваш дядя на вас так разгневался. Вы сказали лишь половину правды. И умолчали о самом главном – о том, что он требовал у вас возврата его собственности – квартиры на Елисейских Полях.

– Квартиру он купил мне. Он никогда не требовал меня отдать ее.

– Ложь, – отрезал Мамонтов. – У нас есть свидетельница, которая утверждает обратное.

– У вас, фонда, или у полиции? А, вы теперь заодно, что ли? – взгляд Галы был уже совершенно иной, чем в начале беседы. – Что вы себе навоображали?

– Квартира, которую Псалтырников купил себе как вложение капитала, но оформил на вас, стоит целое состояние. Восемь миллионов евро. Это был тот самый подарок Макару, который он хотел сделать на день рождения, отобрав ее у вас, заставив вас переоформить документы на владение, – ответил Мамонтов. – Но вы отказались делать это. Псалтырников вам пригрозил судебным иском. Совсем не по-родственному. У нас есть свидетель – Суслова. Он ей все рассказал о вас.

– Она сама отравительница! Это же она убийца. Она и Меланья.

– А мне кажется – Меланья и вы, Гала.

– Да пошел ты! – Гала бешено сверкнула темными глазами. – Ты кто такой здесь вообще? Ты полицейский?

– Гала, вы отказались возвращать квартиру. Я вас могу понять, – сказала Катя. – Ваш брат… Макар и так богатый человек. А вы… вы тоже росли в этом доме, в этой семье. Конечно, вы рассчитывали на что-то. Не просто на роль бедной родственницы, приживалки. Тот ваш брак, который устроил вам дядя… Первое время это ведь был золотой брак, насколько мы слышали. А потом все рухнуло. Обидно оставаться у разбитого корыта и жить на подачки дяди, когда у Макара и его жены столько всего…

– Да, да, да! А если и так – то что? А ты сама? – Гала обернулась к ней. – Ты сама что, не такая, как я? Явилась сюда, глазом повела, улыбнулась и сразу подцепила самое ценное, что здесь есть. Его! Моего брата! Скажешь – нет? Скажешь, все само собой вышло, а ты ни при чем? Ты не соблазняла его? Не влюбляла в себя? Да кто тебе поверит? Только не я. Знаешь, цыпочка, я сразу поняла – мы с тобой похожи. Мы одного поля ягоды.

– Нет. Не одного поля ягоды. Я никого не травила, Гала. А вот ты, кажется…

– Я не травила дядю!

– Ты постоянно крутилась на конюшне. И ты взяла там яд, – Клавдий Мамонтов повысил голос. – За восемь миллионов евро ты решила отравить своего дядю-благодетеля, который решил тебя обобрать ради сына. Я допускаю, что все это случилось спонтанно – ты была в ярости, считала, что с тобой поступили несправедливо…

В этот момент со стороны комнаты отдыха послышался какой-то шум из-за запертой двери. Словно кто-то хотел попасть в спортзал, но обнаружил дверь на замке.

– Да, ты посчитала себя ограбленной, – подхватила Катя лейтмотив допроса с пристрастием, – униженной близким человеком. В твоей жизни уже такое случалось, когда муж тебя бросил. И ты решила тогда, что лучше умереть, ты заглянула смерти в лицо. О, это неизгладимый след, это как рубикон… ценность жизни своей и чужой. Все границы стираются, все моральные принципы. И когда можно заплатить чужой жизнью за собственную жизнь в комфорте, в тех условиях, к которым ты привыкла, которых всегда для себя желала! Когда можно навсегда остаться в Париже, когда весь мир снова к твоим услугам… И сделать-то всего для этого надо сущую малость – бросить кристаллики какой-то лошадиной химии в стакан и дать выпить, угостить… Не ударить ножом, не задушить руками, не выстрелить из пистолета в сердце, а просто… Дать дяде стакан воды… или молока… или чашку кофе… Или это был чай, Гала?

– Коньяк! – закричала Гала. – И это не я, не я, не я убила его! Я просто… О боже, я была в панике! Но не я дала ему тот чертов коньяк!!

Страшный удар потряс стеклянную дверь спортзала.

Катя еще успела подумать – их же всех троих видно снаружи, с улицы. Они как на ладони.

А затем в дверь снова ударили – ногой. Стул вылетел, дверь соскочила с металлической рамы. Пластик треснул и обрушился на пол.

