Снова «Матрица», только сцена, которой я совсем не помню. Парень с лицом подлеца сидит за устланным белой скатертью столиком вместе с агентом. Он рассказывает ему, какой хотел бы видеть свою жизнь, когда проснется. То есть уснет.

— Ты правда здесь?

— Здесь.

— Я столько ждала. — Лиза приподнимается на локтях и прижимается лицом к моей куртке. — Не нужно было тебе вообще возвращаться туда.

— Я соврал тебе по телефону.

— В книге что-то было?

— Да.

Я рассказываю ей про аккаунты, про данные, про фотоснимки людей. Я молчу о том, что видел ее снимки, которые она отправляла Олли и которые он посылал ей в ответ. Олли мертв, это больше не имеет значения.

— Ты понимаешь, что то, что сделали Илай и Рита, — преступление? — спрашивает она, поднявшись с кровати. — И эти данные представляют угрозу для того, у кого они, так ведь?

— Ты не знаешь главного, — говорю я, поймав ее за руку и заставив остановиться. — За время, что эти данные были в моем распоряжении, я как мог изучил их содержимое и пришел к выводу, что сайт «Лавер» являлся ширмой для совершенно другого бизнеса. Мне удалось вычислить схему, создав несколько аккаунтов самому и прочитав переписки топ-менеджмента компании, с ведома и согласия которого велась эта деятельность. Агрессивная реклама завлекала на сайт мужчин, далее к ним в друзья добавлялись женские аккаунты, более пятидесяти процентов которых, по моему разумению, являются не чем иным, как продуктом работы искусственного интеллекта, имитировавшим человеческие беседы. Это достаточно сложный механизм, но вполне реальный, учитывая узость спектра тематик, которые обсуждаются в приватном чате подобного сервиса.

Стоит заметить, что пользователи-мужчины, которых, по моим подсчетам, на сайте около восьмидесяти одного процента, после исключения всех фальшивых женских аккаунтов, оплачивали каждое сообщение, отправленное в рамках беседы со своей кредитной карты. В первые несколько минут беседы происходила оценка пользователя алгоритмом сервиса и распределение его в одну из категорий. Могу предположить, что эти категории зависят от платежеспособности мужчины, а также определенных ключевых слов, которые он использует в беседе с чат-роботом. Определенной группе мужчин, продемонстрировавших паттерны в поведении и платежеспособность, предлагалось перейти на сторонние ресурсы, где происходил обмен информацией, ведущий к прямым и косвенным предложениям секса за деньги. Иными словами, пользователи «Лавера», привлеченные рекламной компанией, обещавшей возможность встретить сексуального партнера без обязательств и со схожими вкусами, часто перенаправляются на сайты интернет-проституции. Этими сайтами владеет ряд подставных компаний, часть которых зарегистрирована на Вилина и Руденко, часть — на других менеджеров и партнеров «Лавера».

— Ох, ничего ж себе. А Рита?

— Ее имени в этих переписках я не нашел.

— Значит, Рита не знала! Конечно, не знала, — у Лизы на глазах выступают слезы. — А вот Олли, видимо, знал. И был в деле с Мишей и Сашей.

— Его имени там не фигурировало.

— Нет? Я не верю. Он говорил мне, что хочет бросить работу и делать свой проект. Откуда еще у него могут быть деньги? Конечно, он был с ними в доле.

— Там нет никаких указаний на это.

— Ты просто не знал его, Серж, не знал, на что он был способен.

Я вспоминаю спину, всю в капельках пота, блестящих в свете без толку мигающего телеэкрана. Глубокие ритмичные движения, ее лицо, плывущее в отражении.

— Если у тебя есть доказательство того, что они преступники, надо пойти в полицию и все рассказать!

— Все совсем не так просто. Тебя, наверное, уже разыскивают за убийство. А меня никто слушать не станет, а если и станет, то у них уйдут месяцы, если не годы на то, чтобы разобраться в этих переписках и названиях. К тому же не забывай, что я не имею права доступа к этой информации, а значит, они не смогут использовать ее против них. Поэтому идти с этим в полицию — суицид.

— Черт! Черт, черт, черт! — Лиза сжимает кулаки. — Они всегда побеждают. Даже сейчас, даже после того, как он сдох.

— Нам надо переждать, спрятать тебя где-то, все обдумать.

— Мы можем остаться здесь. Портье не спросил мой паспорт, он сказал, что разберется с документами при выселении.

— Нам нужно будет съехать, завтра утром. Нельзя долго задерживаться на одном месте.

— Хорошо.

Я скидываю кроссовки и растягиваюсь на кровати. На потолке играют тени фигур в черном, Нео, наконец, понимает, кто он, его ждет бой.

Лиза сворачивается рядом, положив голову мне на грудь. Я позволяю своим векам тяжелеть и ползти вниз, я не сопротивляюсь, я весь — эти свинцовые закрывающиеся веки, волшебные доспехи, отгораживающие меня от этого дикого странного мира.

Париж, 27 февраля

— Сережа! Господи, Сереженька, пожалуйста, проснись! — кричит и кричит она над моим ухом, сливаясь с беловолосой девочкой из моих снов, которая что-то говорит мне одними губами, стоя на пороге рассыпающегося на части горящего дома.

Я открываю глаза. В комнате светло, на полу раскиданы вещи.

— Серж, ты должен это видеть.

— Что? — спрашиваю я, пытаясь прикрыть лицо от испепеляющего утреннего света.

— Новости, Сережа, гребаные, мать их, новости.

