– Слышь, Джоанна, – звонит мне как-то мой старый знакомый Дейв Уайдерман из лос-анджелесского Guitar Center. – Ты там как, сильно занята? Не хочешь к нам приехать взять интервью у Бо Дидли?

Майк пожимает плечами:

– Шутишь, что ли? – отвечаю я, хватая Сашу за шиворот и волоча к двери. – Уже еду!

— Он же теперь в команде юниоров. Способен за себя постоять.

— Как и Алиса. Знаешь, она весьма достойно подает «волчком». Ну же, Майк, возьми ее на одиннадцатый номер, хотя бы разок. Чтоб ее лето прошло не зря.

Я знала, что Бо Дидли – один из самых влиятельных музыкантов в истории Америки, но еще более важным было то, что на его музыке учились многие мои русские друзья, и в их глазах я буду невероятно крутой, если сумею заполучить интервью у их кумира.

Но дедушка ошибается. Мое лето уже прошло не зря: он считает, что я гожусь для игры в команде! Однако мечта моя так и не сбывается, и все потому, что по некой таинственной причине дедушка передумывает.

— Мы будем играть в крикет по-своему, — говорит он. — У себя в саду.

У Бо оказался божественный характер – расслабленная улыбка на лице с яркими выразительными глазами.



– Я хочу сказать всем людям в России и всем людям в мире – где бы вы ни были. Бо Дидли с вами навсегда! Люблю вас всех!

Мак явился на класс медитации. Он разговаривает с несколькими ребятами (но не со мной), а потом присоединяется к нам, усевшись позади. Даже не верится, что всего пару дней назад встреча с ним казалась таким крупным событием. Теперь я вижу его постоянно; моя «тайна» — что у меня с ним состоялась та дурацкая беседа — потеряла силу так же быстро, как двигатель без горючего. Мы собрались на углубленной лужайке перед Главным Зданием, под очень старым, сучковатым деревом. Наш учитель медитации — женщина с мягким голосом и русыми волосами, схваченными в два длинных хвоста. Раньше я никогда не медитировала; теперь приобщилась и нахожу, что это дело чем-то напоминает наркотики — ощущение то же самое, будто проваливаешься в себя. Это не так трудно, как я думала. Просто закрываешь глаза, концентрируешься на чем-нибудь и почти не осознаешь, что с тобой происходит, пока не останавливаешься, не открываешь глаза и не видишь, что мир стал четче, но словно отдалился. Я думала, для медитации нужно очистить голову от всех мыслей, но женщина говорит, что можно просто «задвинуть их поглубже в шкаф», оставив одну вещь на переднем плане и поймав ее в фокус. Она говорит, что при медитации ты как бы вытираешь скамейку перед тем, как сесть — вместо того, чтобы садиться в грязь. Еще она говорит, что медитация полезна при умственной перегрузке, от которой я определенно страдаю. Когда все заканчивается, я будто стала легче, но чудовищно утомилась. Я медленно плетусь к себе в комнату и, хоть это и не совсем входило в мои намерения, мгновенно засыпаю на кровати.

В течение следующих двух лет мы записали свыше 25 интервью: Джулиан Леннон, Оззи Осборн, Green Day, Дэвид Бирн, Дэвид Боуи, Крисси Хайнд, Элис Купер, Kiss, Дэвид Гилмор, Стивен Ван Зандт, Роджер Долтри.

Для интервью Саша устанавливал две камеры – каждая со своим ракурсом.