Глава 48

«Как девица… поутру…»

10 февраля 1861 г. 5 часов утра

Заснеженная окраина Бронниц



Сильный приступ кашля сотряс тело, распростертое на снегу под бледной утренней луной. Незнакомец, кашляя, повернулся на бок, выплевывая на снег кровь и комки мокрой от слюны корпии, что держал, оказывается, положенными за щеки. Пушкин-младший зажег серную спичку и осветил лицо, искаженное судорогой кашля и боли.

В свете огонька Клавдий Мамонтов разглядел то, прилипшее к его кулаку – клок волос, оторванная часть бутафорских усов из актерского реквизита. Вторая часть все еще обрамляла обметанные лихорадкой губы кашлявшего, словно темная метка на бледном избитом лице.

Следы театрального грима… измененная линия бровей… Меховой картуз свалился с головы – Мамонтов увидел кровавую ссадину на лбу под волосами сбоку – след от его пули. В горячке погони он попал прямо в голову, прострелив меховую шапку. Еще бы чуть-чуть и…

Коротко и неровно остриженные каштановые волосы торчали вихрами. Некогда густые и длинные, украшенные цветами – теперь слипшиеся от крови и пота со следами жирной помады, при помощи которой их укладывали.

Мамонтов вспомнил, как она в имении встретила их в белом крахмальном чепце. Под ним уже не было густых каштановых локонов, принесенных в жертву безумию, а лишь эти мальчишеские вихры.

– Аликс, – позвал тихо Александр Пушкин-младший.

Корнет в мундире Ингерманландского полка – в синем доломане, расшитом шнурами, продуваемом насквозь февральским ветром, уперся ладонями в снег, встал сначала на колени, а затем поднялся, шатаясь. Выпрямился и глянул на них, рукавом вытирая кровь с разбитого лица.

– Аликс, я… мы… – Пушкин-младший не находил слов.

«Вот мы и отыскали убийцу, – подумал Клавдий Мамонтов, – отчего же, отчего хочется волком выть на эту лютую февральскую луну?»

– Лучше бы вы меня пристрелили, – Аликс обернулась к нему. – Как бы это было хорошо и правильно, господа.

Ее снова сотряс страшный приступ кашля. И она согнулась пополам. Но сразу выпрямилась, глядя на них бесстрашно и с вызовом.

– Значит, все-таки это вы их убили, – Пушкин-младший покачал головой. – Почти провели нас. Но это все-таки вы. Столько усилий, столько страданий, столько крови… Стоило ли это того?

– Стоило, – ответила Аликс. – Начнись все сначала, я поступила бы точно так же.

– Вы же сказали, что любили его. Макара. И что носите его ребенка.

– Я это ему повторила вновь – там, в номере гостиницы. Когда с ней уже было покончено, и она валялась как падаль, – Аликс захрипела, но удержала приступ кашля. – Я убила ее ради него. Я освободила его. Я ему так и сказала, когда он лежал передо мной – бесстыдный, голый, привязанный ею как раб, как пес привязанный к их кровати, полной блуда! Весь еще горячий от ее… – она поднесла к разбитым губам кулак и прикусила его. – Я бы ему и это простила. Мы же были уже свободны. С ней… с Меланьей было покончено навсегда. Я не собиралась его убивать. Я пришла освободить его – до конца его дней, наших дней – освободить. От нее и, может, от самого себя. Я хотела его отвязать. Потянула за узел, за эти чертовы путы… А он… он смотрел на меня… он так ужасно на меня смотрел. Сказал, что я чудовище. Что я вся в крови. Что я ему противна… отвратительна! И что он никуда со мной не пойдет. И никогда не станет моим, потому что… он никогда меня не любил.

– И вы всадили ему саблю в живот? – Пушкин-младший покачал головой. – Это называется у вас – дать свободу?

– Мне все равно, что вы думаете обо мне и что говорите.

– Нет, мадемуазель, вам не все равно. Если было все равно, вы бы не прибежали убивать свидетеля, который мог вас опознать в мужском костюме. Кстати, зря. Все это напрасно. Конюх Кузьма, которого вы зарезали на наших глазах, не опознал бы вас. Он был тот самый соглядатай, который вас видел в номере Меланьи – когда вы торговали себе нового холопа. И потом видел вас в образе корнета в погребе с шампанским. Но он так и не понял, что вы это вы, что корнет – это женщина в мужском платье. Вы изобличили себя, мадемуазель, еще одним кровавым злодеянием.

– После того как я убила отца своего ребенка, что может значить жизнь какого-то конюха?

– Вот так и слетает вся эта шелуха, мадемуазель, все эти пламенные речи про освобождение от рабства. Кстати, я же оставил караул у дома священника… Вы солдат что – тоже?

– Один ушел за щами на казарменную кухню, второго я оглушила поленом. Он жив. А вы, значит, расставили мне ловушку?