Я смотрю в экран, она делает звук громче и громче, пока динамик старенького телевизора не начинает хрипеть. Карлос. Я не понимаю по-французски и едва успеваю читать субтитры: «Крупнейшая утечка данных в истории социальных медиа. Дейтинг сайт «Лавер» отказался комментировать произошедшее. Вчера ночью испанский блогер Карлос Мартинез рассказал корреспонденту новостей удивительную историю, которая приключилась с ним накануне. Блогер утверждает, что в два часа ночи его разбудила нотификация о новом входящем сообщении. Мартинез открыл письмо от неизвестного отправителя, и в нем оказался айпи-адрес и письмо от неизвестной до сегодняшнего дня группы хактивистов «День справедливости». В письме от них содержалась ссылка, где в форме текста хранились огромные объемы личных данных, переписки финансовые и бизнес-детали ста двадцати семи миллионов пользователей сервиса, а также личные письма руководства и другая информация.

Мартинез, не раз посвящавший свои видеообзоры уязвимостям социальных сетей, посчитал своим долгом донести информацию до общественности, опубликовав ссылку на хранилище данных в своем видео. На вопрос, почему хакеры выбрали именно его, Мартинез ответил, что он, вероятнее всего, не первый блогер, к кому обратились хактивисты. Однако он — первый из тех, кто не «продался» и не поддался уговорам топ-менеджмента и юристов сайта знакомств удалить ссылку в обмен на большое денежное вознаграждение. По заверению Мартинеза, к нему уже обращались представители сервиса, но он отказался от сделанного ему щедрого предложения в обмен на молчание.

На экране появился одетый в мятую белую рубашку Карлос.

«У этих людей нет совести. Совершенно очевидно, что их система хранения данных очень уязвима, раз мимо них совершенно незамеченной прошла утечка такого масштаба. Хотя, зная их методы работы, можно предположить, что они давно в курсе утечки, но безопасность личной и весьма интимной информации их пользователей для них является менее ценным ресурсом, чем имидж и деньги. К сожалению, это урок, который нам всем придется выучить по-плохому. У меня у самого был там аккаунт, мои личные переписки вы можете найти в сети, как и фотографии моей бывшей девушки, которую шесть месяцев назад я застал с мужчиной, которого она встретила через этот сервис».

Бегущая строка продолжилась: блогер предоставил копию переписки с юрисконсультом корпорации-владельца «Лавера», датированную этим утром, где ему предлагается шестизначная сумма в обмен на удаление видеоматериалов с Youtube. С момента публикации видео посмотрело уже около тридцати миллионов человек, и цифра продолжает расти.

— Черт, — я выключаю телевизор и падаю на кровать.

— Я не знаю, плохо это или хорошо…

— А что тут знать? Это ужасно. Сто двадцать семь миллионов аккаунтов. Даже если настоящих из них только половина, это все равно огромное число. Представь, эти люди оказались под ударом. Кто угодно может узнать о них интимную информацию.

— Ты там есть?

— Нет.

— Тогда что ты волнуешься? Я там есть, и мне наплевать. Можешь прочитать.

Я читал.

— Будут разбиты семьи.

— Где тонко — там и рвется, Серж. Расслабься, ты не виноват.

— Я как раз виноват. Мне следовало догадаться, что Карлос этого так не оставит. А я, дурак, не проследил за тем, чтобы уничтожить книгу.

Дотянувшись до телефона, я набираю номер каталонца.

— Я ждал, когда ты позвонишь, — отвечает тот без тени смущения в голосе.

— Что ты натворил?!

— Сделал то, что должен был, это был мой долг как журналиста.

— Ты совершил преступление.

— Я только рассказал о чужих преступлениях, я ничего не взламывал.

— Двуличный подонок. Я знаю, что ты сам знакомился там с женщинами.

— Поверь, я заплатил свою цену. Ты же слышал, моя бывшая, полгода назад. Она переписывалась там с тремя мужиками.

Я молчу. Что тут скажешь, для него это дело принципа.

— Они этого так не оставят. Зачем ты придумал байку про хакеров?

— Ну, а как иначе? Не мог же я сказать, что нашел в мусорном баке позади своего дома книгу, в которой был зашифрован маленький секрет. К тому же, помнится, ты обещал мне историю, если я помогу с расследованием. И обманул. Ну, и я помог себе сам.

— Сто двадцать семь миллионов аккаунтов.

— И что? Главное, что эти уроды Вилин и Руденко потеряли свой иммунитет и свой бизнес. Ведь ты же не думаешь, что Олли замочил свою подружку из ревности и потом убил твоего друга, потому что тот его подозревал? Конечно, нет! Это все из-за денег. Сраные капиталисты, Серж, это все из-за них. Знаешь, сколько людей теперь задумаются над тем, как их покупают и продают такие, как Майкл и Алекс?

— То есть ты — гребаный Робин Гуд?

— Типа того.

— Правда? А тридцать миллионов просмотров твоего видео — просто приятный бонус?

— Уже семьдесят, — усмехается он. — Я журналист, не забывай. Я прежде всего журналист.

— Ты прежде всего дурак.

— Да брось ты, втайне ты мне благодарен, я уверен. Ну и что, что твоя подружка отсылала Олли свои сиськи? Ты же не ревнуешь ее к мертвецу? Да и к тому же, неужели тебе никто никогда не изменял? Не спал с кем-то за твоей спиной? Не верю! Такие люди, кто способен на такое… Они заслужили это.

— Никто не может заслужить такого наказания, никто. Ты не понимаешь всех последствий…

— О, поверь, как пострадавший от этого дерьма, я отлично понимаю. И ликую.

— Это низко.

— Не более низко, чем прятать свою подружку-убийцу, Серджио. Я знаю, ты меня не выдашь. Иначе мне придется рассказать копам, кого искать. Теперь же уже все равно, джинн выпущен из бутылки, назад ты это не заберешь.

— Не выдам.

— Ну и славно, — он заходится смехом конченого психа. — Потому что, если ты выдашь меня — я выдам тебя.

Я кладу трубку.

— Так получается, он прав и нам надо радоваться? — спрашивает Лиза, взглянув на меня с надеждой.

— Нам надо ехать. Они могут отслеживать звонки этого идиота Карлоса.

— Но ты же не звонил ему по телефону?

— Нет, через мессенджер.