Час спустя, или, возможно, два. Скорее всего, я пропустила ужин. Сколько времени? Я дезориентирована, вся какая-то сонная. Я — по-прежнему я? Кажется, да. Усилием воли выдергиваю тело из постели, добираюсь до ванной, плещу себе водой в лицо, а потом слегка сбрызгиваю и приглаживаю волосы: они начали кучерявиться. Но это, скорее, просто привычка. Заботит ли меня степень моей кучерявости? Не особо. Бреду обратно к постели и забираюсь в нее. Простыни еще теплые, а подушка слегка примята в том месте, где пару минут назад лежала моя голова. Вообще-то я уже не сонная, отнюдь. Просто мне здесь уютно, как в теплой мякине; я подтянула ноги к груди и блаженствую, будто кто-то напел мне волшебных, умиротворяющих колыбельных. Сейчас я ощущаю себя человеком, которому больше никто никогда не пошлет шифрованной записки. Человеком, которого не ждет никакая срочная работа. Для полноты эффекта я протягиваю руку к тумбочке и беру свой бутылек валерьянки. Глоток-другой, потом еще немного полумедитации — я таращусь на трещину в потолке. Передоз расслабухи. Великолепно. Еще валерьянки. Теперь бы ромашкового чаю. Нет, я серьезно: чуточку ромашкового чаю, чуточку мисо (страстное желание никуда не девалось), а может, и чуточку шмали. Где Эстер? Интересно, повара в том ресторанчике знают, что такое мисо? Могу я ответить на эти вопросы? Я вновь отрубаюсь, попутно думая: может, еще и подрочить?

– Ты уверен, что мы именно так обычно ставим камеры? – всякий раз недоверчиво спрашивала я его по-русски, пока музыкант усаживался и ждал сигнала от нас. Всех неизменно интриговал неведомый, поэтически звучащий язык.

Восемь часов. Теперь я точно пропустила ужин. От валерьянки тело слегка расхлябалось, как тряпичная кукла, — впрочем, не настолько, чтобы я не смогла встать и выкурить сигарету. Я натягиваю юбку, рубашку и кардиган, засовываю ноги в парусиновые туфли. Сквозь ключ от входной двери я продернула ленточку; надеваю ее на шею. Волосы в хвост? Нет. Две толстые косички. Прекрасно. Пора на выход, Алиса. Обратно в постель нельзя. Или можно? Ну нет. Смутно припоминаю, что планировала сегодня вечером поработать, но мне нужен суп, чай, да что угодно. Я голодна и должна хоть немного подвигать ногами. Когда на улице ветер бьет мне в лицо, это похоже на неожиданный поцелуй.

Западное крыло; Дэн сидит, с головою зарывшись в книжку о нестандартном мышлении.

– На сей раз ставим лучше, чем обычно, – спокойно отвечал Саша.

— Привет, — говорю я.

Боуи, Крисси Хайнд и Элис Купер оказались самыми простыми, скромными и непритязательными собеседниками. Ощущение у меня было такое, будто говорю я со старыми друзьями. Элиса Купера удалось даже уговорить произнести в камеру мою коронную фразу по-русски: «Эй, дураки, не надо мусорить!» Самыми интеллигентными и начитанными – много больше, чем я от них ожидала, – оказались Билли Джо Армстронг из Green Day и Крис Робинсон из Black Crowes.

Он смотрит на меня сияющими глазами.

– Если бы ты не стал музыкантом, то кем бы ты был? – спросила я у Билли Джо.

— Это так кле… о господи. Что с тобой стряслось?

Он засмеялся и пожал плечами:

— В смысле?

– Если бы я не стал музыкантом, то все равно занимался бы музыкой.

— Видок у тебя еще тот.

– Какие у тебя остались впечатления о том хеви-металическом концерте, который вы играли в России? – спросила я у Криса Робинсона.

— Нет-нет. Я в порядке. Передоз медитации. Это пройдет.

– Уж никак не ожидал, что на концерте будет столько полиции, – подумав, ответил он. – И что они будут так жестко обращаться с людьми, бить их. Меня поразила такая жестокость, а ведь я живу в Лос-Анджелесе.

— О. А мы тебя искали, хотели на ужин позвать.

Значит, все-таки пропустила.

«Маленький Стиви»[146] с увлечением говорил о своей гражданской позиции. Самым зажатым и закрытым был, пожалуй, Дэвид Гилмор – особенно когда я стала расспрашивать его о Роджере Уотерсе. В то время, в начале 1990-х, непререкаемым казалось мнение о том, что настоящие художники – это лишь те, кто пишет песни, и было совершенно очевидно, насколько эта тема болезненна для Гилмора и Долтри[147].

— Мне срочно пришлось лечь поспать. Не знаешь, где Эстер?

— Может, на кухне? