Я внимательно наблюдал за Биллом. Он прекратил растягивать шею и принялся водить пальцем по лужице пролитого пива. Широкое, осунувшееся до костей лицо. Лоб в швах-морщинах облепляли редеющие черные завитки волос. Билл выглядел внушительно и солидно. У некоторых (у меня особенно) преобладает аморфность плоти, придающая им временный, незаконченный вид, словно их сущность так и не вызрела. В Билле, напротив, была определенность и неповторимость, как если бы его личность дошла в своем развитии до конечной точки.
— Как дела с работой?
Билл тяжело вздохнул:
— С работой хорошо. Только никто не хочет покупать ее плоды.
— Ясно.
Билл немного ожил, начал излагать историю своей жизни, помогая себе руками, способными запросто задушить тигра, но поначалу не отрывая взгляда от стола.
– Да! Дайте два!
— Сью говорила, и, наверное, она права, что продавать их надо в больших местах, в Лондоне, и я пытался. В прошлом году, когда мы встретились, я как раз ездил на мебельную ярмарку. Если честно, сплошное унижение. Люди ходят, смотрят — сначала на твою работу, потом на тебя — и думают: «И этот доходяга туда же лезет», потом идут дальше. Я никак не возьму в толк., я ведь верю в свой труд, но на ярмарке я себя чувствовал как на паперти — понимаешь? — словно люди останавливались перед моей экспозицией только из жалости, чтобы сделать мне приятное. Я помню их снисходительные улыбочки, взгляды поверх головы. Унижение одно, я тебе говорю.
— Продал что-нибудь?
И во-вторых – как я уже делала в самом начале, – я буду снова писать о том, почему я люблю эту музыку. Объяснять, почему ты что-то любишь, это самая важная работа на свете.
— Дикость какая-то. Я заплатил сто пятьдесят пять фунтов, чтобы арендовать выставочное место на два дня, почти семьдесят заплатил за аренду фургона, а сам уехал после обеда в первый же день, сам все погрузил и уехал. Не выдержал. Я знаю, что неправильно сделал, но не мог иначе. Душевный покой важнее.
На следующий день после того, как едва не лишилась руки, я лежу у себя под кроватью – рука все еще забинтована – и размышляю: «Мне придется опять умереть». И мне снова радостно от этой мысли.
— А что за вещи ты делаешь?
Я прошлась по списку всего, кем я стала, и разобрала его на две «кучки», так же, как разбираю кассеты и диски, которые мне присылают на рецензирование. Что оставить себе, а что выбросить в мусор.
Билл впервые посмотрел на меня прямо.
— Правильно. Ведь ты не видел моих работ, верно? Я покажу. Кстати, почему бы прямо сейчас не съездить? Мастерская недалеко.
ОСТАВИТЬ СЕБЕ:
— Конечно.
Цилиндр
Мы оставили недопитое пиво и вышли на раскисшую от дождя «стоянку». Мастерская находилась в двух-трех милях по разбитой дороге. Рифленая железная крыша гремела под дождем, словно по ней колотили футбольные мячи. Билл открыл тяжелый висячий замок и толкнул дверь плечом.
Сигареты
— Тут у меня как бы демонстрационный зал.
Томас Элиот
Он потянул цепочку за дверью, зажглись три тусклые лампочки без абажуров. Мебель была накрыта драными простынями. Билл обошел сарай, с азартом срывая простыни. О мебели мне неизвестно ничего, кроме основных функций — на стульях сидят, за столами едят, вещи, которые хочется убрать с глаз долой, кладут в какие-нибудь выдвижные ящики. Либо по причине полного невежества, либо благодаря ему работы Билла произвели на меня сильнейшее впечатление, граничащее с благоговением.
Долли Уайльд
Журналистика. Безусловно
— Я в основном комбинирую дерево и металл. Вот хороший пример моей работы.
Подводка для глаз
Билл присел на корточки, поглаживая изогнутый металлический подлокотник одного из шести обеденных кресел. Я не берусь описывать его мебель, но мне она показалась классной. У меня в голове не укладывалось, что человек способен сделать своими руками что-либо столь прекрасное. Непонятно, почему общество не превозносит его до небес как гения. Почему футболисты получают по сорок штук в неделю — понятно, хороших футболистов мало. В стране наберется от силы пять сотен мастеров играть в футбол, который теперь нравится каждому идиоту. Зато юристами, бухгалтерами и маркетологами работают сотни тысяч человек, и любого можно заменить хоть сейчас. И ведь даже самые низкооплачиваемые среди этих жополизов, привыкших работать от свистка до свистка, зарабатывают раза в три больше Билла. Да что там, из меня самого мог бы получиться юрист или рекламщик, но никогда в жизни мне бы не сделать такую красоту. Меня слегка встревожили собственные социалистические мысли, и я попытался трезво проанализировать положение Билла. Похоже, бедолага родился с никому не нужным талантом. Возможно, ему следует переквалифицироваться в консультанты по дизайну и клепать фирменные подставки для ручек.
Спиртные напитки
Ботинки «мартенсы»
Билл подошел к столу с деревянной, вроде как из дуба, крышкой и элегантными, вроде как из цинка, ножками (ну не силен я в описаниях, предупреждал ведь).
Ларкин
— Видишь ли, Фрэнк, я считаю, что это — хорошая работа. Я регулярно просматриваю каталоги лондонских магазинов и думаю, что мои вещи не хуже. Но если продавать их здесь, дадут пару сотен, не больше, в Лондоне могут заплатить несколько тысяч.
Слушать «Pixies» и представлять, что я – Ким Дил
— Я мало понимаю в мебели, но твоя, мне кажется, просто блеск.
Заниматься сексом со всеми, с кем только получится
— Если действительно понравилась, могу сделать скидку.
Не спать до рассвета
Стол был бесподобен. Он был непохож ни на какие другие столы, которые я видел раньше, однако не настолько причудлив, чтобы прятать его от друзей. Не скучный, но и не стремный. Дальше этого мои эстетические стандарты не шли.
Приключения (см. также: Заниматься сексом со всеми, с кем только получится)
— Сколько стоит?
