Бабушка о родителях говорила, что между ними не случилось ни химии, ни физики, лишь обычная арифметика. Для России, говорила, это не невидаль, вообще не новость, привычно.
– Сколько веков за людей решали – кого за кого отдавать. Вот и выходила любовь по принуждению. А от такой любви дети несчастливыми получались. Потому мы и есть такая страна.
Что она имела в виду под арифметикой? Ясно что: простое сложение. Один плюс один – вышло два. Близнецы. Я и моя сестра. Лузер по принуждению (или все же случайный?) и лузерица добровольная. Звучит как название лекарственного растения, но не лечит. Возможно, с дозировкой сложности.
Сестра шла к сомнительной цели долго, раздумчиво, устремленно. Со мной же всё произошло в одночасье, в раздолбанном кресле травмпункта, по воле раздолбая-врача, бездумно воспользовавшегося моим слабоволием и милосердно одарившего пострадавшую сторону тупой шуткой.
– Чем бы скифы ни болели, – изрек он вроде как в назидание, – а болезни с ними приключались весьма разнообразные, название им было всегда одно: скифилис.
И самодовольно хмыкнул, дебил.
12
От уничтоженного в зародыше третьего глаза, а это безусловно был именно третий глаз, на моем лбу остался небольшой шрам. Поначалу он был неопрятной дыркой, и мне казалось, что так мог бы выглядеть лоб сына Вильгельма Телля, если бы отпрыску этого персонажа не повезло и рука папаши Телля не в меру дрогнула. Сколько вообще детей было у Телля? Сюжет в общем и целом помню, но вот детали о семье Теллей, хоть какие-то пустяковые подробности – нет. Как смыло их невниманием, а может быть незначительностью наряду с главным сюжетом. Я недавно не сразу смог вспомнить имя главного интригана из «Отелло». Яго, если у кого тоже пробелы. Зато жертва всегда на слуху. Или всё дело в названии?
Наверное, все же был у Телля один-единственный сын. В противном случае легендарный лучник обрел бы право разок ошибиться. И тем самым возложил бы на алтарь многодетности драматизм всей истории. Вряд ли автор пошел бы на такой малопонятный, неоправданный риск. Тем более, что претензию на авторство заявил весьма расчетливый, прагматичный швейцарский народ. Подмешанные к ним итальянцы кантона Тичино не в счет. Больше того: Телль, похоже, невыдуманный персонаж! Жил он, по слухам и прочим свидетельствам, в швейцарском кантоне Ури, постреливал себе из лука по яблокам, и наплевать ему было, на чем именно оно располагалось и что помещалось под ним. Потому как всегда исправно попадал туда, куда целился. Таким был умелым. Именно через меткий глаз, твердую руку и беспримерную отвагу он полюбился самым разнообразным людям, среди которых оказались Фридрих Шиллер и Джоаккино Россини. Они-то и довершили героизацию лучника.
Говорят, «Телль» с непременным успехом идет в Венской опере. Странно, если учесть, что именно против австрийской тирании бунтовали швейцарские патриоты. Неужели однажды в Большом споют и станцуют о киевском майдане?
13
Через пару недель след от ликвидированного псевдочирея стал скромнее. В конце концов он превратился в едва заметную отметину среди прочих, ранних, времен беззаботного дворового детства: бровь, рассеченная ударом клюшки, светло-розовая полоса на щеке от ни к месту торчавшего из-забора гвоздя… Друзья по двору моему протяженному шраму от гвоздя откровенно завидовали, оттого отзывались о нем нарочито пренебрежительно:
– Цвет бабский, и ни одного стежка. Царапина, блядь!
Я оправдывал визуальную простоту и в этом смысле убогость травмы «козлами-врачами», иногда «суками», порой возвышал голос до «пидарасов» с «хуесосами». (Детский мат – поразительное угодничество. Пустяк, казалось бы, а жизни учит.) Поленились, мол, взять в руки иглу, предпочли стыдные полоски банального пластыря. Знал, конечно, что не в трудолюбии дело, что зря на врачей грешу, хорошие были врачи.
«Самые лучшие».
Так про себя и повторял с извинениями, чтобы не дай бог не аукнулось.
Шить мою щеку не стали на случай скрытого заражения, гвоздь тот еще был чистюля. Правда, до сих пор не понимаю, чего уж было так трястись, когда весь зад уколы уподобили дуршлагу?
Через пару лет завистливых насмешек кто-то из начитанных и романтически настроенных пацанов хлестко обозвал меня «меченым». Вышло уважительно, кличка приклеилась. Так страсти вокруг шрама-не-шрама улеглись сами собой.
Год назад, когда мне стукнул полтинник, я решил для разнообразия обрасти модной четырехдневной щетиной. В ней след от гвоздя затерялся больше чем наполовину.
Впрочем, ни подскочившую, словно в испуге, рассеченную бровь, ни поделенную пополам щеку я давно не замечаю. Зато каждый божий день вижу в зеркале едва заметную отметину в центре лба и непременно касаюсь ее средним пальцем. Выбор пальца не несет в себе и тени скабрезного намека, просто природа выделила его завидной длинной. Странная, ничем не объяснимая потребность движет мной. Даже если я в пух и прах разбит «перебральным» параличом, и незамедлительно потребна капельница с пивом. А лучше две. В обе руки. Прикосновение к шраму сродни нажатию кнопки на невидимом глазу приборе. Неслышный таинственный голос в два слова растолковывает мне труднообъяснимое: почему всего, что нагло хозяйничало и продолжает хамить в моей жизни, никак не удается избежать, а исполнившихся желаний – муравью не напиться.
– Так сложилось… – умиротворяет он мой неродившийся и скупой на бессмысленность внутренний бунт.
Наверное, все потому – должно же быть объяснение?! – что на четверть, а может и на всю половину я – немец. Как выяснилось. Или все это вранье? Семейные предания семьи, которой никогда толком и не было. Почему бы и им не оказаться такими же, под стать выдуманными? Как бы там ни было, но хорошо, что скрывали их в доме добротно, будто швы у хорошего скорняка. Не то быть бы мне битым своей же компанией. С одной стороны, Гитлер так и так капут. Даже если не верить, что покинул он нас там и тогда, как рассказывают в учебниках. Но как не заехать в глаз немчуре, «прибившейся» к пионерии и патриотической дворовой шпане?! Это, я вам доложу, не каждому под силу.
14
Эскулап что-то неясно чувствовал. Будто руку ему кто отводил, взгляд туманил. Я запоздало, однако же догадался об этом. Вернее – додумался. Задним умом все мы дивные мудрецы. Не зря же в последний момент доктор без причин заартачился, заныл, что сил у него нет, что электричество по ночам «неуверенное». Якобы сам я виноват: припозднился. Будто не он, а кто-то другой уговаривал меня не спешить.
– Зачем вам много электричества? – ехидно дознавался я. – Вы же не пытать меня намереваетесь?
Он мне: через десять минут смена, мол, закончится, а ему еще отчеты варганить про серебряную вилку в бицепсе, про челюсть, скорбно порушенную в трех местах.
Я ему свою линию гну. Про то, что весь «истомился жить в отсутствии таких важных деталей».
– Кстати, серебро в организме, каким бы образом оно в него ни попало, – это большая удача. Здоровья прибавится, – одарил я доктора щедрым познанием.
И рассказал, как в пионерском лагере, в старшем отряде, я алюминиевой вилкой себе губу проткнул, чтобы рассказать про змею и уломать старшую пионервожатую в угоду ответственности за детские жизни высосать кровоточащие ранки. Мне было доложено, что трех зубов в ряд у змей не бывает и это «царь лужи» засветил мне в губу серебряным трезубцем, пока я разглядывал на глади «свою тупую пионерскую рожу». За «пионерскую рожу» можно было ответить перед начальником лагеря, так что беглый поцелуй в щеку за молчание я всё же выпросил. Правда, сопровождался он «малолетней тварью», «шантажистом», «стукачом» и «пидором».