– И вы в нее попались, – сказал Клавдий Мамонтов. – Но я не понимаю – как вы очутились в ту ночь в гостинице? В трактире? Пусть и под видом корнета. Как вы приехали? Вашего экипажа никто не видел. И ваши дворовые… не все же они лгут, они же не могли не заметить, как вы едете в город вечером!

– Я пришла пешком.

– Что?

– Я шла пешком от имения до города по льду озера.

– При таком ветре? Пять верст? В такую погоду?!

– Да. Дошла. И обратно шла пешком тоже. Мои слуги в имении не заметили моего отсутствия ночью. Так что не пытайте их на дыбе. Они ни при чем.

– Вы прекрасно знаете, что пытки давно отменены, – сказал Пушкин-младший.

– Правда? У нас в Отечестве? – Аликс усмехнулась уголком губ. – Кому вы это рассказываете, господин мировой посредник?

– Откуда у вас гусарский мундир?

– Мой кузен, сын дяди, служил в полку, его убили на Крымской. Под Керчью. Дядя так это и не сумел пережить. Форма осталась. Я ее ушила немножко, подогнала.

– Должен быть еще ментик гусарский с мехом.

– Он был весь в крови, – ответила Аликс. – Я его бросила на озере в сугроб. И саблю тоже. Хотела в полынье утопить, но полыньи не нашла. А кивер гусарский мне пришлось дядин взять – он тоже ведь служил когда-то в гусарах. Когда ваш отец, мой любимый поэт, был еще молодой.

– Нарвский полк, – вспомнил Пушкин-младший. – Корнет, одетый не по форме… Сабля тоже дяди или кузена?

Аликс кивнула.

– Я хотела взять пистолеты. Стрелять чище, чем рубить, правда? Дуэльные. Но они такие допотопные оказались, старинные. И порох весь, к черту, отсырел. Так что пришлось измазаться в крови.

– А тулуп и маска? – спросил Мамонтов. – Вы их украли у актеров?

– Дядина шуба для меня тяжела, я не взяла ее. Чтобы идти пешком по льду, надела свою старую шубу. Но она дамская. Мне ее пришлось бросить, когда я в город вошла. Но в мундире холодно, поэтому я пьяницу раздела – прямо на улице у площади, он валялся в сугробе. Забрала тулуп, а маску случайно нашла на ступеньках. Все пригодилось, пока я ждала, когда попойка в трактире достигнет своего апогея и можно будет предстать перед этой армейской пьянью в образе чертова корнета.

– На вашей совести три жизни, Аликс, – сказал Пушкин-младший.

– Я скорблю только о нем. Я ведь и правда не могу без него жить. Вы, наверное, никогда не любили, господа, – Аликс обвела их взором, в котором было все – и печаль, и вызов, и безумие. Все, кроме раскаяния. – Вы, наверное, просто никогда не сходили с ума от любви.

– А что теперь станет с ребенком? – воскликнул Клавдий Мамонтов. – Вашим ребенком и его, Макара?

Аликс глянула на него. Слезы…

Они блеснули в ее глазах, но не пролились. Нет. Она удержала их в себе.

Медленно, шатаясь и увязая в снегу, побрела назад к гостинице – словно это она вела их за собой. А не они конвоировали ее – убийцу и дрянь.

Глава 49

Le truomphe de l’amour

– Какой шум, – в проеме высаженной двери появился Иван Аркадьевич Дроздов.

– Они догадались! – крикнула Гала истерически. – Значит, и полиция знает. И Макар тоже узнает все! Но я же… я не хотела этого! Это словно была не я! Это как затмение!

– Ключи от машины, – Дроздов бросил ей ключи. – Подгони «крузер» из гаража и подожди меня там.

– Никуда я с тобой не поеду! – Гала бешено швырнула ключи на пол. – Ты что, не понял – им все известно! И полиции тоже. Куда, куда мы поедем? Куда ты отправишься? В какую дыру забьешься? Если бы не ты…

– Помолчи. Успокойся, – чуть ли не умоляя, проговорил Дроздов. – С тобой ничего не случится.

– Уже, уже случилось! – заорала Гала. – Да, я взяла тот чертов яд на конюшне! Я была не в себе, я не сознавала, что творила тогда! Дядя меня предал – и он тоже, как и муж. Ради Макара дядя захотел отнять у меня единственное, что я получила от этой чертовой жизни, – ту квартиру! Единственное, что давало мне хоть какую-то уверенность в будущем, чтобы не зависеть ни от кого и жить, где я хочу и как хочу! Дядя меня ограбил! Он ничего не хотел слушать, он хотел все у меня отнять. Вернуть меня сюда, чтобы я гнила здесь вместе с ним – без надежд, без будущего, без цели, без любви! Я его любила как отца, а он… Он даже не попросил по-человечески – просто приказал мне, как своим холопам в департаменте, что раньше пресмыкались, а теперь плюют на него. Приказал – переоформи документы, квартира будет принадлежать Макару. А я… а мне… а мне по губе!! – Гала топнула ногой. – Я испытала такую ненависть к нему в тот миг, я решила, что он умрет… я взяла тот яд на конюшне. И дала ему.

Гала замолчала. И тут же раздалось:

– Мобильные на пол.

Дроздов произнес это совершенно бесстрастно. В руке у него был пистолет. Словно возник ниоткуда. Как он его достал? Катя не увидела – как.

– Дважды не повторяю.

Они с Мамонтовым вытащили мобильные и бросили на пол.

– Парень, сними пиджак, повернись.

Мамонтов выполнил приказ. Катя поняла – Дроздов хочет быть уверен, что у «фонда» нет ни кобуры под пиджаком, ни ствола.

– Но это не я его убила! – снова истерически выкрикнула Гала.

– Когда ты дала яд, в чем? – спросила Катя, глядя в дуло пистолета.

– Когда пришла просить прощения… – всхлипнула Гала. – В тот самый день… принесла ему в кабинет кофе в термокружке. Он выпил. Мы помирились. Я сказала, что согласна все подписать, все вернуть.

Термокружка… кофе… дары Вакха…

– Гала, молчи, – тихо попросил Дроздов.

– Нет. Я все скажу. Потому что это не я его отправила на тот свет. Его же вытошнило! И там был еще какой-то яд, что Меланья дала! Его вытошнило! Он бы не умер, – Гала прижала руки к груди. У нее была истерика – от страха, от того, что ее поймали, но только не от раскаяния, нет. – Он бы не умер! Я видела, как его тошнило в ванной. Я все видела. Его наизнанку дважды вывернуло. И мой яд из него вышел! Но Лариса сказала, что надо ехать утром в клинику, провести полное обследование, сдать анализы. Я испугалась, что они в клинике обнаружат следы яда, и я… я все рассказала ему! – она ткнула в сторону Дроздова. – Я все, все рассказала ему! Я ему призналась, потому что я смертельно струсила… Но я не просила его убивать дядю! Он сам, сам меня расспрашивал обо всем и сам забрал у меня остатки яда. Я даже дозы точной не знаю! А он все знает о таких вещах. Он же профи. Дяде вроде как легче стало, и они… Вы сидели в библиотеке вдвоем. Я видела из-за двери. Вы пили коньяк… Это ты ему в коньяке дал яд! Ты отравил его!

Библиотека… шахматы… гравюра «Чтение Положения 19 февраля 1861 года»… столик на колесах, где так много всего – пей не хочу…

– Я сделал это ради тебя.

– А я с тобой расплатилась. Ты же получил то, что хотел больше всего на свете – меня. Я спала с тобой. Мы в расчете. Но теперь, когда все это выплыло наружу, – каждый сам за себя.

Ни один мускул не дрогнул на лице Дроздова при этих ее словах.

– Ладно. Так и будет. Теперь уходи отсюда. Проваливай, – он кивнул на дверь. – Подождешь снаружи. Потом, когда я выйду, пойдешь на озеро. Сядешь в лодку. Переплывешь на ту сторону и вызовешь полицию. Скажешь, что спаслась, что я хотел и тебя убить. А о том, что рассказала сейчас им, больше никогда никому не проболтаешься.

Гала выслушала его, боком прошмыгнула к двери. Глянула на Катю, на Мамонтова. На пистолет в руке Дроздова. Выскочила вон. Дроздов ударом кулака загнал высаженную дверь назад, заблокировав выход из спортзала. А потом… сунул пистолет за пояс.

– Иван Аркадьевич! – у Кати как гора с плеч свалилась.

Однако…

– «Кольт»-травматик. Убить из такого нельзя, – просто сказал Циклоп. – А я вас убью. Живыми отсюда не выйдете.

– В полиции все знают. Они будут здесь с минуты на минуту, – объявил Клавдий Мамонтов.

– Отлично. Только вас уже не будет на свете. Ни вас, ни ваших показаний, ни того, что услышали от нее. Останутся только мои показания. А девочка промолчит. Я один за все отвечу. Сам.

– Хочешь все на себя взять? – спросил Мамонтов.