Лондон
— Стол? Шестьсот.
ВЫБРОСИТЬ В МУСОР:
— Ой, Билл, я не знаю…
Цинизм
— Пятьсот пятьдесят?
Дурные спиды
— Ну…
Стоять у бара, подальше от сцены
— Почему не купить? Если действительно нравится?
Общаться с теми, с кем мне неуютно
— Билл, я тебе должен кое-что рассказать.
Резать себя – мир все равно будет бросаться на тебя с ножом, и не раз. Не надо ему помогать
Билл запер мастерскую, и мы вернулись домой.
MD 20/20
По дороге я кратко ввел его в курс дела, опуская подробности, в которые и самому не хотелось верить. Он молча слушал. Рассказав свою историю человеку, который не был знаком ни с кем из действующих в ней лиц, я почувствовал настоящее облегчение. Мне даже удалось кое-что приукрасить в свою пользу. Вечер в доме родителей Тома расцветился праведным гневом, Гамлет и Гретхен задвинули в тень Фауста, поливающего грязью Папу Римского, который как театральный прообраз больше подходил к случаю.
Спать с мужчинами, предварительно не спросив – у себя, – действительно ли мне этого хочется
Билл не проявлял особого участия, но и не пытался использовать материалы дела в интересах обвинения. Когда мы подошли к двери его дома, он сжал мое плечо:
Любой пенис длиннее восьми дюймов
— Если тебе нужна смена обстановки, можешь оставаться у меня, сколько захочешь.
Слушать советы о сексе от незнакомых мужчин на вечеринках
Не успел он закончить фразу, как я почувствовал себя виноватым. Ведь именно на этот результат я и рассчитывал, жалуясь на непутево проведенное Рождество. Я не оставил Биллу никакого выбора. Надо будет отблагодарить его, как только смогу.
Говорить «нет». Я всегда буду говорить «да». Бог свидетель, я никогда больше не буду «сердитой стервью»
Во время ужина на душной кухне я вспомнил, что Билл в письме говорил о троих детях, но пока я видел только двух — проказницу Дебби и барабанщика Бена. Когда мы вернулись, Сью заперла детей в гостиной с телевизором, и меня так и не представили их младшему сыну Мюррею. Флэш, вздрагивая, дремал у плиты.
— Надеюсь, тебе нравится баранина, мы берем мясо у соседа-фермера, баранину мало кто ест в наши дни, но я на ней выросла, и Билл тоже ее любит по воскресеньям, правда, Билл? Кстати, вспомнила: завтра надо будет съездить в магазин, у нас припасы кончаются, и в школе надо с утра быть, Джон готовится к проверке, детей рано придется поднимать, я оставлю их в библиотеке, путь Джоанна заберет Мюррея прямо оттуда, да, правильно, подвезите меня в восемь, если можно, я уверена, что Фрэнк найдет чем заняться…
После нового возрождения под кроватью у меня состоялось три весьма содержательных разговора. Первый разговор – с мамой.
Билл вновь погрузился в угрюмую задумчивость. Он отправлял еду в рот, не отрывая взгляда от тарелки. Сью с лихвой заполняла все паузы в разговоре. Она поведала, что работает секретаршей в местной начальной школе, и немедленно оседлала, как показали несколько следующих недель, свою главную тему:
Ощущение было такое, как будто мы с ней не виделись тысячу лет, и вот мы сидим в саду – я держу близнецов на коленях, а мама сидит в десяти футах от нас и курит, старательно выдыхая дым в сторону от малышей. Дэвида и Даниэля.
— Нам было бы намного легче, будь у нас вторая машина, Билл мог бы приезжать и уезжать, когда ему захочется, я бы могла отвозить Мюррея в Олдеберг, разобравшись с Беном и Дебби. Я говорила с Джоном, он разрешил, я могла бы оставаться подольше, если надо что-нибудь закончить, компенсируя потерянное время, и не приходилось бы злоупотреблять добротой Джоанны. Хотя она не возражает…
– Даниэль – сокращенно от «Да ну его», – как пояснила мама, вернувшись домой со свидетельствами о рождении.
— Сью, мы на эту тему, кажется, уже говорили.
– Антидепрессанты – великая вещь, Джоанна, – говорит она, наблюдая, как Дэвид слезает с моих коленей и идет играть с улиточной фермой.
— Но когда мне нужно вернуться домой пораньше, сразу вспоминается, разве не так? Потому что неудобно…
Мы возродили улиточную ферму. На прошлых выходных у нас были улиточные бега, продолжавшиеся три часа. Люпену приходилось постоянно передвигать Крисси Хайнд, которая все норовила ползти в противоположную сторону – подальше от всех остальных. Она явная единоличница.
— Не так уж неудобно.
– Если у тебя случайно родятся внезапные близнецы и тебе захочется броситься под автобус, я настоятельно рекомендую антидепрессанты, – продолжает мама.
— Да. Но и не идеально, иногда кажется, что за пару сотен фунтов мы могли бы…
Я серьезно киваю:
— Сью. Хватит уже.
– Хорошо, я запомню.
Она неохотно замолчала. Я с трудом составлял картину из обрывков. Почему Мюррей не может ходить в ту же школу? Я уловил, что с этим вопросом связаны какие-то затруднения, о которых они могли говорить только окольными путями, и не стал допытываться.
Я снимаю Даниэля с колен – пусть поиграет с Дэвидом, – подхожу и сажусь рядом с мамой.
Сью набралась храбрости:
– А мне сигаретку? – говорю я, протянув руку.
— Видишь ли, Фрэнк, у нас раньше была вторая машина, старенькая «аллегро», я на ней ездила, но в прошлом году ее пришлось продать, у нас было туго с деньгами, и если честно, эта свистопляска так и не закончилась, ну как жить здесь с одной машиной, никуда пешком не дойдешь, автобусы в Хай-Элдер не ходят, да и с какой стати, если они ходили бы, мы бы были единственными пассажирами, да и Мюррея каждый день в Олдеберг невозможно возить, ведь правда? Когда Билл по выходным уезжает на рынок, я здесь с ними одна как на острове…
Билл покачал головой:
— Думаю, Фрэнку это все неинтересно.