— Ну, тогда нечего волноваться.

— Собирайся, пожалуйста.

Я встаю с кровати, беру полотенце и прохожусь им по всем поверхностям комнаты, стирая ее отпечатки пальцев. Видимо, такой теперь будет моя жизнь. Надо привыкать.

— Куда мы поедем?

Я смотрю на нее долго и пристально. Внезапно в моей голове все проясняется, я улыбаюсь ей, а она — мне.

Гамбург, 4 марта

Наш план прост: мы едем на поездах и сходим на маленьких станциях, границы пересекаем на попутках, которые ловим на выезде из города, всегда расплачиваясь наличными и не называя своих имен.

Наверное, опытному беглецу этот метод показался бы полной уязвимостей чепухой, но ничего лучшего для нас я придумать так и не смог. Лиза не спрашивает, куда мы едем, только, будто маленькая девочка, улыбается и радуется всему. Проносящимся за окном монохромным пейзажам, горячему шоколаду из вагона-ресторана, сигаретам, до половины скуренным на остановках поезда в крошечных спящих городках, ночевкам в маленьких комнатах, пропахших пылью и хвойным освежителем для туалетов, моим прикосновениям. Иногда и я почти забываю о том, куда мы едем и от чего бежим, порой мне кажется, что она — Грета, а я — Том, мы встретились на рейве в Хорватии. Мы путешествуем уже так давно, что я не могу вспомнить никого из прошлой жизни, только лица попутчиков, их имена, желтую разделительную полосу и ее дыхание рядом. Мы живем в пустоте, на фоне нарисованного пейзажа, как в одном из тех черно-белых фильмов, которые показывают в четыре утра, чтобы чем-то забить ночной телеэфир. Понемногу я начинаю привыкать к дороге.

Мы стараемся не смотреть новости, но история про утечку в «Лавере» со временем заполняет все медиаканалы, так что достаточно только мельком взглянуть на заголовки газет или взглянуть на экран телевизора в баре или над кассой бензоколонки, чтобы узнать, что Карлос не остановился на блоге. Он теперь знаменит, дает интервью, о нем говорят и пишут. Он и его маленький канал стали воплощением фразы: «Я знал, что так и будет», ведь именно это он вещал в эфире несколько лет, то и дело провозглашая Интернет небезопасным местом для хранения личной информации.

В этом я с ним согласен, в остальном я считаю его ничем не лучше капиталистов, с которыми он воюет, чудовищем, возможно, даже более страшным, чем мы.

Мы едем, все вперед и вперед. Гостиницы, вокзалы, города. Солнце, туман, дождь. Бедра, грудь, губы. Дорога. Мы останавливаемся только для того, чтобы проверить, не идут ли за нами, не припарковано ли возле наших окон черных машин с зеркальными стеклами, не встречают ли нас незнакомцы в черных костюмах.

Я прихожу в себя от этого сна, когда мы уже в Роттердаме.

Когда я говорю «прихожу в себя», это буквально. Такое бывает со мной. С тех пор как ее теплое обмякшее от крепкого сна тело стало частью моей жизни, такой же неотъемлемой, как наличные деньги и новое место для ночлега каждую ночь, я стал легче засыпать. Только вот просыпаюсь я теперь всегда с рассветом. Что-то снова и снова будит меня в эти дни, звук или вспышка, что-то неуловимое, исчезающее в ту же секунду, как только я открываю глаза.

Мы останавливаемся в маленькой съемной квартире на севере города, одной из тех, где все белого цвета и нет телевизора, только стена с огромной картой Америки и маршрут Нила Кессиди и Джека Керуака, выложенный цветными булавками.

Я приподнимаюсь в кровати и оглядываюсь по сторонам. Все вокруг тихо. Серый северный свет чертит узоры на стене. На севере нет занавесок, солнце слишком дорого, чтобы растрачивать его впустую. Я выбираюсь из-под одеяла, спускаю ноги на холодный шершавый пол и подхожу к окну. Все эти дни мы упорно продвигаемся с юга на север, догоняя зиму, все ближе и ближе приближаясь к точке нуля.

На этот раз разбудивший меня звук вполне реален. Это было уведомление о новом письме, от Карлоса. Я пробегаю глазами по трем строчкам текста и возвращаю телефон обратно на стол.

За окном дождь. Густой и непроглядный, напомнивший отчего-то вкус супа из моркови с кореандром, который в высоких пластиковых банках продают в супермаркете возле моей станции метро. Какого метро? Откуда-то из памяти всплыла пустая ветреная платформа станции Кайсаниеми в Хельсинки и ощущение рук, потеющих в шерстяных варежках.

Я отхожу от окна, добредаю до ванной, открываю кран и делаю несколько глотков ледяной воды. Вернувшись в комнату, я сажусь на уголок кровати и осторожно дотрагиваюсь до Лизиного плеча.

— М-ммм, уже пора вставать? А почему так темно? — Она шевелится, заставляя пуховое одеяло шуршать, как груда опавших листьев.

— Там дождь.

— В дождь приятно ехать в поезде, — она улыбается, зажмурив глаза, — и пить какао с зефирками из бумажного стаканчика. Куда мы едем дальше?

— За что Майкл Вилин переводил тебе деньги?

— Какие деньги? Ты имеешь в виду зарплату?

— Нет. В украденных файлах, там есть упоминания платежей.

Она вскакивает с кровати.

— Оденься, тут холодно, — я протягиваю ей свою куртку.

— Нет, я не оденусь! — Лиза выбивает ее из моих рук. — Не оденусь и буду замерзать до смерти, пока ты не объяснишь мне, в чем ты меня обвиняешь сейчас! Ты думаешь, раз я — семья этой мрази, значит, у меня был мотив, личная выгода причинить зло своему самому близкому человеку на свете, да, Сережа?

— Я просто хочу разобраться…

— Ты и твое желание во всем разобраться!

Я невольно улыбаюсь, вспомнив, как она всегда ненавидела эту мою черту — желание докопаться до истины.

— Чему улыбаешься?

— Поди сюда. — Я ловлю ее запястье и сажаю к себе на колено. — Ты дрожишь, тут слишком холодно, чтобы бегать голой.

Она отворачивается от меня, поджав губы.

— Зачем он платил тебе? Зачем устроил к себе в офис?

— Потому что ему был нужен человек, которому можно доверять.

— Доверять в чем?

— Ну, как тебе еще это объяснить? — Лиза закрывает лицо руками. — Хочешь, чтоб я назвала все своими именами.

— Хочу.

— Хорошо. Мише было надо, чтобы я следила за Ритой.

— Он подозревал ее в чем-то?

— Нет, просто хотел больше контроля над ней, вот и все.

— И ты следила?

— Поначалу — да, а потом мы с ней подружились, я… увидела мир ее глазами и, конечно, послала Мишу.

— И что он?

— А что он мог? Уволить меня? Моя сестра бы так проехалась ему по мозгам, что будь здоров. Он просто сказал, что разочарован во мне, что во мне нет того, что требуется, чтобы быть лидером. Он намекнул, что хотел поставить меня на ее место. Но, знаешь, я никогда не понимала этой их одержимости лидерством. Ну да, это круто, горстка русских парней создала сайт знакомств, который свел с ума весь мир, о них говорили, они получили кучу денег и грин-карты, но отдаться этому настолько, чтоб ничего другого не имело значения? Я сказала Мише, чтоб он шел на фиг. Моя дружба с Ритой была мне дороже всего этого.

— Правда?

— Ты даже представить себе не можешь! Я, правда, любила ее. Больше всех на свете. Сама того не зная, она вытащила меня из такой черной дыры, из которой, я думала, мне никогда не выбраться. У меня была депрессия. Причем не такая, которая наступает, когда бросает парень или предает друг, а одна из тех, которые подкрадываются незаметно, постепенно, день ото дня замутняя и замутняя краски, сильнее и сильнее отгораживая тебя от мира, пока жизнь не становится похожей на поездку в пропахшем ссаниной ночном автобусе, где все, что ты видишь — это размытые огни через стекло. А потом появилась она. Бам! Яркая вспышка. И все изменилось, у еды появился вкус, я начала крепче спать, а когда просыпалась, из меня била ключом энергия.

Я киваю. Она даже понятия не имеет о том, насколько хорошо я понимаю ее в этот момент.

— Наверное, это было не круто с моей стороны, по отношению к Мише, ведь изначально он взял меня только лишь потому, что считал своим доверенным лицом. Гори он в аду! — продолжает она после короткой паузы. — Тогда, я помню, он сказал, что ему плевать, что Рита все равно не жилец в компании, и он просто найдет другого человека на ее место, не истеричную девочку, как я. Тогда я так хотела сказать обо всем Рите, но не могла. Она была так счастлива на конфе, я давно не видела ее такой счастливой, беззаботной, полной надежд. Если бы я только знала, Серж, если бы я знала, я бы никогда не поехала в Барселону.

Лиза всхлипнула и, сорвавшись с моих колен, встала у окна, прислонившись щекой к стеклу.

— Что случилось в Барселоне?

— Ничего! Все было отлично, здорово, пока она не привела домой этого урода, и он не… сделал то, что сделал, — она вытерла слезы гнева рукавом. — Ты мне веришь?

— Послушай, мне важно, что случилось там, в Барселоне, — говорю я, стараясь не думать о всплывшей из памяти картине. Отражение ее лица в стекле, мерцание телевизора, голос Олли. — Мы никогда не вернемся туда.

— Никогда-никогда?

— Никогда.

Она прижимается ко мне так крепко, что делает мне больно. Тем временем все, что она сказала, занимает свое место у меня в голове, как картина, наконец, становится ясной и полной. Никаких больше секретов. Мне не важно, что она сделала. Мне плевать, что случилось там, в Барсе. Теперь круг замкнулся, я нашел ее, а она — меня. Это — лучшая из концовок.

Она идет на кухню, я остаюсь сидеть на кровати, смотреть на дождь и слушать грохот чашек и рокот кофемашины. Наверное, нам стоит замедлить скорость, не бежать так быстро, остановиться и подумать, куда ведет нас это мокрое от дождя шоссе, но мне слишком хорошо, чтобы останавливаться. Если нас никто не ищет, мы можем просто сесть на «Евростар» и уехать в Лондон, туда, где, если верить письмам Бекки, меня все еще ждет работа. Наверняка я знаю одно: я не могу дать ей догадаться, что мы идем наугад.

После того как Карлос сделал краденые данные «Лавера» достоянием общественности, я сомневаюсь, что кто-то продолжил идти по моим следам. Если им и было о чем беспокоиться сейчас, так это о сохранности своих собственных задниц и расследовании, которое было заведено против них самих. Возможно, они придут к Карлосу, но я сомневаюсь, что он раскроет свой источник, ведь он преступник, даже в большей степени, чем я сам. Он мерзавец и предатель, но я благодарен ему за то, что он освободил меня от мишени на моей спине. А может, он был прав с самого начала, и все эти люди, пользователи сайта, просто получили по заслугам за свое безрассудное доверие.

Я бросил Лизин телефон в залив еще в Барселоне, я запретил ей выходить в сеть и проверять входящие сообщения. Я думал, она будет страдать, но она, похоже, счастлива. Она больше не пьет и почти не курит, правда, все еще иногда плачет. А еще она попросила меня купить ей камеру, вроде «Полароида», и несколько кассет пленки, на которой она снимает дождь, дорогу, города, иногда — пальцы наших ног, торчащие из-под белых гостиничных одеял, мои татуированные руки поверх ее белой покрытой мурашками кожи.

Карлос обещал дать мне знать, если полиция найдет ее след. Пока он прислал мне только пару строчек о том, что она была не тем, за кого себя выдавала.