– Плохо слушал меня на семинаре, парень. В критической ситуации, когда обстоятельства против, охрана погибает, защищая клиента, – произнес Дроздов. – Главное правило работы. Я волосу не дам упасть с ее головы, поняли? С нами со всеми – со мной, с Саввой и с другими, такими как мы, давно уже покончено. Кто этого еще не понял из нас, тот поймет в ближайшие три-четыре года. Мы – уже ничто. Балласт. А она… она должна жить. И жить счастливо. Так, как она хочет – в достатке, в комфорте до конца своих дней.

– Гала только что на наших глазах отказалась от вас! – воскликнула Катя. – Предала вас! Из трусости! Из подлости предала! Вы собой готовы пожертвовать, вы убили человека ради нее – своего друга, своего работодателя, а она бросила вас! Она никогда, никогда вас не любила!

– Савва сам бы собой пожертвовал, коснись это Макара. А я пожертвовал им ради нее. Выбор был невелик – либо она, либо он. Если бы в клинике сделали анализы и нашли следы яда, Савва все понял бы. Он же был умный человек, опытный, столько работал в госструктурах. Он бы все понял сразу. И он бы никогда не подумал, что это Макар сделал или Меланья, – Дроздов печально усмехнулся. – Он бы никогда не подумал на меня. Не подумал бы на Ларису. Остальные не в счет. Он бы сразу связал все нитки: оставалась только она – Гала. Он бы уничтожил ее. Не простил бы ей. После того как его предали самого, он все мог простить, только не предательство близкого, любимого человека. Он не просто бы все у нее отобрал, он бы ее убил… я знал его лучше других. Мне пришлось сделать свой выбор. Поверьте, это было непросто. Но я отвечу.

Повисла горестная пауза.

– А что до нее… – вздохнув, произнес наконец Дроздов. – Я от нее все приму. Даже это. Трусость. Безразличие. Она молодая. У нее вся жизнь впереди. А я… если я люблю – какое тебе дело?

По тому, как он это произнес, Катя поняла, что пощады им не будет. Но она все же попыталась достучаться – напоследок.

– Вы возьмете все на себя, вы пожертвуете собой. Но и без вашей жертвы она и так отделалась бы сравнительно легко – потому что главной фигуранткой на суде будет Меланья! Не ухудшайте ситуации, не трогайте нас! Это же дело об отравлении. Нужны либо железные доказательства, либо признание, а она…

– На суде? – Дроздов словно бы задумался. – Я лично против вас ничего не имею. Вы оба мне даже симпатичны. Но есть железное правило – охрана зачищает все до конца. Я не могу позволить вам жить и что-то болтать. Даже если вы промолчите сейчас в полиции и не расскажете Макару о ней, потом, в будущем, может возникнуть соблазн шантажировать ее. Допустить этого я не могу. А суд? Вы хотите суда надо мной? Может, и наручники на меня сейчас наденете?

Он протянул руки вперед. И Катя шагнула к нему. Но в этот миг Мамонтов оказался впереди нее, заслоняя собой от Дроздова.

Все дальнейшее заняло минуты две – не больше. Это только в боевиках ведут сражения по полчаса, вышибая друг другом окна и двери. А здесь все были профи. И знали, как убивать быстро.

Они сошлись почти вплотную в кумитэ-спарринге. Дроздов нанес Мамонтову два молниеносных удара кулаками в грудь, и тот заблокировал их, но пропустил самый страшный, неожиданный удар – Дроздов в прыжке повернулся вокруг своей оси и ударил – коротко и страшно Мамонтова ногой в печень. Мамонтов сшиб плечом Катю с ног. Отлетел к стене. Катя упала, ударившись об тренажер спиной и затылком.

Один его удар, и мы как кегли… повалились как кегли…

Она беспомощно всплескивала руками, пытаясь за что-то уцепиться и встать, хватала ртом воздух. Из глаз летели искры…

Мамонтов, держась за бок, поднялся на ноги.

– Ты воин, будешь сражаться, – сказал Циклоп. – Только все это напрасно. Лишние мучения тебе. Не сопротивлялись бы, убил бы быстро. И постарался б без боли.

Мамонтов бросился на него. Удар – ребром ладони в горло – Дроздов парировал его и ударил в горло Мамонтова сам – снова два молниеносных удара ребром ладони и локтем. Тот заблокировал. И через секунду получил еще один страшный удар – на этот раз в солнечное сплетение. Он подставил руку для блокировки. Но удар Дроздова был такой силы, что кость хрустнула – Катя с содроганием слышала этот хруст.