– Нет, – говорит она. – Я твоя мать. Я за тебя отвечаю. Я тебя родила. Я не стану своими руками давать тебе то, что тебя убивает.
Я чувствовал растущую неловкость. Сью, казалось, хотела назначить меня третейским судьей, роль которого я вовсе не собирался на себя брать. Людей нельзя травить сказаниями об исчезнувшей «аллегро», уж больно они грустные. Сколько они могли выручить за машину? Восемьдесят фунтов? Это ж насколько «туго» должно быть с финансами? Я представил себе, как ужасно быть бедным, и не просто бедным, а с тремя детьми, да еще с талантищем, не имеющим экономической ценности. Удивительно, как Билл только не воет волком от горя и злости?
Я достаю пачку у нее из сумки, беру сигарету, закуриваю. Мама кивает. Так нормально, так можно.
После острой баранины с запашком мертвого дикого животного Сью отпря вилась укладывать детей.
– Я нашла квартиру. В Лондоне, – говорю я, выдохнув дым. – Можно будет вселиться уже в конце месяца. Буду платить из своих сбережений.
— Извини, Билл, что я тебе сразу все не рассказал.
Я кладу руку ей на плечо.
— А что бы ты мог сказать?
– Хорошо, когда есть сбережения. Ты правильно сделала, что настояла. Спасибо.
Билл посмотрел на меня глазами в красноватых прожилках и развел руками в знак прощения.
Мама смотрит на кончик своей сигареты.
— В шахматы?
– Ты действительно хочешь уехать?
— Давай.
– Да. Так получится даже дешевле, если учесть, сколько денег я трачу на дорогу до Лондона и обратно. И мне давно хочется жить одной. У меня будет свой собственный туалет!
Билл выложил на стол массивную доску и фигуры.
– На самом деле это не так уж и здорово.
— Сам сделал.
– Что? Иметь собственный туалет?
Стильные, но простые фигурки вокруг основания были украшены полосками цинка, поля на доске были сделаны из двух сортов матового металла.
– Да. Ты замучаешься оттирать известковый налет. Есть специальные таблетки, чтобы класть в бачок, – но вода становится синей, и собака может отравиться, если будет пить из унитаза. Ты забираешь собаку с собой?
— Как., красиво.
– Конечно!
Биллу, видимо, надоел мой ограниченный словарный запас.
– Хорошо. Значит, я буду опять пользоваться таблетками. Мне меньше работы. Ура.
— А я думаю — говно говном.
Я вижу, что мама плачет. Я ее обнимаю.
По части шахмат я не силен. Сделаю три хода — и уже хочется предложить ничью. Меня бы совершенно устроил договор, по которому ни одна из сторон не теряет лицо. Мой ранний стиль игры, взявший на вооружение лихую тактику Каспарова — он как-то раз сказал: «Ну, как ходят фигуры, я немного знаю», — позволял побеждать Мэри, но не спасал от людей, которые во время игры не ели финики, не делали себе маникюр и не звонили бабушке.
– Я буду вас навещать часто-часто.
Билл играл медленно, но, как мне показалось, умело. Несмотря на кошмарные вопли наверху, где Сью пыталась загнать детей в постель, он не отвлекался от доски и, сделав ход, всякий раз докучливо утвердительно хмыкал. За полчаса он побил меня четыре раза. Сью, наведя наверху подобие порядка, вернулась на кухню и смотрела на нас из дверей. Билл не отрывался от доски. Мы начали пятую партию.
– Только предупреждай заранее. Я поставлю курицу в духовку. Маленького цыпленка.
— Ой, извините, не хотела вам мешать.
Я обнимаю ее еще крепче.
Несколько минут она напевала что-то бессвязное в другой части дома. Затем принялась греметь чем-то в шкафу в прихожей. Билл нахмурился и чуть повернул голову, но ничего не сказал.
– Ты всегда будешь моей малышкой, – говорит она очень тихо.
— Ладно, мальчики, пожалуй, я тоже пойду, — прочирикала она из прихожей.
– Твоей крупной, черной, депрессивной малышкой?
После минутного молчания — мы продолжали играть — на лестнице раздались грузные шаги Сью.
– Моей крупной, черной, депрессивной малышкой.
– Теперь, когда я уезжаю, ты уже можешь сказать, как сильно ты мной гордишься и что я самая лучшая, – говорю я, легонько толкая ее плечом.
– Я горжусь вами всеми! – с жаром говорит мама.
Деньги
– Да, разумеется. Меня всегда восхищало, что ты относишься к нам ко всем одинаково, независимо от наших способностей. – Пауза. – Но я все равно лучшая, да? Ты мной гордишься?
Я договорился с Биллом, что буду платить ему за постой по 40 фунтов в неделю. У меня появилась норка, из которой меня не так-то просто было выгнать. Деньги для Билла значили слишком много. Чем больше он посвящал меня в свои финансовые дела, тем больше я понимал, какой я счастливчик Вот пример. Билл не только ничего не мог продать, но еще и попал в ловушку обесценившейся недвижимости. Коттедж он приобрел в конце восьмидесятых, когда яппи первой волны вздули цены, покупая себе загородные дома про запас Потом они расползлись по своим виллам, и в начале девяностых коттедж потерял треть стоимости. Вдобавок Билл умудрился получить ссуду с нулевым депозитом, после чего трындец наступил полностью и окончательно.
– Я точно так же гордилась Дэвидом, когда он научился ходить на горшок, – говорит она.
Если Биллу удавалось продать хоть одну мебелюгу в месяц и выручить четыреста фунтов, это считалось удачей. Деньги уходили на покупку древесины, металла, инструментов, обслуживание машины, остатки выплачивались в счет погашения ссуды. Недостающие деньги вносила Сью. Еду для всей семьи они покупали на детское пособие.
– Да… теоретически. Но работать в журнале национального масштаба, когда тебе всего семнадцать, это намного лучше. Это уже настоящее, значимое достижение.