«А разве кто-то из нас тот, за кого себя выдает, оказавшись рядом с человеком, от которого зависит твоя жизнь», — думал я, читая его письмо тем утром.

Меня вполне устраивает Лизино объяснение. Может, потому, что я хочу ей верить, а может, потому, что по правде мне все равно. Пока я чувствую в себе силы двигаться дальше, я буду двигаться. Мы вернемся в Лондон. Она посадит новые растения на окне. Повесит в шкаф свои вещи. Я буду ходить на работу.

— У нас совсем ничего нет, — раздается ее голос. — В смысле никакой еды, Сережа.

Она стоит в дверях с двумя кружками кофе, над которыми клубился сероватый дымок.

— Я даже кофе, можно сказать, украла. Он был так надежно спрятан, в коробку и в пакет, в самом верхнем ящике. Думаю, это хозяйский.

— Ничего, никто не заметит.

— Пойдем поедим. — Лиза плюхается рядом на кровать и протягивает мне кружку. — Я жутко голодная.

Мы бросаем вещи в рюкзаки, споласкиваем грязные кружки ледяной водой из-под крана и выходим под дождь. На часах восемь тридцать утра, единственным местом, где кроме кофе и булок подавали горячую еду на тарелках, оказывается пустое, пропахшее беконом и корицей заведение в американском стиле на одной из боковых улочек по пути к вокзалу. Мы заказываем еду: яичницу с кофе для меня, омлет с тостами для нее. Она отправляется в туалет, посушить феном волосы после дождя. Официантка включает телевизор над баром. Международные новости BBC, как всегда, муссируют тему предвыборной гонки и бомбежек на Ближнем Востоке.

Потом картинка меняется. Какая-то женщина плачет, красное сопливое лицо на весь экран и бегущая строка: пастор в штате Юта совершил самоубийство после того, как жена нашла его данные в списках пользователей скандального дейтинг-сервиса «Лавер».

— Что случилось? — спрашивает она, вернувшись из дамской комнаты. — Что там?

Я жестом показываю официантке сделать погромче звук.

— О, черт!

— Пастор Беттани оставил без отца четырех детей, — говорит диктор. — И он не единственный из тех, чьи проблемы начались после утечки данных сайта знакомств.

— Черт, как же так?

— Блогер, впервые опубликовавший ссылку на базу данных сервиса знакомств, создал интерактивный сайт с поисковой системой, которая по электронному адресу или имени пользователя может найти среди всего огромного множества аккаунтов совпадение. К настоящему моменту среди пользователей сайта обнаружены люди с электронными адресами на доменах правительства США и Канады, учителя, священнослужители, общественные деятели и даже несколько знаменитостей. Сегодня вечером блогер, создавший этот сайт, нацеленный, по его словам, прежде всего на отслеживание того, не стали ли ваши данные частью утечки, будет давать интервью в прямом эфире каналу Блумберг.

Диктор новостей продолжает говорить, с невозмутимой улыбкой глядя в камеру, но я не слушаю.

— Ты не виноват, — говорит Лиза, накрыв мою ладонь своей. — Ты ни в чем не виноват. Это Карлос, он хотел этого — славы, сенсаций, разоблачений.

Картинка снова меняется. Я сжимаю ее руку, и она вскрикивает от боли, на нас таращится официантка, но наши глаза устремлены в экран.

— Полиция Барселоны совместно со Скотленд-Ярдом продолжает расследование обстоятельств смерти скоропостижно скончавшегося в одном из отелей каталонской столицы гражданина Великобритании известного айти-специалиста Оливера Ингланда. Согласно некоторым данным, его смерть имеет отношение к деятельности группы, ответственной за утечку данных дейтинг-сайта «Лавер». Согласно источнику, близкому к полиции, Ингланд может стоять за взломом сайта знакомств. В выпущенном час назад пресс-релизе полиция Каталонии объявила о розыске гражданки России Елизаветы Мироненко, бывшей сотрудницы «Лавера» и вероятной соучастницы Ингланда.

В правом верхнем углу экрана мелькает фотография Олли, потом ее сменяет другое лицо, снимок из инстаграма на террасе его номера в «W», на том самом месте, где он умер.

Лиза издает короткий вздох. Официантка, подоспевшая с тарелками, бросает на нас долгий пристальный взгляд, потом переводит глаза на экран.

— Простите, — бросаю я, пытаясь улыбнуться.

— Пойдем отсюда, — шепчет Лиза, когда официантка поворачивается к нам спиной. — Она узнала меня.

— Нельзя. Надо сидеть спокойно и есть свой завтрак.

Ее лицо становится белым.

— Они меня ищут, Сереженька, — она издает короткий истеричный смешок.

— Тихо, ешь завтрак, — сказал я, проводя рукой по ее щеке. — Мы — туристы, мы путешествуем. Все хорошо. Ты только ешь, ешь, пожалуйста. На нас смотрят.

Она склоняет голову над тарелкой и, захватив вилкой большой кусок омлета, принимается жевать, прикрывая рот рукой. Две слезинки, большая и немного поменьше, срываются вниз и впитываются в еще теплый пшеничный тост.

Я расплачиваюсь наличными, оставив чаевые, не большие и не маленькие, чтоб не давать официантке лишних поводов запоминать нас. Держа ее маленькую холодную руку в своей, я шагаю вдоль по улице, уклоняясь от косых брызг дождя. Я улыбаюсь, шучу и смеюсь над прохожими — женщиной в дождевике поверх песцовой шубы и велосипедистом, коленки которого поднимаются выше руля. Я не знаю, что сделать, чтоб она перестала плакать.

Самолеты и поезда отпадают. Нам остаются только попутки, и я нахожу одну, подходящую, которая отъезжает всего через полчаса. Забираясь на заднее сиденье древнего трехдверного «Ауди», она даже не спрашивает меня, куда мы едем.