Доктор, казалось, меня не слушал. Моя история его не зацепила. Лишь раз, когда я в пылу достоверности припечатал себя как бы чужими устами «пидором», он глянул на меня по-особенному, но, очевидно, не впечатлился. И опять заладил свое, закрутил шарманку, что в оставшиеся теперь уже пять минут ему со мной и с бумажками никак не сладить. Но что особенно важно – мне самому следовало бы понимать невозможность исполнения всех и даже некоторых желаний, потому как я «не первый года замужем», а он «не золотая рыбка». Совершенно бредовый симбиоз.
Мне было невмоготу. И физически, и отступать. Я уговаривал, умолял, давил клятвой Гиппократа. Он, видно, вспомнил о клятве, дал слабину, кивнул. Первый раз неуверенно. Потом четко, утвердительно, почти по-военному. Сообразил, наконец, утомленным трудами мозгом, что не все случаи жизни прописаны в клятве. Клятве не до деталей. Заниматься же крючкотворством – пошлость и грех, потому что в любом случае выйдет клятвоотступничество. А вот неконфликтно додумывать недостающее, аккуратно привносить в клятву крупицы современности… – такое никому не возбраняется. Так родился запрос на сверхурочные.
По тем временам доктор много взял, целых пять рублей. С работой уложился минуты в три, включая манипуляции с козырьком. Сейчас, наверное, у него большой бизнес, с такими талантами люди не пропадают.
А козырек в моем детстве должен был быть желтым. Сестра мечтала о таком же. Но мама строго заметила, что желтый – цвет разлуки, он отвратительно защищает глаза от солнца и хорош только в густом тумане. В туман же лучше сидеть дома. Разлука, туман, желтый цвет никак не хотели жениться в моем детском мозгу, пока в опустившемся на улицы «молоке» лихой таксист не сбил девочку из семьи японского дипломата.
Эта драма никак не сказалась на нашей с сестрой участи. Я насчет того, что в туман лучше сидеть дома.
Наша мама не давала повода нам, своим детям, гордиться ее исключительной принципиальностью и твердой последовательностью: она немилосердно выставляла нас, не до конца растормошенных, в уличную промозглость будничного утра, набрякшего серым, тяжелым туманом. Из-за сырости я называл туман «полудождем». Я до сих пор помню, как болезненно мне хотелось поспать. Вот прямо как сейчас. Но сейчас боли нет. И сейчас можно. Хоть до самого понедельника. Если сил хватит. Сил на сон. Смешно.
«Спать, валяться. Мечта…та…та… Та-та-та… Расстрел мечты. Однако стоит вставить между этими двумя буквами третью, «р», и эта автоматная дробь уже будет про кота, чижика и собаку. Так фарс сменит драму».
«Смерть – драма?»
«Смерть мечты – безусловно».
«А человека?»
«Возможно для окружающих. Избранных окружающих. Кого человек при жизни избрал для своей любви. И любил».
«Спи уже».
«Уже».
На самом деле я немного поторопился. Засыпая, думал, что хорошо бы проснуться отпетым мошенником. Отпоют меня то ли в маленькой кладбищенской церквушке, то ли в такой же часовенке.
«Нет, это будет не мой случай», – выплетал я холстинку истории.
«Твой, твой…» – поломала узор история.
В открытом гробу мне, недвижимому и остывшему до антиприродных значений, все равно было холодно. Я это знал, но не чувствовал. Rigor mortis.
Трупное окоченение.
Оно наступило еще при жизни, но какое-то время удивительном образом не справлялось с ней, не сумело остановить. Другое дело сейчас. Пришло время. Мы с жизнью сдались.
Батюшка часто и резво хлопал укрытыми в перчатки ладонями, напоминая заводного зайца с металлическими тарелками. Только не жизнерадостного в светлом плюшевом безразличии, а призванно опечаленного и в темном. Если в принципе существуют траурные аплодисменты, то батюшка мог бы претендовать на возведение в эталон. Вот только мелко приплясывать под рясой ему не стоило. Это вредило полновесной картине и влекло мысли к карточным персонажам, чьи нижние части тел вечно скрыты перевернутыми верхними.
Кожаные перчатки каким-то скрытым от понимания смертных, неважно, в какой они фазе – «до» или «уже», изменили суть истово выполненного крестного знамения. Батюшка то ли поостерегся, то ли побрезговал – мы с ним были при жизни знакомы – их снимать. Или ступнями бородач выделывал нечто не слишком богоугодное… Кто знает?! Но только Господа осенило:
«Вот же скотина какая!»
И до моего угасающего, но не угасшего слуха из-под рясы вдруг донесся перестук копытцами. Я умершими мыслями улыбнулся находке Всевышнего, поп замер в ужасе, от чего больше – не знаю.
Всё приняв на свой счет, я как по команде встал, весь затекший, не принятый, не готовый пока трезво оценить происшедшее. И не трезво тем более тоже.
«Возрадоваться? Или наоборот?»
– Вот я тебе, каналья! – прикрикнули на меня мультиязычно. – Дурить он, гондон, господа вздумал!
Я, сдувшись, проникся родственным образом, вякнул дежурно-дурашливо:
– Виноват, ваше высокоблаженство!
– Спи уже, муфлон задиристый.
«Отпетый – это понятно. Отпели. Слабовато, убого даже, но состоялось. Почему мошенник? Про муфлона вообще молчу…» – настигло меня в тамбуре перед царством Морфея необязательное. Но для кого-то, наверное, важное. Знать бы еще – для кого. Точно не для меня.
«Не выебывайся. Радуйся, что живой…»
«Так я…»
«Ух ты, какой непростой клиент прибыл!»
Совсем другой голос.
«Недавно бесчувственный, как башмак без подошвы».
«Союзка» – хочу подсобить важным словом. Не выходит.
«Теперь, вишь… – сомнения его, говноеда, карают. Чувство вины – прямо сплошь фортиссимо! Все остальное – как рыбу гранатой глушит», – донеслось ниоткуда.
«Да это я. Как рыбу…» – шепчу сипло туда же, в никуда, и вваливаюсь в сон с невидимой, но ощутимо устрашающей верхотуры.
Разом с головой я погружаюсь во что-то не просто влажное или сырое. Бесконечно мокрое и теплое окружает меня. Я начинаю пугаться, уж не ароматизирующая ли я таблетка в писсуаре пивного бара, где на меня коллективно и самозабвенно мочатся? И понимаю, что неверно так негативно думать о снах. С другой стороны, именно этому меня обучили. Они же. Или те, кто их придумывает. Пишет? Снимает? Точного слова не подберу, слаб воображением, но в одном уверен: то, что получатся, он же конечный продукт, втюхивают нам, беспомощным.
Ни черта не смыслю в технологиях снов. И поучиться не у кого. Возможно, там, откуда все это «рулится», вообще не нуждаются в учениках.
Обычно это самое «там» я думаю с самой маленькой буквы. Вполовину от «…ам». Но сегодня она подрощена до Гулливера в стране лилипутов. Нет, контраст еще больше. «Т» смотрит на «…ам» с такого высокого верха, что едва различает буквы. Это заслуженно. Сегодня мне потрафили как никогда.
Любопытно, что из жизни память обычно стирает плохое, а из снов – хорошее. Потому что сны – это другая жизнь? «Очная», «заочная»… Как бы то ни было, но сегодня я подпишусь под любым дифирамбом устроителям снов.
15
Я ловец жемчуга в Желтом море. Красота. И я единственный русский на полмиллиона квадратных километров.