Если между ними случался разговор, то лишь о деньгах. Тема денег постоянно подбрасывала головоломки, ужом пролезала в мозги и свивалась там кольцами. Каждые несколько дней деньги решительно отодвигали в сторону все остальные темы: то близился день рождения кого-нибудь из детей, то Бен разбил окно в гостиной, то Дебби требовалось платье для школы. Для Тома и Люси деньги были пушистым шарфиком, в который они кутали свои носы, для Билла и Сью — куском брезента, которым они латали прорехи в своем бытие. Временные меры приносили больше вреда, чем пользы, не оправдывая связанных с ними надежд.
– Просто ты никогда не приучала ребенка к горшку, да, Джоанна? Как будто ты мальчик, подбирающий мячики на Уимблдонском турнире, только ты подбираешь не мячики, а говно. И так продолжается несколько месяцев. И на тебя все орут.
Мы сидим, курим.
Помимо денег и второй машины мысли Сью ежедневно занимал Мюррей. Когда ему было два года, у него обнаружили отклонения от нормы. Выглядел он очень странно: худенькое тельце и огромная голова со светлыми, почти белыми волосиками. И Билл, и Сью тоже были худые, но жилистые и смуглые как цыгане. Их сын с виду был само спокойствие, редко открывал рот, но, по словам Билла, временами впадал в состояние бесконтрольной ярости и печали, и припадки длились часами. Из-за непредсказуемого поведения его каждый день приходилось возить в спецшколу в Олдеберг. Им говорили, что в один прекрасный день Мюррей может вернуться к нормальному состоянию, но может остаться таким и на всю жизнь — никому не дано этого знать.
– У меня есть запасные кастрюли и сковородки, возьмешь их с собой. И где-то в кладовке был лишний набор столовых приборов. И можешь взять одного Будду, – говорит мама, вдруг разволновавшись. – Любого, который нравится, только не самого большого. Они приносят удачу. И я дам тебе ловца снов.
– Спасибо, мам. Не хотелось бы, чтобы мои сны… бродили по всей квартире. Лучше их отлавливать сразу.
Меня поразило, с какой благодушной миной Билл рассказывал мне о Мюррее, это в его-то материальном положении. Понаблюдав за ними с неделю, я понял, что они приняли Мюррея как данность и не травили себе душу. Выбора все равно не было. С Мюрреем Бил обращался терпеливо и даже внимательно, зато к остальным детям относился с почти полным безразличием. Семейство возвращалось домой около пяти на «транзите» Билла всем скопом, даже с Флэшем, который днем околачивался у мастерской. Каждый вечер Сью пережевывала то, что о Мюррее говорили в школе: как у него прошел день — хорошо или плохо, насколько он продвинулся в чтении, сколько раз рвался перекусить шнуры питания и так далее. Билл даже не пытался слушать. Я обычно сидел на кухне, он заходил, наливал себе молока и садился читать газету под трескотню Сью. Мне не привыкать к отцам, занятым только своими делами, но даже мне поведение Билла казалось беспардонным. Сью непрерывно сообщала мужу новости и о других детях: что говорят учителя в школе, с кем они дружат и тому подобные вещи. Билл никак не реагировал. Проговорив с час, Сью выдыхалась и принималась за ужин.
Она глубоко затягивается сигаретой.
Странно, но дети, похоже, ненавидели ее за болтливость. Пока мать без умолку вещала, Бен не отходил от отца и лишь изредка прерывал материнскую трескотню возражением или оскорблением: «Нет, мам, не ври», «Господи, мам, ты такая спазма», «Не трожь меня, серятина».
– Мам, вы тут справитесь без моих денег? Вам нужны деньги, которые я вам даю? У вас все будет нормально?
Меня это начало раздражать. Однажды, помню, я хныкал перед Мэри о том, что у меня не было настоящей семьи, и она заметила: «Расти в семье — не сахар» (я тогда подумал, что она заимствовала фразу у какой-нибудь американской писательницы-однодневки), но теперь я наблюдал реальную семью, и меня чуть не тошнило. Разумеется, я помалкивал, меня их дела не касались.
Мама долго молчит, а потом говорит:
– Ты действительно хочешь уехать?
Чердак был забит старыми папками с тесемками. В письме Билл говорил, что чердак служит ему кабинетом. Билл еще в школе все время что-то писал, в основном короткие сюрреалистические пьесы, которые читал вслух во время обеденного перерыва. Папки были помечены загадочными надписями: «Наблюдатель 2», «Всякая всячина», «Навес», «Столяр», «Что осталось», «Тефлоновый сейф». На второй неделе я решил в них покопаться. Билл буквально подводил меня к этой мысли, повторяя: «Надеюсь, папки тебе не мешают», «Если они причиняют тебе неудобства, я их уберу», как бы нарочно обращая на них мое внимание. Несколько раз он брал одну из папок и сидел внизу на кухне, что-то в ней черкая, словно делая правку окончательного варианта рукописи. Уходя смотреть телевизор или читать газету, он оставлял папку раскрытой, как бы предлагая мне спросить, что в ней. Я не спрашивал. Несколько лет назад Том показал мне набросок своего романа о краже картин, я расхрабрился и сказал, что роман — говно. А Том ответил, что уже подписал договор с издательством. Я сказал, что подписывать договора много ума не надо, если папочка — владелец долбаного издательства (дешевый прием, к тому же дело не совсем так обстояло). Отношения между нами испортились на несколько месяцев, так что теперь я совершенно не собирался давать оценку заветным мыслям человека, у которого гостил.
– Да. Лондон – место как раз для меня.
Но заглянуть хотелось, и я не удержался. Главным образом, меня разбирало узнать, что Билл написал в своем дневнике обо мне и не вывел ли он мой образ, слегка изменив его, в одной из пьес.
– Тогда мы тут справимся, солнышко, – говорит она, тушит окурок о землю и улыбается как-то странно. – Мы справимся.
Однажды утром на исходе второй недели я приготовил себе целое корыто чаю и решил основательно покопаться в залежах. Папок была тьма, но угадать, какими пользовались недавно, было несложно. Ничего особенного я не обнаружил. Сначала я раскрыл папку «Столяр». В ней оказался роман на производственную тему, пропитанный мстительной злобой на «ИКЕА» и столичные повадки. Эка невидаль. В других папках пылились пьесы, которые, похоже, не раз переделывались. Я попытался сохранить в памяти хоть несколько строчек, но когда пассаж, казалось бы, уже запомнился, он вдруг выпадал из моей головы, точно стеклянный шарик, скатившийся со стола. И все-таки попробую передать колорит.
Второй разговор – с Крисси. Мне устраивают прощальную вечеринку, в доме дяди Джима, потому что, как говорит мама, раздавая нам всем по куску картофельной запеканки с мясом, «в нашем доме никаких вечеринок не будет. В последний раз, когда вся семья собиралась у нас, ваш дядя Алед пытался улечься спать в обнимку с собакой в детской кроватке».
Билл. Ох, и зачем я ее только встретил.
Это не только моя прощальная вечеринка. Как романтично выразился мой папа: «Сын тети Сью обрюхатил какую-то цыпочку из Хейлсоуэна, так что это будет еще и гулянка в честь их помолвки».
Джон. Ты не можешь так считать. Раз встретил, значит, она — твоя судьба.
Приехав на вечеринку, я первым делом пытаюсь найти «цыпочку из Хейлсоуэна», чтобы сердечно ее поздравить, но она играет в футбол во дворе с кем-то из младших детишек и посылает меня на три буквы, потому что я ей мешаю бить по воротам (две мусорные корзины у забора).
Билл. Да, но я не желаю такой судьбы. Я желаю судьбы, о которой мечтал в молодости, яркой, чистой и полной надежд!
– Надеюсь, вы будете счастливы вместе, – говорю я, схватившись руками за грудь, куда неслабо ударил мяч, и гордо ухожу в дом. Эта «цыпочка из Хейлсоуэна» очень даже неплохо играет в футбол для девицы на пятом месяце беременности. Настоящая женщина из Блэк-Кантри.
Джон. Но надежды никогда не сбываются. В этой истине заключена истинность всех нас! Ты должен научиться любить неудачу.
В гостиной Крисси беседует с кузиной Эйли, которая кардинально сменила имидж с тех пор, как я ее видела в последний раз. Они сидят на подоконнике, Эйли курит, выдыхая дым в окно. Грудь болит до сих пор. О чем я им и сообщаю.
Билл. Но если любить неудачу, что станет с мечтой о любви?
– Эйли прибилась на рейв, – говорит мне Крисси. Я сама вижу, что Эйли прибилась на рейв.
Джон. Она сгинет, как мы!!
– Рагга наше все, – говорит Эйли. На ней разноцветный комбинезон в кислотных разводах и яркая вязаная шапка.
И далее в том же духе.
– А что стало с тем парнем из «Новы»? Что стало с мечтой шугейзинга? – спрашиваю я.
В папке «Всякая всячина» скрывался набор блокнотов в твердых обложках Дневники Билла. Я открыл первый, за 1990 год, и нашел обычную муру — пышное бахвальство и сексуальное фантазерство, слившиеся в нечитабельное месиво. Я полистал другие блокноты — слишком много повторений. В последних блокнотах мелькали расчеты — на каждой второй странице. Нетрудно было угадать, что суммы относились к финансам. Вскоре я с легкостью установил размер годового заработка Сью (7500 фунтов, если вам интересно) и задолженности по ссуде (130 000 фунтов). Цифры вклинивались в текст без всякого предупреждения либо лепились по узким полям без всякой связи с текстом. Чтение утомляло и нагоняло тоску, я закрыл блокнот и вернул его в папку.
– Я нашла рейвера с большим членом, – говорит Эйли с довольным видом.
И тут я обнаружил самый свежий дневник Блокнот был толстый, в черной твердой обложке, без дат. Теперь уже почти все страницы были покрыты расчетами, иногда изощренными, иногда простыми, в одно-два повторяющихся действия. Там были еще и графики с кривыми прогнозов на будущее, одни для «положительного» исхода, другие — для «отрицательного». Чаще всего попадалось суммирование в четыре-пять строк — очевидно, расчет средств на неделю, на последней странице фигурировали 40 фунтов с моими инициалами. Арифметику перемежали куски текста, написанные плотным, неврастеническим почерком.
Крисси заметно смущается.
Новая запись появлялась раз в два-три дня, вместе с цифровыми выкладками она растягивалась на три-четыре страницы. Читать было трудно не из-за почерка, но потому, что единственной темой были деньги. Не мысли о назначении денег, не рассуждения о будущем денег, просто деньги. Деньги за месяц, деньги за неделю, деньги за день. Записи напоминали шифр и пестрели сокращениями, Билл явно писал для себя. Тон — сдержанная надежда без забегания вперед. Типичная запись выглядела так «Если произойдет X и удастся оттянуть У, то я смогу сделать Z, и все будет хорошо еще неделю-две». Временами встречались резкие всплески отчаяния, логичные формулировки уступали место синдрому Туретта
[79], слова врезались в линованную бумагу, разбегались вкривь и вкось: «Твоюматьэтоконецдапошлооновсенах — всенах-пошло — какое БЛЯДСТВО какое БЛЯДСТВО — да пошло оно все на-х-х-х».
– Ну и чем хорош… рейв? – спрашиваю я.
Эйли рассказывает об альбомах, на которые она «подсела» в последнее время, и о некоей мифической рейвовой басовой ноте, которая якобы заставляет некоторых людей обосраться на месте.
Когда мне было двадцать лет и я учился в университете, я вел дневник для Мэри, отца, Тома, начальника — для всех тех, от кого я чего-нибудь хотел, но не мог набраться смелости спросить. Если бы я попал под автобус, они могли бы прочитать в моем дневнике, что я о них на самом деле думал. Как бы они плакали в крематории. Дневник являлся для меня отвратительным эгоистическим способом заявить о себе. В дневнике Билла не было и намека на позерство. Он писал всерьез.
– И что в этом хорошего? – сухо спрашивает Крисси.
После некоторых записей, с интервалами в две недели, шли короткие списки в два столбца. Пункты всегда были одни и те же, хотя порядок был иногда разный. Я скопировал образец
Эйли его игнорирует.