— Вы слышали, из-за проклятых террористов снова хотят выставить полицейские кордоны на границах? — произносит водитель, мужчина средних лет с большими седыми усами, по-шведски, когда мы выворачиваем на трассу A20, ведущую на северо-восток.

— Что он сказал? — шепчет Лиза, просунув голову между подголовником и стеклом и впившись ногтями в мякоть моего предплечья.

— Да так, о погоде.

— Сережа, не ври мне, пожалуйста. Я слышала, он сказал: террористы, полиция. Это про нас? — ее голос срывается.

— Тише, тише. Не про нас. Просто я не хотел тебя тревожить.

Я накрываю ее ладонь своей. За окном проносятся, сливаясь в одну линию, влажные огни встречки. Водитель смеряет нас долгим настороженным взглядом из-под очков.

— Она вдруг вспомнила, что забыла положить зубные щетки, — с улыбкой обращаюсь я к мужчине. — Женщины…

Он переводит взгляд в зеркало заднего вида, рассматривая отражающееся в мутном стекле лицо моей спутницы, потом снова пялится на меня.

— Нам надо бы заправиться, — говорит он, наконец, когда мы минуем знак, извещающий о приближающейся бензоколонке.

— Что он сказал, Сережа?

— Что нам надо заправиться.

— Но у него еще полбака, смотри, — она указывает на бензиновый датчик на приборной панели. Она права.

Водитель перехватывает мой взгляд.

— Сломан! Я отсчитываю по километражу. Перед трассой хорошо бы заправиться, нам пятьсот километров хода еще.

Я киваю, следя за тем, как мужчина нажимает рычажок поворотника «клок-клок-клок». Шурша покрышками о шумовую полосу, машина начинает плавно смещаться вправо, по направлению к разлившемуся по ту сторону дождя мареву неоновых огней.

— Сереженька, что он делает?

— Заезжает на заправку. Тише, спокойней, не кричи.

Водитель паркует машину возле средней колонки.

— Вы посидите, да? — бросает он, даже не глядя в мою сторону, и выходит, не дождавшись моих возражений.

— Сереж, он узнал меня, он наверняка звонит сейчас в полицию.

Я прижимаюсь к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит в ярко-желтом аквариуме за дверями киоска.

— Давай просто уйдем?

— Уйдем? Куда? Здесь ничего нет, кроме трассы и дождя.

— Поймаем попутку. Я… я могу состроить глазки какому-нибудь дальнобойщику.

Я вижу, как внутри, возле касс, водитель достает из кармана телефон и набирает какой-то номер.

— Пойдем, — резко выкрикиваю я.

Я оказываюсь на улице первым, потом отгибаю переднее сиденье и подаю ей руку. Она выходит под дождь и тут же тянет за собой на трассу. Тут я вспоминаю о рюкзаках в багажнике. Мои пальцы скользят по холодному мокрому металлу в поисках кнопки или ручки, открывающей багажник. Внезапно, машина мигает габаритами, и сразу за этим раздается что-то среднее между визгом и вздохом.

Я оборачиваюсь. Водитель смотрит на меня, озабоченно сдвинув брови. Через секунду его лицо расплывается в улыбке.

— Не переживай, я купил вам новые, две по цене одной, — он сует что-то мне в руку. — Нельзя так расстраивать девушку.

Я гляжу вниз в свою раскрытую ладонь — зубные щетки, зеленая и желтая, средней жесткости.

— Я…

— Потом поблагодаришь, — продолжает мужчина, — давайте забирайтесь обратно в машину, хочу добраться домой до темноты.

Ни слова не говоря, мы садимся обратно в «Ауди», только на этот раз я залезаю на заднее сиденье вместе с ней и всю дорогу до Гамбурга сжимаю ее руку в своей, будто гранату без чеки. Через час безмолвного наблюдения за призраками деревень, проносившимися мимо пассажирского окна, она показывает пальцем на огромный дорожный знак и с улыбкой говорит:

— Смотри, город называется Гауда, прямо, как сыр.

Она улыбается, впервые с тех пор, как мы видели по телевизору ее фото, она улыбается мне.

После этого она кладет голову мне на плечо и засыпает беспокойным сном, то и дело вздрагивая и шепча какие-то непонятные слова, похожие на названия каких-то растений на латыни. Мы подъезжаем к Гамбургу уже в темноте. Дождь прекратился, на небе показываются низкие тусклые звезды.

— Куда вас? — спрашивает водитель, когда мы едем по мосту через канал.

Я называю ему адрес — возле Центрального вокзала, так, чтоб он не знал, куда мы идем на самом деле. Она открыла глаза, как только я дотронулся губами до ее виска, с тяжелым вздохом, будто не хотела возвращаться в этот мир.

— Это Гамбург?

— Ага.

— Ты знаешь, что здесь «The Beatles» убили своего первого бассиста? — бормочет она сонным голосом, вылезая с заднего сиденья машины и потягиваясь.

— Они принесли его в жертву сатане? — спрашиваю я, поблагодарив водителя и расплатившись с ним за дорогу.

— Да. Поэтому они прославились. — Она берет меня под руку. — Ты ведь играл в группе?

— Ну да.

— Надо было и вам убить кого-то. Я бы ходила на твои концерты и ждала тебя в лобби-баре твоего отеля, как Пенни Лейн.

Я гляжу на нее с удивлением, но она только улыбается в ответ.

— Ты ведь знаешь, что на самом деле они никого не убили, в смысле «Битлы»?

— Я бы не была так в этом уверена.

Мы идем, вдыхая вечерний воздух, густо пахнущий восточным фастфудом, выхлопом и талой водой. Я снял номер в мотеле с почасовой оплатой для дальнобойщиков на выезде из города. Внутри тесно и воняет хлоркой, но мы так устали, что нам все равно. Когда она садится на кровать, под простыней шуршит полиэтиленовый наматрасник.

— Знаешь, никогда не думала, что скажу это, но, оказывается, мне очень нравится запах хлорки, — говорит она, с брезгливой усмешкой на лице рассматривая черные скрученные волосинки, прилипшие к кафелю в душевой.