«Кто, интересно, их вымерял? Как? Рулеткой или… шагами? Но тогда это… Бог ты мой…»
Именно так, однако.
И Он сачканул, ушел, уклонился от педантизма. Или избежал? Возможно, принципиально не стал мелочиться, поскольку бог мелочей – это вовсе не бог, а его антипод. Проще говоря, слишком круглую выдал цифру в результате замеров.
Я ее принимаю. Как и ощущение собственной исключительности – с таким непривычным почтением меня с разных сторон изучает тутошняя треска. Она, на мой взгляд, вполне обычная, заурядная, совсем не желтая. Разве правильно в Желтом море водиться не желтой треске? Лично я этот диссонанс категорически не одобряю.
Вне всяких сомнений, я для трески в новинку. Впервые в жизни такого видит. Экзотика! А вот я так даже вкус ее соплеменниц припомнил. И вкус сопутствующего рыбе пюре тоже. С комочками и не успевшим растаять в быстро остывающей среде маслом. Еще консервированную печень на языке ощутил. С мелко нарезанными вареным яйцом и репчатым луком. Непревзойденная закуска под водочку.
Весело улыбаюсь рыбешке, как старой знакомой, а она зубы узрела – и наутек! Глаза бешеные. Все-таки рыбы очень быстрые, когда не на сковороде. Наверное, у этого экземпляра генетическая память сработала. У меня примерно такая же реакция на вулканы: любопытство преодолеть не смог, да и путь за спиной значительный, жаль списывать в убытки, но свалил с горы очень быстро и в довольно рискованном темпе. Вероятность свернуть себе шею существенно превышала шансы на «нежданчик» в виде извержения. Утром – вежливый же человек – пришлось извиняться перед экскурсоводом и говорить необязательное и лживое про непривычную для москвича местную воду. Совершенно она не слабит, чушь. Но как-то оправдаться было необходимо. Вот и выкручивался в меру находчивости. Удивительно: все мы вроде бы вышли из воды, но если что с желудком не так – грешим в первую очередь на нее, родимую. На ее несвежесть. К моему вранью это отношения не имеет, но я подумал, что мои личные корни унизительно тянутся к тухлой воде.
Больше на Камчатку я ни ногой.
Успокаивающе и безуспешно помахиваю вслед рыбешке рукой. Понимаю улепетывающую треску лучше, чем иных людей. Жаль, что мне не пришло в голову принести ей извинения за ущерб. Невольно, однако же с аппетитом нанесенный ее тресочьему роду.
Не поторопился с вежливостью, а следовало бы.
Ощущаю неявное движение за спиной, но тревоги нет. «Сторожевые» волоски на руках шевелятся в блюзовой пьяноватой расслабленности. Тем не менее время от времени инстинкты желательно перепроверять. Бесконтрольные, они раскисают или, что хуже, отбиваются от рук, начинают вести себя кое-как, шалят, шельмуют нас, без того нервических, дерганых.
Поворачиваюсь неспешно, наслаждаюсь возможностями, дарованными средой, где такому неуклюжему персонажу, как я, даровано удовольствие являть необычную легкость и даже своего рода изящество. Восторг от собственной грациозности длится недолго, я в ту же секунду нервно сглатываю, ощущая, как единственная найденная мною жемчужина беспрепятственно проскальзывает в горло. Набедренная тряпица оказалась лишена карманов, и пристроить находку было некуда, только в рот. Остается припомнить, в каком фильме я подсмотрел этот трюк, потом найти и придушить режиссера. Или кутюрье, сконструировавшего мой актуальный наряд.
Кореяночка. Вне всяких сомнений кореяночка, разрез глаз выдает. Выясняется, что в грезах и особенно под водой я уверенно различаю типы азиатских лиц. Наяву все иначе. Наяву мне и со славянскими сладу нет. К своему глубочайшему стыду никак не могу запомнить лицо нашей новенькой почтальонши. Трудолюбие и усердие на нем – помню, а все остальное – словно вымарано. Когда она попадается мне навстречу без потрепанной служебной сумы, с рассосавшимися в щеках и надбровных дугах инъекциями человеконенавистнической набыченности, я прохожу мимо и не здороваюсь. Соседи, хватило ума, как-то раз попеняли на мое несообразное поведение. Видели, как я мимо почтальонши прошагал без приветствия. Даже кивок зажал. Подумали, что и на такую мелочь поскупился. Хам, одним словом. А значит, следует быть предельно осторожными и предупредительно вежливыми. То есть вежливо предупредить о недопустимости невежливого поведения. И как уже было замечено, не нарываться. А уж коли совсем невмоготу душе – так вопрошает к справедливости и всеобщему взаимному обожанию, – то лучше вообще из дома не выходить. У соседей, судя по всему, душевный накал оставался «в рамках», поэтому они проявили себя людьми обходительными, я мог бы сказать – любезными.
Соседей я, кстати, признал. И не кстати, если уж на то пошло. Отбоярился от прилипчивых воспитателей спонтанным нравоучением:
– Необоснованное дружелюбие с вероятными незнакомками, друзья мои, милостивой судьбой заключенные со мной вместе в одну сложенную из кирпича коробку, может оказаться весьма и весьма чреватым. Так в Писании сказано. По памяти не процитирую, а перевирать – боком выйдет. У Ленина со Сталиным тоже найдется похожее, многим боком вышло. Достоевский с Тургеневым только об этом и писали, а президент наш, молва донесла, с моста… через незнакомку рухнул. И через перила тоже. Молва, может, и привирает, а народ – тот всегда правду говорит. Я в самом деле не узнал почтальоншу. Вот хоть убейте. Умом понимаю, что намеренное манкирование знакомой женщиной – непростительное проявление дурного воспитания, нрава, настроения, наконец. Но вспомнить, кто эта очаровательная, будто волжскими ветрами принесенная к нам незнакомка, как ни силился, – не получилось. Вы непременно меня поймете, ни на миг не сомневаюсь. Вы ведь люди интеллигентные, мы с вами одного круга… – мягко пожурил я в финале радетелей этики стилизованным под политическую конъюнктуру призывом Маугли.
Лишил неплохих, допускаю, людей дара речи, годности к пониманию происходящего и, слава Всевышнему, желания впредь когда-либо вступать со мной в разговор. По любому поводу. Даже самому вопиющему.
– В этом весь ваш покорный слуга, – сообщил я пятью минутами позже зеркалу в своей прихожей, шутовски раскланявшись на три стороны. – И поверь, любезное мое, глумливое отражение: нет общения – нет и последствий! Без электричества руку током не ударит. Это сказал… Кто открыл электричество? Кого первым шандарахнуло? Может быть это я, раз не помню?
А ведь, казалось бы, чего было огород городить. Так просто исправить неловкую ситуацию. Вот окликнула бы меня почтальонша однажды:
– Что это вы рожу от меня воротите, как от проходимки какой?!
А я залыблюсь непонимающе, будто только что всплыл из глубины трудных дум на манер шарика с гелием и призывом здравствовать Первомаю:
– Ба! Да вас и не узнать. О как расцвели!
И шасть сей же момент в список душевных, очеловеченных, заслуживающих… Не свинья какая невоспитанная, а самое что ни на есть Homo, но сильно задумчивый. Обременен чем-то важным. Возможно, что непросто важным, а жизненно необходимым. И не только для себя самого, вообще для людей. Типа: «Где, сука, этот долбаный чурка со скребком?! Люди, мать его, ноги на льду ломают!»
Иногда, разминувшись с кого-то напомнившей мне женщиной, особенно если лицо ее натружено мизантропией, от нечего делать запоздало гадаю: почтальонша это была или не она? Одно хорошо: почтальонше я скорее всего еще более безразличен, чем она мне. Приведется однажды угадать «письмоношу» в партикулярном без сумки и поздороваться – не факт, что мне ответят. А невежливость меня задевает. Ой как задевает… Иногда прямо-таки бесит! Так что я не переживаю: дополнительные причины для расстройства мне не нужны, их и без того хватает, хоть в сеятели подавайся.
Но сейчас я далеко от дома и не жду ни счетов, ни извещений, ни устных разъяснений ранящих обстоятельств, по которым многие блага цивилизации более не для меня. Я далек вообще от всего. Я в Желтом море. И у меня здесь компания. Ощущение такое, словно я выпрыгнул из окна с сумасшедшей верхотуры, а у самой мостовой вдруг одумался и повернул назад. Но ошибся окном, домом, улицей, городом, страной. Очень, надо сказать, грамотно ошибся. Такое для меня редкость. Последний раз на службе дело было: пропустил ошибку – не описка, а натуральная диверсия! – в фамилии главного заводилы по делам спорта и молодежи. С другой стороны посмотреть, встречаются имена и фамилии, а иногда комбинации из того и другого… что грех не воспользоваться. На прошлой работе мною руководила Жанна Олеговна Пенкина. Легко догадаться, почему табличка на двери ее «кельи» воспроизводила имя с отчеством дамы полностью, выпадая вслед за директорским кабинетом из привычной для бюрократии лаконичности.
Девушка, заинтригованная чем-то на дне, проворно переворачивается, шевельнув ластами, словно русалочьим хвостом. К слову: русалки хоть и определены фольклором как существа женского пола, однако в том или этом смысле скорее всего бесполезны. По крайней мере я, сколько ни буду силиться, не смогу припомнить ни одной сказки, воспевавшей такое сближение мужского и женского. Правда, есть сказки для взрослых. Но я их избегаю. Явных причин для этого нет, а значит – самое время воскликнуть «ура» в радости! – и отклонений тоже. В обычных же, то есть детских сказках мужские особи при виде русалок вообще ни о чем таком не думают. Им бы щуку с тремя желаниями да жабу со стрелой в заднице. Вот тогда бы они да-а… При этом все как один априори богатыри. Даже если необученные дураки. Или нежные душой принцы.
Фольклор, короче говоря, дело тонкое. Никак не толще Востока. А кореяночка по определению должна быть из Кореи. Из любой, их пока две на выбор. А Корея – азиатский Восток. Словом, Восток, откуда ни посмотри, одинаково загадочен. Этим, собственно, и притягивает. Как любая экзотика, если речь не о вирусологии.
В моем случае, слава богу, русалка – всего лишь образ, навеянный придуманной человеком «обувью» для быстрого плавания. Или все было наоборот? Мне приятнее думать, что первым ее изобрел Леонардо, вторым – француз Луи де Корлье, одним из последних – Бенджамин Франклин. Правда, Франклин, фанат плавания, придумал ласты для рук.
Проще говоря, мой мозг при мысли о русалке не вскипает от сшибки желания с непониманием – «как»? Образ же!
В немыслимом пируэте обнаженное тело кореяночки соскальзывает в глубину вдоль моего совершенно ошеломленного, ошарашенного. О-о-о-о… Она же меня не видит! У нее свой сон, и меня в нем нет, а в моем она есть. Офигеть. Интересно, какого цвета мое лицо в Желтом море, если кровь в самом деле прилила к нему так сильно, как я это чувствую? И как много во мне крови, если с лихвой хватает на верх и на низ. Какая-никакая репутация у меня есть, недели не минуло с последнего подтверждения, а разволновался, как последний пацан. Он же первый и в первый раз. Неловко. Оглядываю себя: вот это да! Эк же значителен я в Желтом-то море! Ну да не мне одному фартит: кореянки тоже, скорее всего, с такой грудью и бедрами в природе не водятся. Если только в каком-нибудь «кимченуновском госрезерве». Нам, простым русским ловцам жемчуга, туда по-любому хода нет. А когда-то, возможно, был. Стоит поспрошать древних мидовцев совковой огранки, у них чердаки должны проседать, захламленные накопившейся памятью. Если было такое дело, скрывать они вряд ли станут. Сейчас время инстинктов, а тайны, особливо пикантные… Тайны стоят денег. Их я могу обещать. Свинство, конечно, обманывать стариков, но как еще с любопытством сладить?
Не передать, как печально мне оставаться для девушки невидимкой. Именно сейчас, когда я… Не буду уточнять, слов не подберу, все они для подобного случая кажутся неподобающе незначительными. Или все-таки есть какой-нибудь способ обратить на себя ее внимание? Должен быть, если все это не подстроено издевательства для. А кстати… северянка она или все же с юга? Хозяйка первых карательных зимних Игр или из гостей? Из тех, что присоседились под рукоплескания мира?
«Ким как тебя там дальше, чувак, бери билет до Осло, пока недорого, мир уже скидывается на Нобелевку!»
Какая мне собственно разница, из какой Кореи мамзель? Что это меняет? Честь ей, что ли, отдавать, если она с Севера? Тем более, что она без формы. Мы оба… При этом я в фантастической форме, а уж ее формы… – черт, черт, черт!
«Но пасаран, маленькая!» – громко булькаю первое пришедшее в голову и понимаю, что первое как раз и следовало пропустить как замазанное тестостероном.
«Эй! Эй! Ты куда?»
В голове при этом откликается эхом недавний телефонный диалог с бывшей, и без спроса туда же врывается неприятный вывод:
«Точно оленевод. Эй! Эй! Кола Бельды… Косенький, но свой. В смысле, не китаец и не киргиз».
«Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…»
Ну, хоть это вспомнил. Он, правда, «Эгей!» пел, по-моему. По-своему. Всё равно близко. Будем считать, что я ученик оленевода. Нет, лучше младший оленевод. Ученик старшего оленевода, приравненный к младшему…
«Ну куда же ты?! Спугнул, мудила!»
Ко времени бывшую жену и певца с песней вспомнил. Ай, молодца! Проснусь – пошлю бывшей эсэмэску с одним словом: «Права!» Пусть думает, что я с «тварью» смирился. Или у меня водительские права пропали, я же уверен, что она, стерва, их сперла. Чтобы досадить. Теперь строго, по-мужски лаконично требую вернуть собственность. Подумаешь, что машины не было и нет!
«Права – это часть «дорожной карты», которая приведет…»
«Куда?»
«Молчи».
Всё одно – заявится за разъяснениями, а тут мы – старый конь! Глубоко не вспашем, но и… Дальше всё как у народа в пословицах и поговорках. Пора бы уже.
Напыщенный болван. Еще «горько!» заори. Только предупреди заранее, что это не тост, а эмоциональная констатация. Сажа в перегоревшей душе, от которой осталась одна оболочка. На удивление несгораемая. Хранит в себе память о былых пожарах. Ничего больше ей не осталось. Привычный сторож при хламе, уволить которого не выходит, а оплачивать надоело.
Черт, надо было кореяночке про «КИА» что-нибудь выкрикнуть. Клевая, мол, тачка. У моей мамы такая. «Самсунг», на худой конец, оправдать за взрывоопасные аккумуляторы, пусть и бракоделы. У моей сестры такой. Побаивается его, но заплачено много, и возможно, что страх идет «в нагрузку». Как в свое время партер в театр Гоголя к галерке в Малом. Хотя нет, «Самсунг» в пролете. Вспомнил, кретин, как другая такая же особь приобщила меня к визуализации этого слова. «Пидор с резиновым членом» – надули мне в благодарное ухо. Подселил мерзкий образ, подавляющий во мне и без того еле теплящееся толерантное.