Сью Работа
– Скажи мне, Эйли, как ты умудряешься сочетать в себе любовь к таким разным музыкальным жанрам? – говорю я.
Мюррей Долги
Бен и Дебби Отсутствие друзей
– Ну, в кухне я гот, в гостиной – шугейзер, а в спальне – рейвер, – говорит Эйли, стряхивая пепел в окно.
Мой талант Эта книга
Вера Одиноко
Когда Эйли уходит за выпивкой, Крисси мне говорит:
Список напоминал балансовый отчет. Мне показалось странным, что Билл отделял Мюррея от других детей и заносил Сью в положительное сальдо. На секунду моя циничная натура подкинула мысль, что левая колонка и есть отрицательное сальдо. Колонки можно было легко поменять местами и превратить плюсы в минусы, однако обе они в моих глазах выглядели скорее отрицательно. Я не понял, зачем Билл снова и снова вставлял этот список, пришлось вернуться в начало. Я заметил только одну закономерность: список всегда появлялся в моменты крайнего уныния, после обострений синдрома Туретта.
Я отпил холодного чаю и разложил все папки и блокноты по местам. Три часа изучать душу Билла — занятие не из веселых. Спустившись вниз, я побродил по каналам дневного телевидения, чувствуя себя как выжатый лимон. Я только сейчас заметил, что посреди запущенности и убогости там и сям попадалась мебель Билла. Телевизор стоял на элегантной подставке из матового металла, в кофейном столике, хоть и пострадавшем от горячих чашек и острых углов детских игрушек, явно угадывалась рука мастера. Даже книжные полки, вделанные в стену, были украшены металлическими полосками и шариками. Отчего-то меня очень тронули постоянство и неуклонная приверженность Билла собственному стилю. Лишь «вера» да «талант», настырно повторявшиеся в дневнике, оставались ему подвластны. Я мысленно приказал себе не жалеть Билла. По крайней мере, у сукина сына хотя бы имелись «вера» и «талант».
– Она меня бесит. Глупая женщина. Пойдем погуляем, подышим воздухом.
Вся шатия-братия явилась в обычное время и с обычным шумом, начался обычный вечер. Для детей я служил отдушиной в бесконечной рутине. Даже Флэш преодолел первоначальную угодливую враждебность и по несколько минут в день, пуская слюни, обнюхивал мою промежность. Сью сказала, что таким образом он выказывает доверие (правда, она потратила на эту фразу куда больше слов). Однако мне слюнявые зубастые челюсти в непосредственной близости от моих яиц скорее напоминали угрозу.
Он выпрыгивает из окна. Я смотрю, что делают детишки. Дэвид очень сосредоточенно пытается засунуть палец в слот для кассет в видеомагнитофоне. Убедившись, что малышне есть чем заняться, я вылезаю в окно следом за Крисси.
Среди детей — стыдно признаться — мое внимание больше всего привлекала Дебби. По уговору с Биллом я помогал семье, выполняя обязанности шофера. Днем я вставал поздно, смотрел телевизор, катался на машине и курил. После обеда с пирогами из свинины я ездил на почту, иногда покупал продукты (консервированные, подешевле, с истекающими сроками хранения) или забирал Дебби и Бена, когда за ними не могли заехать родители. Удивительно, как легко убивается время, особенно зимой. Если я вставал в одиннадцать, до возвращения Тернейджей оставалось ухлопать всего пять часов. Достаточно было съездить на побережье, купить газету, побросать камешки в море, выпить чаю в кафе, и, глядь, дневная работа почти закончена. В Хай-Элдер я возвращался почти к ужину, а после партии в шахматы и кружки пива в «Гусях» опять пора было на боковую. Иногда круговорот перемежали поездки в начальную школу и сельпо.
Мы переходим через дорогу и идем на детскую площадку, где качели и горки. Крисси достает из карманов две банки сидра.
Поездки в машине вместе с Дебби и Беном состояли из удовольствия и муки. Дебби была шустра, вертлява, затейлива на слова и острые вопросы, прелестна как бутончик Бен был сипл от крика, несносен, неотвратим, буен, злонравен и вонюч. Я всегда сажал его на заднее сиденье, но через восемь секунд он уже неистовствовал между передними сиденьями, как язычник на грабеже, — сплошь острые коленки и убойная агрессия, — сжимая в зубах не ятаган, но всю машину. Дебби, напротив, сидела смирно и болтала со мной как с закадычным другом. На самом деле ее закадычным другом был некий оболтус по имени Кейт Моттерсхед. Впервые обмолвившись о Кейте, Дебби стрельнула в меня глазками, улыбнулась как дурочка и скривила губки. Бен, зависнув над моим плечом, прокомментировал:
– Значит, ты уезжаешь, – говорит он.
— Да-да, все в школе говорят, что Кейт за обедом глазел на попку Дебби.
Мы сидим на качелях и пытаемся качаться, но получается плохо. У нас слишком длинные ноги.
Дебби в ответ закатила глаза и раздраженно вздохнула. Я двинул Бена локтем в грудь. Он загоготал и забулькал, как водопроводная труба.
– Да, – говорю. – Ты тут справишься без меня?
Дебби расспрашивала меня, чем я занимаюсь, не вышел ли я на пенсию, как дедушка. Я попросту ответил «да».
– Я прекрасно справлялся в первый год своей жизни.
— Я люблю дедушку, у него всегда есть шоколадные яйца. Зимой в школе их ни у кого нет, а у меня есть.
– Ага. В основном плакал и писался.
Хотел бы я быть таким же находчивым и рачительным, как ее дедушка.
– Может, я вновь открою для себя эти радости юных лет, – говорит Крисси. Он качается, поджав ноги, – колени почти достают до земли.
Мне не нравилось, когда Дебби танцевала под попсовые видеоклипы и, подражая дутым звездам, вскидывала юбчонку, прикладывала палец к щеке и скрещивала руки на тощей груди. Я представил, как через пять лет она будет сидеть на автобусной остановке у паба — волосы кое-как осветлены, в руках сигарета и бутылка самогона, — целуясь взасос с местным самогонщиком.
– Крис… Я все же спрошу: вы точно справитесь без меня? В смысле, я не могу не уехать. Если я не уеду сейчас, я тут просто умру. Окончательно. Но как вы тут справитесь без меня?
Да я и есть для нее гребаный дедушка.
Крисси вздыхает:
Надо бы помочь ей как-нибудь. Но чем? Что я мог предложить кроме добрых намерений и старой настольной лампы? И-эх.
– Джо, мы уж как-нибудь справимся. В конце концов, ты уедешь, и одним ртом станет меньше.
Я не встречал более увертливого, игривого и прелестного зверька, чем она. Дебби была сексапильна до неприличия. Даже вспоминать ее больно — сердце сразу наливается нежностью и чувством вины. В свои девять лет Дебби была кожа да кости, но от бровей до пяток ее, как детеныша лешего, покрывал легкий белесый пушок Темносерые с металлом глаза достались ей от Билла, и она стреляла ими как из винтовки, убивая наповал укоризной с одного выстрела. Волосы ей стригла Сью, но, поскольку Дебби ни секунды не сиделось на месте, волосы были обкромсаны уступами, словно их обработали тупым негодным инструментом. Чем-то вроде ножа для писем или клыков Флэша.
Я возмущаюсь и негодую:
Я понятия не имел, как себя вести с девятилетней девочкой. Что можно, что нельзя? Чтение газет во время обеденного перерыва в «О’Хара» не пошло впрок — я чувствовал себя в присутствии Дебби скованно. Изо дня в день газеты кормили читателей историями о растлении детей, смакуя детали, кто с кем и как, где, под чьей опекой, как часто, под каким предлогом. Они вызывали у меня страшную досаду. Я не подпускал Дебби слишком близко и смахивал ее со своих коленей, точно случайного паучка. Сью находила лишний повод придраться к бедняжке: «Ты что придумала, оставь дядю Фрэнка в покое, вечно к нему липнешь, иди сюда, перестань кривляться…»
– Эй, братец. Это не я выпиваю целую банку рисового пудинга в один присест. И потом, половина еды, что мы ставим на стол, куплена на мои гонорары. С моей работы. Я потрошу «Суповых драконов», и ты ешь супчик. Вот такой пищевой алгоритм.
Больше всего мне хотелось сгрести Дебби в охапку и звонко поцеловать в нос. А как же внутренние тормоза? А социальные работники и полиция на что? Чертова «Дейли мейл». Гадская «Сан», чтоб она сгорела. Они не только отнимали детство у детей, но и лишали радости общения с детьми доходяг вроде меня.
– Ну если честно, – медленно говорит Крисси, – если взглянуть на все это с другой стороны, получается, именно твоя работа и сократила количество пищи на нашем обеденном столе.
Я часто помогал Дебби делать домашние задания. Она была смышлена, но порхала от предмета к предмету как бабочка. Больше всего ей нравилось делать «проекты», материал она брала из программ телепередач, я помогал ей вырезать из журналов и наклеивать в тетрадь картинки. Руки у меня как крюки, и Дебби могла запросто обойтись без моей помощи, однако, по неизвестной мне причине, она считала мое участие важным. Кроме того, домашние задания готовились за столом или на полу гостиной, и дистанция между нами исключала дурные мысли или неправильно понятые действия.
Я смотрю на него и не понимаю вообще ничего.
Однажды вечером мы вырезали и вклеивали картинки птиц из старых журналов, которые ей дали в школе. Дебби то и дело пыталась мазнуть клеем по лицу Бена, а тому это даже нравилось. Бен в ответ громко комментировал ее интрижку с Кейтом Моттерсхедом.
– Погоди… В каком смысле моя работа сократила количество пищи на нашем обеденном столе? И кстати, у нас нет «обеденного стола». Стол стоит у меня в комнате, заваленный дисками «Primal Scream».
С Беном я не сблизился ни на шаг, его родителям, похоже, это тоже не удалось. Любой диссонанс приводил Бена в восторг, он был счастлив, когда ему не мешали создавать шум. Жизнь в доме протекала на фоне непрерывного грохота, визга, завываний и подражаний полицейской сирене. На прогулке, когда не было под рукой ударных инструментов, Бен просто орал. Поначалу, пока я сохранял заблуждение, что Беном можно управлять, он приводил меня в изнеможение, но постепенно я привык и стал обращать на него не больше внимания, чем на мелкое недоразумение вроде назюзюкавшегося дядюшки на свадьбе.
– Хорошо, – говорит Крисси, секунду подумав. – Твоя работа сократила количество пищи у нас на тарелках, которые мы обычно держим на коленях, подложив диванные подушки. – Он вздыхает, трет рукой лоб и объясняет, что произошло.
Мюррей пребывал в жутковатом спокойствии и почти полной неподвижности. Сью постоянно наблюдала за ним краешком глаза. Я провел у них почти месяц, а припадков все не случалось, но чем дольше длилась фаза спокойствия, тем сильнее становилась уверенность, что она вот-вот закончится. Несмотря на двух поглотителей энергии, именно Мюррей с его сжатым до критической массы спокойствием отнимал у Билла и Сью больше всего нервов.
Когда я бросила школу, чтобы работать в «D&ME», нам сократили пособие – те самые минус 11 процентов, – поскольку я больше не посещала дневное учебное заведение и, таким образом, выпала из категории «учащиеся».
Я понял, почему Билл отделяет Мюррея от других в своих списках. С Дебби и Беном Билл вел себя отстраненно, зато проводил много времени с Мюрреем. Он сидел перед ним на полу и бормотал что-то ободряющее или просто смотрел на него, как выходящий из транса художник, завороженный собственным творением. Мюррей был ни на кого не похож, и Билл отдавал этой непохожести дань уважения и внимания.
То есть все-таки это я виновата в том, что у нас заметно ухудшилось материальное положение. Не потому, что я что-то сказала Вайолет, а потому, что я бросила школу. Вот почему мама была так против, чтобы я шла работать. Я практически ввергла семью в нищету, пытаясь спасти ее от нищеты.