Когда ломают кости… когда убивают…

Левая рука Мамонтова повисла как плеть. От дикой боли он не смог сгруппироваться. Он открылся противнику, и тот моментально воспользовался этой оплошностью

В прыжке подбросил себя высоко в воздух как пружиной – могучее тело, словно снаряд – высокий боковой удар в прыжке с полного разворота – стопой в область виска. Смертельный…

Уширо Маваши Гери…

Он бы раздробил Мамонтову висок ногой, а может, снес бы ему голову с плеч, но внезапно…

Лицо Дроздова исказила судорога. Его тело в прыжке как-то неестественно дернулось – нога согнулась. Удара не последовало. Его смертоносный кульбит с разворотом вокруг своей оси оборвался.

Со всего размаха он грохнулся на спину! Попытался сразу перевернуться и встать, но у него ничего не вышло. Повернулась лишь верхняя часть его туловища, а ноги, бедра так и остались в прежнем положении.

Словно сломанный пополам, он попытался снова перевернуться и встать. Уперся руками в пол, оттолкнулся с силой и…

Его ноги…

Мамонтов застыл на месте. Катя кое-как поднялась, цепляясь за тренажер. Она ничего не могла понять.

Выпрямленные длинные ноги Дроздова, тренированные ноги каратиста были словно стволы мертвых деревьев. Его лицо – бело как мел. От боли? Он глянул на них. Черная повязка сдвинулась. Вместо глаза – темный провал. Растерянность… боль… удивление… ужас…

– Что? Что случилось? – хрипло спросила Катя, все еще не веря, что они с Мамонтовым спаслись.

– Не знаю, – Мамонтов к распростертому на полу Дроздову не приближался.

Дроздов приподнялся на руках. Нижняя половина туловища и ноги остались неподвижными. Он стиснул зубы и…

– Иван Аркадьевич! – Катя бросилась к нему. – Что с вами?!

– Осторожнее, он тебя одним ударом… рукой… не подходи к нему! – крикнул Мамонтов.

Но Катя не послушалась дельного совета. Она была уже возле Дроздова – заглядывала ему в лицо.

– Что? Что с вами?

– Ноги… я их не чувствую… совсем… спина…

– Он же себе позвоночник опять сломал! – Мамонтов подошел к Дроздову.

Тот смотрел на них – снизу вверх. Беспомощный. Раздавленный. Наполовину обездвиженный.

– Надо срочно в больницу, – Катя опустилась рядом с ним на колени. – Встать сами не можете? Нет? А если на мое плечо опереться?

Он оторвал одну руку от пола и положил ей на плечо. Тяжела десница… Еще минуту назад эта рука несла гибель, а сейчас…

Катя старалась об этом не думать. Но и забыть нельзя. Разве такое забудешь?

– Мы отвезем вас в больницу, – повторила она. – Мы… Клавдий, сделайте же что-нибудь!

А Мамонтов сам стоял перед ней со сломанной рукой. И тоже весь белый от боли.

– Сядете за руль вы, – сказал он. – Подгоните машину к дверям.

Он ногой вышиб многострадальную стеклянную дверь спортзала, расчищая путь на улицу.

Катя выбежала и… увидела Галу. Та стояла возле клумбы. Ждала. Она ждала, когда Циклоп покончит с ними!

– Иди сюда, мерзавка! – загремел Мамонтов за Катиным плечом. – Поможешь нам поднять его и положить в машину. Он себе спину сломал!

Гала не двинулась с места. Ее лицо…

Но некогда было все это сейчас оценивать, вынося свой вердикт. Катя ринулась к внедорожнику Мамонтова. Села за руль, подъехала почти вплотную к дверям спортзала, чуть не врезалась в них с перепугу!

– Помоги нам его вынести! – крикнула она Гале.

Но та застыла как соляной столб в пустыне.

Вдвоем они пытались его поднять. Мамонтов одной правой рукой, Катя двумя – да что толку?

При травмах позвоночника надо перемещать травмированного на чем-то твердом – это правило, не ворочать, не тормошить. Но у них не было ничего под рукой. И он сам старался подняться. Катя чувствовала – еще минута, и она надорвется. Килограммов девяносто было в Дроздове – не меньше.

И все же они кое-как вытащили его. Положили на заднее сиденье. Мамонтов забрал у него «кольт»-травматик.

У Дроздова был болевой шок. Он так закусил губу, что по подбородку его текла кровь. Но он не издал ни стона, ни крика.

– Сядь с ним, положи его голову себе на колени, будь с ним сейчас, ты ему нужна, – Катя в последний раз обратилась к Гале. – Он же ради тебя все это. Даже убийство… даже смерть… Что же ты, Гала?!