Что я несу?! Нет, не об этом надо… Вопрос меня мучает. Ну не то чтобы мучительной мукой мучает, но беспокоит. Беспокойным беспокойством. Они там, в Северной Корее, в самом деле приготовились воевать? Или на испуг мир берут? Если все по-взрослому, то отправятся мужики на бойню и останется моя кореяночка – неважно в какой части света, – одна-одинешенька. Неприкаянная. Преданная. Не в том смысле, что тут же переспит в память о защитнике родины или в награду за предприимчивость с непринятым в армию другом мужа. Впрочем, что мне ведомо об их нравах?! Я о другом: слова совпали, а смыслы нет. Уходя на войну, мужики, хотят они этого или нет, однако же предают своих женщин. Вроде бы и идут защищать их всех разом, но при этом каждую в отдельности оставляют незащищенной. А теперь пару капель неразбавленного сексизма… Возможно, именно по этой причине многие отправляются воевать легко, где-то даже с удовольствием, с азартом, с песней. Им неведомо, что их ждет впереди, хотя надо быть полным кретином, чтобы не учуять в будущих приключениях запах крови. Общей. Той, что не делится на свою и чужую. Зато они неплохо осведомлены о том, что за «клад» оставляют дома.
«Осталось выкрикнуть сексизму в лицо самое большое из самых больших человеческое: «НЕТ!»
«Хорош дурью маяться, протирай глаза, пора заинтриговать бывшую эсэмэской».
«Хоть копейка на счету телефона имеется?»
«Ну ты и сволочь…»
«Спи давай. Сэкономишь».
16
Какая же мразь этот будильник! Я тоже редкий по тупости молодец. Дурак. Не Иван и совсем не Емеля, то есть не дура…чок, а дурак и есть. Полноценный. Взвел вечером отчаянную пружину, будучи «на автомате». Привычное действие: глаза не видят, голова не варит, руки делают. «На автомате»? Как-то я чересчур нежно о пьяном идиоте, потерявшем себя во времени! Ну, хорошо хоть не в пространстве. Разгромил в пух и прах воскресное утро. Второй раз за год. А ведь год и трети еще не отжил. Блестящая перспектива. Особенно если учитывать сезонные обострения, внесезонную рассеянность и всесезонную тупость. По-хорошему надо бы запустить престарелым скандалистом в стену, да обои жаль. Хотя незначительная ямка вряд ли им повредит. Порваться они точно не смогут, прикипели к бетонной стене ближе некуда. Редкое везение: бронежилет на спине, а стреляют в грудь… Но нет. Ни рука моя не поднимется, ни тем более плечо не раззудится. Этот ненавистный механический хлам, неизвестно где и когда приблудившийся к нашей семье и по умолчанию отошедший мне при разъезде с прочими проросшими семенами рода, по-прежнему хозяину небезразличен.
Кажется, что всю свою жизнь я просыпаюсь под безжалостную скороговорку этого чертова будильника. Неловко признаваться, как часто я был близок к тому, чтобы надавить чуть сильнее обычного на потертые крылышки мотылька, доверчиво растопыренные на плоском спинном кругляше. И оправдание было готово: силы не рассчитал, случайно переусердствовал, с каждым может случиться. Всякий раз в последний момент я пугался и пасовал. Непонятно – чего именно пугался. Скажем: чего-то. За что отвечать больнее, чем за осознанное. К тому же этот коварный притвора так трогательно клянчил пощады! Внутри его давно отблестевшего корпуса приглушенно сходилось, совмещалось несовместимое. Время и вечность. Чья же возьмет? И раздавался смиренный хрип, вдох астматика. А я, черт меня побери, в полушаге от злодейства. Ну как тут сладить с задуманным?!
«Трусло»?
Пусть буду «трусло».
Больше того скажу: «Еще какое «трусло»!»
А ведь найдется кто скажет: «Какой сострадательный и сознательный гражданин». Ему бы, найденышу, еще добавить в позитивном задоре: «Счастья ему, раз он такой сознательный!» И взяться за работу над пожеланием. Пожелал – сделай! Но увы, нет у людей такого навыка. Это вам не «пожелал – выпей!», а выпил – спешно забудь, что пожелал. Потому что неискренность плохо сказывается на печени и на карме.
Так в мозг поступил грустный вывод о природной неприспособленности людей к откровениям в тостах, и былое восхищение кавказскими застольями спешно покинуло пьедестал.
О чем это я? Ну да, будильник – астматик. Так вот, будильничий хрип подействовал на меня совершенно невероятным образом. Я охолонул и устыдился. Скорее всего мне не суждено проникнуть в природу этого звука. Немеханическую природу в абсолютно доказуемо неживом и в то же время безусловно одушевленном механизме. Но гораздо важнее другое: я кое-что узнал о себе. Сентиментален. Бриз, приносящий старость.
«Мило. А до этого не догадывался?»
«Соврать?»
«Если поможет».
Я осторожно возвращаю будильник на тумбочку, чувствуя, как кровь непрошено приливает к подушечкам пальцев – большого и указательного, среди всех моих эти самые ханженские. Им стыдно вместе со мной и в то же время отдельно от меня. Самим по себе. Дополнительно. Причина? Они недоверчивы и всякий раз сомневаются в искренности моих раскаяний. По большей части совершенно напрасно.
Будильник смотрит на нас, на меня и на мои пальцы, с грустью. Он понурил стрелки на половину седьмого и, возможно, жалеет уже не себя, а меня, непутевого, так и не доросшего до понимания, что с предназначением не поспоришь, хотя профукать его очень просто. Даст Бог, взберусь на эту вершину в следующей жизни. Если Он окажется ко мне милостив. Или по недосмотру дарует счастье пожить старым будильником. Послужу, коли доведется, посчитаю чью-нибудь жизнь, как этот неугомонный старик отсчитывает мою. Убедительно так отсчитывает: «Тик-Так! Тик-Так!» Такую неубедительную жизнь и так убедительно. В самом деле, разве можно доверить столь интимное дело бездушной пластмассовой мыльнице на батарейке? И этот их мертвый звук:
«Тук. Тук. Тук».
Полная безнадега.
Есть и еще кое-что, заставляющее меня хранить извращенную, как кто-то подумает, верность механическому динозавру. Какую бы слабость натуры я ни выказывал, он от меня зависим. От меня, а не от «дюраселевского» чуда. Помните кролика Банни с батарейкой на спине, что уподобляло его плюшевому террористу? Розовый кролик с рюкзаком шахида… Нет, это совсем не смешно. Короче говоря, я могу «забыть» завести свой будильник, а потом бесчувственно наблюдать, как вконец ослабевшая пружина отдает потяжелевшим стрелкам последние силы. Представлять себе ужас, охватывающий зубчатые шестеренки, разновеликие колесики и все прочее часовое внутри. Они недоумевают: «Что же такое творится?» – но догадываются – что-то непременно чудовищное. Неумолимое. Неодолимое. И вцепляются друг в друга крепче обычного, полагая, что вместе им будет не так страшно. Наивны, право слово. Как люди.
Ладно, моя совесть чиста, я ни разу не опустился до мести. Мне хватает воображения и… уверенности, что от меня в этой жизни хоть что-то зависит. Масштаб не важен.
«К черту масштаб».
«Неверно. Потому что именно что численность от тебя зависимых определяет масштаб твоей личности».
«А я говорю: к черту масштаб! Я предпочитаю быть незначительной личностью с единственным зависящим от меня предметом, чем говнюком, от которого зависит жизнь миллионов. Это осознанный выбор… Но в какой-то мере и вынужденный».
«Кто ж меня так?»
«Да сам себя. Самовынудился. Сам виноват. Если в одно слово, то звучит как название какой-нибудь индийской провинции – САМВИНОВАТ. Боже мой, сколько же нас произошло из тех мест. Наверное, индусы тоже встречаются. А кстати… Я ведь могу башмаки сносить, перчатку посеять. Не только будильник от меня зависим».