Мы заказываем пиццу, «Маргариту» и «Гавайскую», и едим ее, сидя на кровати и щелкая каналами на маленьком телевизоре, свисающем с потолка в углу.

— Серж, — называет мое имя она, когда мы не можем съесть больше ни кусочка и просто сидим на кровати, откинувшись на подушках. — Наверное, мне стоит подстричься или перекрасить волосы?

Я гляжу на ее профиль, черные волосы, спадающие на плечи, и тонкую полоску светлых корней.

— Я люблю твои волосы.

— Они отрастут. — она поворачивается ко мне лицом. — Ты ведь будешь со мной? В смысле достаточно долго, чтобы увидеть это?

— Конечно.

— Когда я увидела тебя в первый раз, я подумала, что ты маньяк, — Лизин голос звучит шутливо, но глаза серьезные. — А сейчас посмотри на нас — лежим под одеялом, кругом коробки от пиццы, смотрим по телевизору всякий шлак. Следующим шагом мы уснем под какой-нибудь старый боевик, даже не почистив зубы.

— А у нас новые щетки.

— О да, чур моя — желтая.

Ее пальцы дотрагиваются до моей щеки. Я тянусь к выключателю и гашу свет. Голубое мерцание телеэкрана отражается в ее глазах, когда я беру ее лицо в свои руки.

Лондон, 9 марта

— Что ты там делаешь? — Я резко сажусь на кровати.

В комнате еще темно. Она сидит ко мне спиной, склонившись над дисплеем моего мобильного телефона. Его голубоватый свет бликует на ее волосах, оттеняя все четче проступающую из-под низа темную полосу.

— Дай сюда. — Я хочу просто выхватить его, но нечаянно выбиваю телефон у нее из рук, и он с грохотом катится по полу. — Что ты делала? Проверяла свои дурацкие аккаунты? Я говорил тебе…

— Успокойся, Сереж, — отзывается она, с обиженным видом потирая пальцы. — Я не дура, я просто читала новости.

— Новости? И что там пишут?

— Тот мужик, водила, похоже, он все-таки сдал нас. Там, на сайте, сказано, что я в Германии.

Я свешиваюсь с кровати и нащупываю упавший телефон. Через весь экран тянется длинная угловатая трещина. Я пробегаю глазами по заголовкам в сводке новостей.

— Тут говорится, что они подозревают, что ты скрываешься в Германии. Только подозревают. Это ничего не значит, — говорю я, надеясь, что она не заметит, как дрожит моя рука.

— Думаешь, они знают, что я не одна?

— Что ты хочешь на завтрак? — спрашиваю я, дочитывая статью, в которой говорилось, что полиция Каталонии начала активное сотрудничество с Интерполом в поимке подозреваемой в убийстве Олли Ингланда. — Как насчет блинчиков? Или лучше бургер? Мы же в Гамбурге, в конце концов.

Я убираю телефон на дно своего рюкзака. Без него нам лучше, спокойнее. Внешний мир — наш враг.

Меня не оставляет мысль, что я должен остановиться. Хотя бы на минуту, чтобы собраться с мыслями, записать все на доске или в текстовом файле, вычленить знаменатель, паттерн, ключ. Мне кажется, что стоит мне задуматься обо всем по-настоящему, подойти к делу с холодной головой, как я найду решение, построю на карте маршрут до точки нашего назначения. Но вот беда, именно этого я сделать как раз не могу. Ее присутствие рядом, ее прикосновения, запах, вкус, они работают, как раздражитель, перебивая все другие рецепторы. Она сбивает все, как антенна, глушащая GSM-сигнал, она заглушает мои мысли.

Я не дурак. Я хочу верить в то, что я не дурак, и я прекрасно знаю, что все должно закончиться плохо. Я почти слышу стук в дверь, вижу лица копов, которые войдут внутрь, стряхивая с себя дождь и, как в кино, зачитывая нам наши права, вдыхаю затхлую вонь комнат, похожих на офис местечкового страхового агента, куда нас приведут и где будут спрашивать о том, что случилось в Барселоне. Поэтому я наслаждаюсь каждой мелочью, каждым прикосновением, каждой чашкой шоколада в вагоне-ресторане, каждым второсортным боевиком с субтитрами в эфире ночного телевидения.

Мы больше не могли рисковать с попутками, поэтому, оставив ее в маленькой кофейне у вокзала, я отправился на Баллиндам, на место, которое указал мне парень, которого я нашел в дарквебе. Я вспомнил то, что рассказывал о покупке нелегальных товаров Карлос. Все оказалось даже проще, чем я думал. У меня есть биткойны. Когда-то мне досталось сто с лишним штук, бесплатно, я обменял на них снаряжение в игре, просто ради прикола. Наверное, тот парень, который купил у меня винтовку, сейчас сильно кусает локти. Но какое мне до него дело. Главное, что деньги теперь больше не проблема, по меньшей мере пока. Они были моей свинкой-копилкой на черный день, и вот он настал. Я нашел машину припаркованной ровно там, где на карте была поставлена точка, ключи торчали в замке зажигания. Это стоило мне чуть больше биткойна, включая бак бензина и атлас «Мишлен» в бардачке.

Через час я возвращаюсь к кафе на углу за рулем длинного, как катафалк, «Фольксвагена» с велюровым салоном и древним CD-проигрывателем. Завидев меня, Лиза с улыбкой подскакивает с места и выбегает на улицу.

— Ничего себе тачка! — Она с хохотом вваливается на переднее сиденье. — Мы должны заняться в ней сексом, Серж, прямо сейчас.

— Относись с уважением. Эта машина наверняка старше тебя!

Она включает радио и крутит волну, пока ухо не цепляется за знакомую песню.