С течением времени я начал замечать, что именно связывает Билла и Сью. Мне было жалко Сью — связь между ними держалась на ее преклонении перед Биллом, упорном нежелании признать, что он тоже может в чем-то ошибаться, хотя, с другой стороны, Биллу было так плохо, что нянька ему не помешала бы. Особенно Сью выпячивала его работу, постоянно твердила, что очень скоро он покорит Лондон. Билл только хмыкал и махал рукой в ответ. Сью была настолько бесхитростна и добра, что я устыдился своей первой реакции. С сексом она, возможно, завязала, но любви в ней оставалось еще очень много, а это, я думаю, самое главное.
У меня в голове полная каша, изрядно приправленная паникой. Все так запутано, причины и следствия поменялись местами. Я себя чувствую Марти Макфлаем из «Назад в будущее», который отправился в прошлое и чуть было не отменил свое собственное рождение, когда героически попытался не дать его будущей матери наехать на его будущего отца. Бедный Марти Макфлай. Бедная я.
Мы с Дебби лепили в тетрадь козодоев, Бен, навопившись и навизжавшись, впал в апатию, Мюррей свернулся калачиком перед телевизором, Сью, тихо напевая, варила грудинку, ее муж углубился в «Ист-Суффолк газетг», щелкая математические головоломки и загадки, Флэш глухо храпел в коридоре, — мы являли собой настоящую семейную идиллию.
– Вот же блин, – говорю я, замерев на качелях. – Я – Марти Макфлай. Я – Марти Макфлай, Крисси.
Крисси вручает мне банку сидра.
Осталось семь сотен
– Да. Ты – Марти Макфлай, – мягко говорит он, явно пытаясь меня успокоить. – Пей сидр, малышка. Кажется, у тебя шок, потому что ты бредишь. Может, тебе пора завести шапочку из фольги?
Прошло три недели, и я почувствовал, что пора двигать дальше. От денег, добытых в «О’Хара» — чтоб они разорились, — оставалось семьсот фунтов. Если придется снимать квартиру, потребуются несколько сотен на залог. Неделя на поиски работы и еще неделя до первой получки — семьсот в аккурат равнялось нулю. Я заключил ненадежный мир сам с собой и решил возвратиться в Лондон. Настало время выплаты репараций и возврата долгов. Я даже убедил себя, что с Сэди все не так безнадежно, и мысль о ней больше всего прочего развернула меня лицом на юг. Сколько еще можно ждать «другого раза»?
– Только не с этими туфлями, – говорю я на автомате, открывая банку. – Они друг с другом не лепятся. Погоди. А кто еще знал? Ты – понятно. А мама с папой?
– Конечно, знали. Собственно, поэтому они и ругались, – говорит Крисси, глядя в свою банку с сидром. – А потом мама сказала папе, чтобы он ничего тебе не говорил. Чтобы ты не расстроилась. В общем, теперь ты все знаешь. Знаешь великую тайну! И как раз вовремя, чтобы решить проблему – свалить на хер.
Однажды после ужина Билл предложил съездить в «Гусей». Он был очень возбужден. Обычно он пребывал в скорбном и мрачно-невозмутимом настроении, но в тот вечер что-то явно выбило его из колеи. По дороге он то и дело принюхивался и барабанил по рулю мощными пальцами.
– Да, спасибо за краткое, доступное изложение, Хэл. – Я отпиваю сидр. – Вот же блин.
Только мы сели с пивом, как Билл приступил к делу:
– Да, мы повели себя благородно, – задумчиво говорит Крисси. – По отношению к тебе.
— Фрэнк, я поговорил со Сью и хотел бы извиниться.
– Но… но вы называли меня спасительницей, когда я привезла телевизор!
Пока ничего нового.
– Да. От нас не укрылась ирония ситуации.
— За что?
– Блин.
— Ну, мы, вернее, я пригласил тебя в гости под ложным предлогом.
— То есть как? Для группового секса? Вступить в мунниты? Принести в жертву девственницу?
Я сижу на качелях, как куль с картошкой. Я не знаю, что говорить. Я узнала кое-что новое для себя: иногда любовь бывает негромкой, незаметной и неосязаемой. Иногда любовь анонимна. Иногда она молчалива. Иногда любовь тихонько стоит в уголке, когда ты называешь ее паскудой, кусает губы и ждет.
Билл заговорил с расстановкой, нагнув шею, уставившись в коричневое пиво:
— Я предложил погостить, потому что ты — моя последняя надежда. Я — ой, как неудобно-то, — мы были в отчаянном положении и подумали, что раз ты в Лондоне — у тебя еще в университете, помнится, имелись неплохие связи, — то мог бы помочь продать мои работы.
– Когда ты уедешь, с нами все будет в порядке. Да, мы потеряем одно пособие на ребенка, но если честно, ты обходишься нам дороже семи с половиной фунтов в неделю на одной туалетной бумаге. Ты тратишь невероятное количество.
Господи, как он был, наверное, разочарован в тот первый вечер, когда я рассказал ему о моих собственных злоключениях.
– Как и все девочки, – говорю я. – Девочки подтираются чаще. Ты даже не представляешь. И туалетная бумага лучше тампонов. Тампоны – штука коварная. Однажды у меня был случай, в «Воксхолле». Я зашла в туалет, хотела вставить новый тампон, но оказалось, что там уже есть один, старый. У меня там… даже не знаю… какой-то безумный чулан.
— Это мне нужно извиняться.
– Твоя вагина не перестает меня изумлять, – говорит Крисси. – Прямо хранилище для неприятностей.
— Нет-нет, что ты. Я сказал Сью о нашем уговоре насчет квартплаты, она была просто вне себя от того, что я тебя заманил к нам и с тебя же беру деньги за постой.
– Да, я в курсе.
— Я ведь сам предложил. Если бы считал, что неуместно, не предлагал бы.
Мы еще долго сидим на качелях. На улице холодает, но мы сидим. А потом тетя Лорен зовет нас, высунувшись в окно:
— Вот, возьми.
– ВЫ БУДЕТЕ ТАНЦЕВАТЬ? – кричит она через дорогу. Нам слышно, как в доме грохочет «Deee-Lite». «Ритм прямо в сердце».
Билл сунул руку в задний карман, вытащил восемьдесят фунтов новыми двадцатками и разложил их на столе.