«Вот видишь: личность как на дрожжах в рост попёрла».
Все равно надо быть круглым идиотом, чтобы в принципе любить часы – главных свидетелей наших невосполнимых растрат. Будильники с их навязчивой привычкой напоминать – в этой армии наихудшие.
17
Вполне возможно, что будильник не самая противоречивая вещь, прокравшаяся в мой дом и обосновавшаяся в нем, чтобы обременять мою жизнь. С ним соперничают хомяк и ершик в туалете. Хомяк по природе своей замысловат и неоднозначен. Ожидать от этого разнузданного эпикурейца мало-мальского послабления дело в принципе крайне сомнительное. От него, от ожидания за версту несет бесконечностью. У меня этот запах – землистый дух неочищенной картошки, с горкой насыпанной в здоровенный алюминиевый столовский бак. В войсках частенько отбывал за нерадивость и дерзость на кухне. Нерадивость с годами с местом освоилась, а вот дерзость съехала, не прижилась. Да, еще ершик… Этот… прибор? Предмет. Этот предмет с его прямолинейностью и ограниченным районом использования вполне мог бы быть вполне себе покладистым, так нет же! Намертво, пес, залипает в пластмассовом стакане. А тот наполнен жидкой, вонючей гадостью, чье предназначение люто умерщвлять бактерии, а не рубашки с джинсами. Неожиданное высвобождение ершика из стаканного плена слишком часто превращается в трагедию для моего весьма скромного гардероба. Был случай, я на ночь оставил его торчать в толчке. И вы думаете, что-то изменилось?
18
Шикарный все-таки сон случился. Про Желтое море. Море дарит человеку надежды, а сны – мечты. Вроде как Христофор Колумб так выразился. Сам он слова придумал или позаимствовал у какого-нибудь менее значимого романтика – врать не буду, не знаю. В конце концов, мудрость ценна отнюдь не авторством. Кто знает, сколько изречений, почитаемых нынче за мудрость, было брошено кем-то, походя, в насмешку или даже по глупости и только потом, подхваченные случайным свидетелем, оказались преподнесены человечеству в обмен на собственное бессмертие в звании мудреца.
А сон? Что сон… Сон в самом деле – мечта. Да и море не подвело, еще как обнадежило. Ненаглядное загляденье моя кореяночка… Давно меня не посещало столь игриво-жизнелюбивое настроение и дрожжевым тестом подошедшая на нем смелость фантазий. Этот факт, подчеркнутый измененным рельефом ватного одеяла, не укрылся от глаз моего мелкого постояльца. Что поделаешь, язык тела – азы для всего живого, «самцовского». Или может «самецкого»?
Хомяк замер и, как мне кажется, внимательно, с пристальным прищуром наблюдает за мной из клетки. Видеть вдаль без очков в последние лет пять у меня получается (как и многое прочее) очень неважно. Поэтому, скорее всего, я додумываю неразличимое, дополняю нечеткое однажды подмеченным и, как водится, собственными фантазиями. Допускаю, что хомяк банально спит в позе смиренного суслика. Морда верноподданически обращена ко мне. На всякий пожарный. Окликнет хозяин – достаточно будет открыть глаза. Минимализм движений. Равно как и усилий. Чертовски экономичное решение.
Я часто застаю хомяка в этом предупредительном состоянии и умиляюсь, вспоминая свою службу в армии…
Второй раз казарму за утро вспомнил. Не к добру.
Уж я в карауле наэкономил силенок.
Третий.
Третьей! После третьей гауптвахты грозили сослать в штрафбат, да тут Афган по разнарядке подвернулся. И суждено мне было оказаться внесенным командирской рукой в список добровольцев. Коротенький, надо сказать, списочек. Имен на пять. Даже закорюку за меня поставил, причем похоже. Попрактиковался, видать, на славу. Или от природы дар. Вот и свалил в предчувствии дурного от этого дара в военное училище. Как от греха… А мне руку «добровольческую» на плацу жал, сынком величал.
Если на самом деле хомяк не спит, с подушки не вижу, а приподниматься лень, то смотрит скорее всего на мои пассивные проявления мужественности с любопытством и недоверчиво, зависти в его взгляде – ноль, потому что в хомячьем тельце жизнелюбивое настроение гостит до неприличия регулярно.
По ходу о ноле. На неделе, дня четыре назад, ко мне домой бывшая заглянула. Если бы я был посторонним наблюдателем, то решил бы, что осколок народного театра репетирует пьесу. Увы, эту «пьесу» мы «заперетировали» до дыр, пока не дошло, что на одних «подмостках» нам не жить.
– Ты ноль, – было мне объявлено также безапелляционно, как предлагают сдаться, вдавив в висок что-либо смертоносное. Повод не вспомню. Впрочем, он и не нужен. Моя бывшая всегда готова была огорошить добротным скандалом.
– Дарованный человечеству индийцами ноль… – Я задумчиво пропустил всё, кроме содержания презрительной констатации. – …Математический, разумеется, ноль… На санскрите он означает обширную пустоту. Или что-то вроде того. Проще говоря, это – пространство. Оно обширно, но не безгранично, поскольку очерчивает мою душу, мою жизнь, все ее поблажки, подсказки… Все это я помножил на свою суть. На ноль. Чего же удивляться? Ты всё правильно сказала.
– Дешевый пиздабол.
– Ну, вот и тебя, похоже, тоже помножил.
– И размножил, сукин сын.
– Но у нас очаровательная дочь.
– Которую ты не только не вырастил, но даже ничем не помог.
– И слава богу! Неизвестно, в какое «обнуленное» нечто она превратилась бы в таком случае.
– Я и говорю: пиздабол.
– Согласен. Кстати, а где «дешевый»? По всей видимости, я несколько подорожал. Или как?
– Или как.
– Я тебя обожаю.
– Застрелись. У тебя же остался бабкин наган?
– Ты же знаешь, что да. Но воспользоваться не могу, ствол запрессован. Непригодно оружие к употреблению. К злоупотреблению тоже. А из пригодного – у участкового можно подрезать, – в мозг боюсь не попасть: слишком мелок, к тому же метаться начнет в ужасе.
– Черт, ты не помнишь, какого дьявола я сюда приперлась?
– Откуда мне знать? Ты не сказала.
– Вот же дура!
– Ну наконец-то всё сошлось.
– Сволочь.
И тут она вспомнила повод. Я же не стал вставать в позу. Позы потом. Позже. И очень, надо сказать, кстати, когда позже. Единственное, из-за чего не стоило с этой женщиной разводиться. Однако же милые воспоминания вкупе с неутраченными совместно приобретенными навыками… И никаких обязательств. Вот тот коктейль, что наводит на мысль: все в конечном итоге было сделано правильно. «Кем из нас?» – спросите. А не знаю. Оба черканули в нужном месте подпись и разбежались каждый в свое удовольствие.
Однако о хомяке. Был бы хомяк собакой, можно было бы восклицать по нескольку раз на день уважительно:
«Матерый кобель!»
«Нет, не так. Мате-е-рый…»
Так в самом деле звучит увесисто, убедительно, уважительно. Три«у» шно. Восклицания всегда простоваты и крайне редко искренни. Правда, оценить матё-ё-ёрую хомячью доблесть за пределами созерцания стати, то есть в прикладном смысле, миру не дано. Хомяк в клетке. Черт, конечно же это не аргумент – вон сколько нас в неволе размножилось! С другой стороны, неволя неволе рознь. У нас, у людей, она – осознанная необходимость. Да простит меня первым изрекший, будь то Спиноза, Маркс, Ленин или кто-то иной, за то, что втюханный человечеству смысл переменил на противоположный. Помню, что про свободу слова были сказаны. Время, однако, проживаем хамское, так что поневоле поддашься. У хомяка же неволя… – всё та же… осознанная необходимость. И что характерно, опять же моя. Вот так и запротоколируйте, делайте милость: две одинаковые неволи, а доли кардинально разнятся. Спросите почему? А эту тему я принципиально трогать не буду. Замолчу ее как несущественную. Но вам по секрету скажу: потому что все мы в конечном итоге хомяки в чьих-то клетках. Со своим определенным… кем-то начальственным определенным набором возможностей. Так что «неволи» у нас с хомяком как под копирку. Доли разнятся, а судьба одна. Теперь всё. Заморочил голову? Простите великодушно.