Гала медленно подошла к машине. Смотрела на Дроздова – искалеченного, беспомощного. Тот глянул на нее и опустил взор. Ничего не попросил. Ничего ей не сказал.

Она повернулась к нему спиной. Зашагала прочь.

Клавдий Мамонтов догнал ее. Со всего размаха отвесил пощечину – как выстрел.

– Дерьмо, – прошипел и повторил громко по-французски: – MERDE!!

Глава 50

«Капли… Право, чудно, как действуют они…»

10 февраля 1861 г. 7 часов

Пожарный сарай



«Ингерманландского корнета» сотрясал дикий кашель, который лишь усилился во время, что они провели с ним в Пожарном сарае, куда добрели по снегу. Пока ждали поднятого с постели коллежского секретаря из Присутственного места, чтобы тот официально задокументировал допрос, пока допрашивали, задавали вопросы. Пока солдаты пожарной команды переносили тело конюха Кузьмы в мертвецкую, пока Пушкин-младший осматривал его там. Пока корнета… ее, Аликс, обыскивали солдаты.

Оружия при ней не нашли. Нож откопали при свете фонарей в сугробе, где она его бросила. За обшлагом рукава доломана обнаружили маленькую бутылочку темного стекла.

– Это мое лекарство, микстура от кашля, – пояснила Аликс хрипло.

Пушкин-младший вернул ей микстуру. Она вытащила пробку и отпила пару глотков. Аликс сотряс новый приступ кашля. Ее била дрожь, она совсем замерзла в своем гусарском мундире. Клавдий Мамонтов видел – она больна. На щеках ее пятна румянца, на лице засохшая кровь. У девушки явно жар. Он снял с себя шубу и набросил ей на плечи.

– Спасибо, – Аликс благодарно глянула на него.

– Я сожалею.

– О чем?

– Что все так случилось. Мы подозревали вас. Но я старался гнать эти мысли прочь. Я думал, это Дроздовский.

– Как он, наш дуэлянт? – Аликс выпрямилась. – Кстати, как его рука?

Усмешка появилась на ее разбитых губах, и она снова лихим мальчишеским жестом хлебнула из бутылочки микстуру. Пушкин-младший смотрел на нее, и вдруг…

– Так это тоже были вы?!

Клавдий Мамонтов сначала ничего не понял – о чем он? Что с ним? Отчего у него такое лицо сейчас?

– Дуэль! Так это были вы? – снова воскликнул Пушкин-младший, словно его осенило свыше. Он смотрел на Аликс так, словно видел ее впервые. – Тот незнакомец, которого мы… Но как же это… это невозможно! Это не по правилам. Как вы решились? Как осмелились?!

– Мсье Дроздовский недалекого ума, – ответила Аликс презрительно. – И он был ослеплен ею… но и он в конце концов начал прозревать. Когда мы репетировали ту пьесу про циклопа и нимфу в Москве. Я видела – он наблюдает за Макаром. Если бы он только догадался, что Макар и Меланья – любовники, он бы застрелил его. Просто застрелил бы, и все – как раба, как дворового холопа. Я решила, что такому не бывать, я хотела спасти его и отвлечь Дроздовского – пусть думает, что у Меланьи другой поклонник, который готов стреляться из-за нее на дуэли.

– Значит, вот когда вы стали гусарским корнетом, но вы же сказали…

– Не корнетом, лицеистом Пажеского корпуса, маленьким хлыщом с моноклем, – Аликс снова усмехнулась. – Я переоделась в мужское платье, благо у актеров можно кое-что приличное найти в гардеробе. Изменила с помощью грима внешность. Стричь волосы не потребовалось тогда. Я убрала их под цилиндр. Я грассировала, когда говорила, я кривлялась. Встретила поручика Дроздовского вечером у офицерского клуба. Он меня не узнал, хотя мы часто встречались у Меланьи. Я его оскорбила, унизила его мужское достоинство. Сказала, чтобы он не смел на Меланью даже смотреть. Хоть все это и было без свидетелей, он сразу потребовал от меня сатисфакции. Сказал, что я мальчишка, щенок, и он убьет меня. Мы стрелялись в ту же ночь на Яузе. У меня не было ни секунданта, ни пистолетов дуэльных. Я сказала, что в Москве у меня нет знакомых. А пистолетам Дроздовского я вполне доверяю, полагаюсь на его порядочность. Мы стрелялись на шести шагах.

Клавдий Мамонтов смотрел в ее опаленное жаром простуды, распухшее от побоев лицо. Она снова глотнула из бутылочки микстуру, запивая свой страшный кашель.

– Он прострелил мне цилиндр. К счастью, тот не свалился с моей головы. А я попала ему в руку. У нас оставалось еще по выстрелу. И, возможно, я даже убила бы его… как знать, но этот дурак вдруг рухнул в снег – от боли он потерял сознание и упал в обморок. Настоящий обморок, не тот, что я показала вам в прошлый наш раз.

– Поручик Дроздовский в обморок? – воскликнул Пушкин-младший. – Неудивительно, что он не распространяется о своем противнике и о той дуэли! Но постойте, его же чуть не разжаловали… его перевели из гвардии в захудалый армейский Ахтырский полк.

– Это потому что я написала тайный анонимный донос жандармам. О том, что такого числа состоялась дуэль – они же запрещены сейчас – на Яузе между Дроздовским и… великим князем Николаем Николаевичем. Он как раз был в Москве в то время, я в газетах читала об этом. Дроздовский воевал вместе с ним под Инкерманом в Крыму – он сам нам рассказывал об этом.

– Это невероятно!

– Я написала донос жандармам, что это была дуэль без чинов и званий ради женщины, – повторила Аликс и осушила свою бутылку с микстурой до дна, бросила ее на пол Пожарного сарая. – Конечно, кто из подлых жандармов осмелится расспрашивать героя войны, великого князя, младшего брата государя? А у поручика Дроздовского – рана. Доказательство налицо. Поэтому его выслали из Москвы. Что мне было и надо: удалить его от Макара. Дело не стали придавать огласке. Но поручик такой настойчивый, он отправился за ней сюда, в эту глушь. Он ведь тоже сходил с ума от любви. Я не удивилась, я понимала его как никто, – она поднесла руку к горлу и расстегнула тугой воротник расшитого доломана.

– Меня вы удивляете, Аликс, – тихо произнес Пушкин-младший, который не сводил с Аликс своего взора. – Я, наверное, буду думать о вас весь остаток моей жизни, потому что такая женщина, как вы… Ах, если бы силу вашего духа и вашу отвагу, храбрость направить на что-то другое, кроме ненависти и крови…

– Вы удивитесь скоро еще больше, Александр.

– А шкатулка с драгоценностями? – спросил Клавдий Мамонтов. – Кто же ее все-таки украл? Мертвый конюх?

– Я, – Аликс встала с лавки, на которой сидела, положила руку себе на горло, словно кашель мешал ей дышать. Но она сейчас не кашляла. – Я взяла ее в номере, когда… ну уже после… после всего. Подумала, что если придется бежать, скрываться, то бриллианты и жемчуг пригодятся. Я ее спрятала надежно и не скажу вам где. Все это доказывает, что я действовала хладнокровно, расчетливо и не была ни в исступлении ума, ни в нервном расстройстве, коими у нас любят в судах объяснять и оправдывать преступления по…

Она вдруг тихо осела на пол.

– Снова в обморок упала! – Пушкин-младший бросился к ней.

Ее губы шевелились. Глаза были закрыты, ресницы трепетали.

– По страссссти, – прошептала она. – Ах, господа, право, это такое… merde…

– Аликс! – Пушкин-младший подхватил ее на руки с мерзлого пола.

Но ее рука безвольно повисла, голова запрокинулась назад. Он схватил ее за запястье, проверяя пульс, и…

Мамонтов поднял бутылочку от микстуры, понюхал.

– Лауданум. Это не микстура, это настойка опия, Саша… Она мертва. Отравилась лауданумом на наших глазах.

Они стояли над ней. Затем Пушкин-младший снял с себя накидку и укрыл это бедное истерзанное страстями тело, опустил его на пол.

В Пожарный сарай вошли солдаты и с ними обсыпанный снегом фельдъегерь в мундире.

– Его сиятельство граф фон Крейнц, господин полицмейстер с жандармами только что прибыли, – доложил фельдъегерь. – Они в Присутствии, просят вас, господин мировой посредник, сей же час пожаловать с докладом о событиях, здесь происшедших!

Они последовали за ним через городскую площадь к Присутственным местам. Костры на площади уже погасли. Серый зимний рассвет брезжил в подслеповатых окнах городка. Возле постоялого двора стояли сани и возок: крепостная труппа, осиротевшая без своей хозяйки, суетливо грузила в них весь свой актерский скарб. Старые комедианты возвращались в Москву, чтобы там ждать решения своей судьбы.

Клавдий Мамонтов, глядя на них, вдруг подумал, что пьеса о циклопе Полифеме и нимфе Галатее закончилась. И уже не будет никогда сыграна впредь.