Внезапно я знаю, куда мы поедем. Все становится таким понятным и простым, как слова припева, если пропеть их тысячу раз. Я гляжу на нее, стараясь запомнить, как шевелятся ее губы, беззвучно повторяя знакомые слова.

Я веду весь день и всю ночь, останавливаясь в зонах отдыха для дальнобойщиков, чтобы поспать пару часов, и снова отправляясь в дорогу. Когда мы въезжаем на мост, длинный и гладкий, как хребет мамонта, Лиза опускает стекло и подставляет ладонь кусачему, как пиранья, морскому ветру.

Мы пьем кока-колу и едим хот-доги с заправок, крутим колесико радио в поисках знакомых песен, читаем нараспев дорожные знаки на сменяющих друг друга незнакомых ей языках, играем в города, целуемся в зонах отдыха. Она фотографирует мой профиль, говорит мне, что любит меня, потом засыпает, закинув обутые в стоптанные кеды ноги на приборную панель. На заправке на выезде из Мальмо она просит у меня двадцатку и покупает нам пару вязаных шапок с кривобокими оленями и красными снежинками. По обочинам дороги то и дело мелькают подтаявшие, как горелый зефир, сугробы, ветер приносит забытый запах хвойного леса и мороза. Я включаю печку, она гудит, заглушая болтовню по радио, не принося, впрочем, никакого тепла. Вопреки советам приложения с картами, я съезжаю с шоссе, и мы двигаемся вверх по побережью, мимо спящих хуторов, березовых рощ, укрытых сугробами, протестантских кладбищ и неоновых чудищ гипермаркетов, дремлющих в глубине парковок.

Я рад, что она проспала Готенбург и не просила меня остановиться хоть на час, чтобы посмотреть город. Она дремлет, когда я тихонько торможу возле сельской лавки и покупаю нам куртки, с большими капюшонами, отороченными полосой искусственного меха, две по цене одной, потому что скоро весна. Зеленую мне и красную ей.

Чем дальше на север мы продвигаемся, тем выше становятся звезды и прозрачней воздух. В последнюю ночь пути, почти двое суток после того, как мы выехали из Гамбурга и полторы недели после отъезда из Барселоны, я останавливаюсь на холме посреди снежной пустоши и выключаю фары.

— Что ты делаешь?

— Смотри, — я выхожу из машины и указываю ей на усыпанное звездами небо — одно из северных чудес, по которым я так никогда и не перестал скучать. — Это Млечный Путь.

Она закутывается в парку и приоткрывает дверцу машины.

— Млечный Путь? — переспрашивает она, глядя на растянувшуюся над нашими головами искристую ленту. — Настоящий? Похож на пепел.

Лиза пританцовывает от холода, переминаясь с ноги на ногу на снегу, не сводя глаз с мерцающей галактики над нашими головами.

— Поехали? — наконец, говорю я, зная, впрочем, что я буду жалеть о том, что не дал этому моменту продлиться чуть дольше.

— Нам далеко еще?

— Нет, к утру будем.

— М-мм, — она смотрит на меня с полуулыбкой и снова берется за колесико радиоприемника. Мне нравится, что между теплом и музыкой она всегда выбирает второе.

Я прав, мы въезжаем в деревню на рассвете. Ночью был снег. Указатель на нужный нам съезд с дороги утопает в сугробе, я чуть было не пропускаю наш поворот. Лысые шины «Фольксвагена» проскальзывают по белой пыльце, оставляя за собой длинные параллельные линии. Я выезжаю на главную улицу как раз в тот момент, когда из-за пригорка показывается ядовито-рыжий нимб солнечных лучей, тут же заставляя пустые черные витрины магазинов искриться не хуже Млечного Пути. Лавка со снаряжением для охоты и рыбалки, кофейня, церковь, школа. За школой дорога уходит влево и вверх, на другой берег озера, тут домов мало, и все они одинаковые двухэтажные, обшитые серо-голубыми рейками с остроконечными крышами. Я сворачиваю еще раз, налево, и еду вниз, почти к самому озеру, еще километр или около того, ища глазами маленькую пристань. Она вросла в лед озера и покосилась, но она тут. Я подъезжаю почти к самой воде и мягко торможу.

Хрустя свежим снегом, я взбегаю по ступенькам и заглядываю внутрь, сквозь мерзлое окно террасы. Дом пуст. Посреди гостиной одиноко пылится низкий темно-серый диван, чуть поодаль — обеденный стол ждет, пока его накроют к обеду для четырех человек. Я оборачиваюсь и смотрю в сад. Хромые рассохшиеся яблони и низко склонившиеся над водой ивы. Поодаль — лодочный сарай из красно-бурых реек с бронзовой чайкой на флюгере. Это здесь, мы на месте.

Конечно, ключей у меня нет, но я легко вспоминаю, как мы делали это, когда учились в школе. Утопая в свежем снегу, я пробираюсь на задний двор и дергаю ручку веранды. В моем, в нашем детстве они почти всегда были открыты, и можно было пробраться внутрь летнего коттеджа у озера, отыскать среди кухонных шкафов бар с пыльными полупустыми бутылками джина и вина из черной смородины, пить до тех пор, пока комната не начнет медленно вращаться по кругу, а потом целоваться, превозмогая поднимающуюся из желудка кислую волну рвоты, переплетаясь ногами на укрытом лоскутным покрывалом диване.

На этот раз дверь оказывается запертой. Я мог бы потратить еще пару минут на то, чтобы дойти до лодочного сарая и поискать ключ, который, без сомнения, спрятан где-то там, но я слышу скрип отворяющейся дверцы мастодонта «Фольксвагена». Отойдя на пару шагов назад, я разбегаюсь и бью в замок ногой. Дверь, содрогнувшись, распахивается, ей не нужны долгие уговоры.

— Эй, ты что там делаешь? — спрашивает Лиза, выйдя из-за угла и сонно потирая глаза кулаком.

— Проветриваю дом. Тут давно никого не было, и воздух пропах сыростью.

— А кто здесь живет?

— Мы.