Короче, вот я о чем: хомяку вряд ли продолжение рода светит. Я всегда на стороне людей предприимчивых (для справки: мое долевое участие ни в рублях, ни в валюте они не ценят – ни в рублях, ни в валюте…), но становиться заводчиком хомяков?! Или лучше не зарекаться?
Сегодня я определенно понимаю своего хомяка лучше обычного. Что касается плотских утех, выходные не на моей стороне. Мужья, дети, внуки по рукам и ногам вяжут моих возлюбленных. Как невызревшая хурма жадные рты. Выходные, однако, регулярно заканчиваются, и этот факт разбрасывает нас с хомяком по разным мирам галактики. Все-таки различия между людьми и зверьем придумал не идиот. Прости меня, Господи. И вы все, кто Ему помогал, тоже простите.
«А что, если всё дело в изобретении клетки?»
«Не тем мозг отяготил. Клетка… Вот скажите на милость, какая такая гадина придумала чужих мужей и детей в выходные?!»
«Додумался, умник».
«Я такой».
«Ну да, демагог и лентяй».
«В разговорном новоязе «демагог» может означать презентацию фильма «Гоголь».
«Я именно об этом. Помнишь, как бывшая тебя назвала?»
«Наезд не засчитан. Заметь, о лени – ни мысли, ни слова».
«Сам заметь».
Долой лень! Но не всю сразу. Я надеваю очки, приподнимаюсь и… подкладываю под спину диванную подушку. Теперь вижу, что глаза хомяка открыты. Мне кажется, он понимает, как его провели, уговорив побыть одну целую жизнь хомяком. Он пытается поймать мой взгляд, чтобы в мое лицо грубо ответить всем обидчикам разом. Или всем обидчикам сразу в моем лице? Я умело отвожу взгляд, но если однажды ему посчастливится меня подловить, то придется прочесть в хомячьих глазенках укоризненное:
«Ловко же вы, твари, устроились тут у нас».
Я не найдусь с ответом, кроме как уточнить:
«Где это «тут у нас»?»
Мне совершенно не светит отдуваться за всех. Неклиматит. Так говорили в детстве.
Отличное словечко в условиях глобального потепления. Просто незаменимое. Классно, что вспомнил. Неклиматит. Надо бы исхитриться перевести его на норвежский и подарить Грете Тунберг. Уж она-то найдет, кому и куда его впендюрить.
«Геморрой извел?»
«Если бы. Неклиматит».
«Заело?»
«Ничего подобного. Пример конструирую. Из жизни. В Крыму климат классный, но мне все одно неклиматит. Стильно поменял направление, скажи?!»
«Супер».
«В Испанию было бы переехать еще лучше, но не светит».
«Хоть и сильно климатит».
«Как-то так».
Я нашариваю возле постели недочитанную газету и делаю вид, что внезапно увлекся заметкой. Для убедительности громко хмыкаю. Хомяк недоверчив, мнителен, приходится изощряться. Сейчас он от обиды поскребет себя лапами по животу, сверху вниз. Он все время так делает, когда досадует на мое невнимание. Поэтому на пузатом тельце заметны две проплешины. Будто вездеход проехал по выгоревшей степной траве. Я когда-то валялся в такой, в стройотряде, недалеко от Астрахани, смотрел в пропыленное до серости небо и мечтал о бесконечно яркой жизни. Увы, жизнь вышла как то самое небо. Обычно серая, иногда бесконечная. О последнем скажу отдельно: я так и не разобрался, хорошо это или не очень. Похоже, что не то место и не то небо выбрал для мечтаний. Вот и «наглядел» в цвет.
Возможно, что в одной из минувших жизней мой зверек был стиральной доской и так заучил движения рук прачки, что перенес их с собой в жизнь следующую. Я невольно подумал о собственных странных привычках, но ничего шокирующего о своей прошлой жизни не узнал. Скорее всего, формально подошел, не вдумчиво. И заглянул неглубоко.
19
Тем, кто ко мне заходит по первости, я в обязательном порядке рассказываю, что в предшествующем – до знакомства со мной – воплощении хомяк был крупным хомячьим начальником. Он обязан был выделяться значительным пузцом, статус обязывал, и носить портки. Портки у хомяков вроде как эполеты. Предписанный предмет туалета держался на пузе не бог весть как уверенно, без подтяжек было не обойтись. От них и след – тёрли.
Хомяку эта история нравится, он всячески поддерживает заданный имидж отставного чинуши: надувает щеки, смотрит на гостей брезгливо-пренебрежительно: «Припёрлись тут хомяков от дел отрывать».
Море очарования.
20
Хомяка я зову Хомячурой, хотя до этого звал Мамукой. Так совпало, что повстречались мы с ним в закоулках Птичьего рынка аккурат на следующий день после того, как на человеческом рынке, Черемушкинском, я был обсчитан буквально нечеловечески. Немилосердного негодника продавца свои называли Мамукой. Лица его я толком не помнил, однако стоило только узреть хомяка – будто озарило: да вот же он, жулик чертов! Такая же самодовольная щекастая рожа с глазами плута и проныры. Почти точная копия, только в миниатюре. «Мини он».
Возможно, это был узор из фантазий, обид и уязвленного самолюбия, но ведь сложился же!
В общем, имя Мамука хомяк получил еще до того, как стал моим. Минут за десять до завершения сделки. Половину этого времени продавец исследовал собственные карманы на предмет сдачи. Потом складывал, вычитал, божился, что недостающее лично доставит завтра буквально с утра. И поскольку веровал не сильно, не истово – или я не очень «внушал»? – то дополнительно, чтобы не сказать «опционально», клялся здоровьем матери и детей. Здоровье жены, отца и прочей родни уже, по-видимому, кому-то пристроил. Кому-то с подростковым порогом доверчивости или покупавшему не на свои. Я же лох среднестатистический, битый, поэтому был недоверчив и неуступчив. Тогда мне было предложено покрыть недостачу кроликом. Однако эта часть сделки не устроила торговца кролями, недружелюбно соседствовавшего с продавцом хомяка.
– Лет хомяку сколько? – спросил я у мужика.
Словно пробегом поинтересовался. На самом же деле я внутренне принялся выстраивать мотив для признания цены «без сдачи», стихийно и непоправимо образовавшейся, пусть неправильной, но по большому счету вполне допустимой. Конечно, хомяк обходился мне, прямо скажем, дороговато, но и кривить душой не буду, не скажу, что вовсе не по карману. В то же время слишком большое облегчение выходило карману. Вот такие мы, люди и карманы, разные. Что людям хорошо, то карманам… А кролик… Что кролик? Кролик вообще ни с одной стороны не вписывался в план моего бытия. Пусть и снизошел бы кролековод до блаженного доверия в честность хомякозаводчика. Разве что рагу из крольчатины? Но я про такое только читать умею. Готовить – нет. На готовку пришлось бы звать кого-нибудь опытного, искушенного. А у меня, как назло, ни одного живодера в знакомых. Да и жертвовать половиной порции я был не готов.
Попросту говоря, от животного, уже нареченного Мамукой, отступиться мне было никак невозможно.
– Лет, говорю, сколько? – повторил я вопрос.
– Совсем молодой еще, никакой седины в подмышках, – споро нашелся мужик.
И сделка была скреплена передачей товара. Понятное дело, что без заныканной продавцом сдачи.
«Добро пожаловать в мой личный санкционный список, ты, сволочь вертлявая», – пожелал я ему мысленно на прощание, уклоняясь от грязнорукого рукопожатия. Тут же подумал вскользь, но с тоской, что единственное, чем я могу продавца наказать, так это оставить как есть орфографические ошибки, опечатки и «дебилизмы» в тексте, который тот вознамерился бы опубликовать в издательстве, где я служил. Но вот незадача. Для этого вороватый субъект должен был бы как минимум облагородить или унизить бумагу какой-нибудь мыслью. Я же сомневался, что этот чувак вообще умеет писать, что не могло исключить у него наличия кандидатской, а то и докторской степени. Впрочем, это не интересно. Скучно даже. Вероятность нового пересечения наших путей была равноценна статистической погрешности. В мой санкционный список продавец хомяка был внесен под шестьсот пятьдесят вторым номером. Безымянным крестом. В тот день мне была созвучно именно это число. Зачитал про себя как по писаному «шестьсот пятьдесят второй» и забыл. Вот Трамп – тот все помнит! Он, как и я, наверняка усвоил с пяток имен моих соотечественников-инопланетян, прикинувшихся законодателями, шампанским чествовавших избрание заокеанского брата по разуму. Причем того гуманоида однажды могут исхитриться турнуть пинком под жопу, а наших – нет. Наших никто не тронет, потому что… Потому что про «не тронь» все помнят. И свято чтут в угоду обонянию.
Может, за это депутаты втайне и выпивали, а Трампом прикрылись, потому что прямота сегодня не в моде и вообще, случается, наказуема. А что? Я в такой замысел верю. Наверное, потому что не Станиславский. Правда, им я быть не могу по определению: место занято.
«Список важнее той кары, что он сулит», – заключил я весьма в духе времени и родных информационных наносов.
Добровольное сближение с темами власти подействовало на меня успокаивающе. Увы, только на первое время. Всю дорогу домой мне не давали покоя два вопроса: почему было не разменять деньги самому и как связана седина в подмышках с определением возраста. Конечно, напугать хомяка могли, вот бы и поседел. В детстве. И в подмышках. А душой и телом оставался бы молод. А мой Мамука мог сто лет протянуть без стрессов… И почему, твою мать, именно в подмышках? Не в паху? Не вокруг глаз?
Интернет надо мной ржал чуть ли не до падения Всемирной Сети.
Мне бы, наверное, следовало промолчать, что хомяк оказался Закавказской породы. Из целого комплекса совершенно лишних, на первый взгляд, соображений. Это об умолчаниях «на всякий пожарный». Но кто скажет наверняка, что нынче лишнее, а что самое «лыко в строку». (Или «бревно в глаз»? Совсем не уверен, что бревно легло в тему, но так просилось!) А пусть и скажет кто и затвердит, что это наверняка, «зуб за два!» – вы поверите? Кому? Родне? Эти в моей истории – последние бойцы, кому жизнь доверю. Себе верю, так что запоминайте: все сказанное про породу Мамуки – истинная правда.
Сначала я подумал о продавце, просветившем меня насчет породы животного, что он, чего доброго, телепат. Или оказался, жучила, свидетелем скандала, который я учинил днем раньше. Того самого, на Черемушкинском рынке, я уже рассказывал. Скандала, увы, так и не переросшего в дебош. Скандальеза вышла, а не скандал.
Девчонка со мной сто лет назад в музыкальную школу ходила, так она в голос разревелась, когда всему классу задали на дом сонату разучивать, а ей сонатину. Чувствовала себя обманутой, получив явную, на слух, неполноценку. Недоделок. Присел маэстро к роялю покорить человечество сонатой, ан нет, не задалось. Сонатина. Выше талант не вознесся. Так мы расценивали в детстве великое. Расчленяли как тушу. Но без боли и крови, эстетски. Все-таки музыкальная школа. Знание нот обязывало.
Возможно, до сих пор дурашка педагога с ненавистью вспоминает. А за что – уже и не помнит. Хорошо, когда есть на кого жизнь поломанную списать. Сонатина, работенка, женушка, муженек, дачка… А вот детки, говорит, радуют. Мы с ней в прошлом месяце в метро две остановки вместе проехали. Она меня в толпе признала, я ее нет. Точнее, не сразу. Это, надо понимать, для меня «плюс» или для нее? По большому счету мне все равно: я «плюсы» не продаю и не покупаю, но хочется думать, что для меня – меньше переменился. Мило поболтали о том о сем, ни о чем друг для друга. И славно, потому что еще раз можем встретиться, хочется, чтобы в радость или хотя бы без паникерских позывов укрыться за чьей-нибудь спиной. Наверное, я драматизирую: нет у нас таких общих воспоминаний, чтобы круги вокруг нарезать. Возможно, что никаких уже не осталось – смыли краски с холста, там-сям зацепилась цветная сопелька за нитку… Но береженого бог бережет.
«От чего?»
«От всего».
Про музыкалку я, понятно, напоминать не стал: вдруг прав и в самом деле престарелая девочка ненавидит Алевтину… как ее там? Надо же, имя помню! Потому что… в моих мальчишеских фантазиях фортепиано должна была преподавать Изабелла, а Алевтине отходил «крестьянский» баян. Жизнь завсегда помеха фантазиям, любит все выстроить наоборот, хотя было бы за что мстить… Тогда я еще не умел читать знаки и не понимал, что «наоборот» – это и есть нормально. В это «наоборот» и надо вписываться ради благополучия.
Да-с, проехали. Но осадок остался. Возможно, это дорожная пыль от ушедших вперед. Тех, что готовятся к очередным главным выборам, которые в общем-то лет «надцать» как никому не нужны. Вообще. Однако законом назначено провести. И они проведут. И выберут – хоть женсовет, хоть жюри смотра хохмачей, хоть управдома, звезду эстрады или парламент… Всё одно – это будет известный всем любый. Его изберут в любой ипостаси за то, что вылепил из послушной страны нищающего изгоя с нешуточно надетыми на средние пальцы «искандерами». И наказал этим гордиться. Потому что вернулось наконец привычное большинству ощущение Родины, осажденной несметными полчищами врагов. Пусть не поспевает «Скорая помощь», дети замерзают на лесной тропе в школу… но ведь мы никогда не встанем на колени! Я бы встал, если бы молебен оказался созвучным моим чаяниям. А так… Результат выборов будет астрономическим, не просто с космическим перевесом, а еще и с запасом.
На «…ый» срок.
Потом еще раз – на «…ой».
А надо было давно на…
«На всю жизнь» – подумали? Да помилуйте…
Неужели в самом деле крамола в написанном кому померещилась? Ох, не пугайте. Но в голове невольно чертиком-акробатом крутанулось такое, что допускать было никак не дозволено: предосудительно, страшно, потому как дюже чревато, даже можно сказать – против Конституции мысль. Я мгновенно, сам глазом не успел моргнуть, стер возникшее ненароком, подлое.
«Если не успеваешь моргнуть, оно ведь всерьез подуманным не считается, правда?» – задался вопросом.
И ответил себе же: «Еще какая!»
День обретения хомяка завершился тривиальным признанием собственной тупости. Зря, чудак, отказался от кролика. Подумаешь, что никто не готов был к отчуждению ушастого зверька в мою пользу! Особливо кроликовод. А всего то и нужно было что ссудить кролика в долг продавцу хомяка, который втюхивал мне «живую» сдачу так отчаянно, будто кроликовод посулил ему за пристроенного в мои руки кролика других двух.
«Путано?»
«Еще как».
«И черт с ним».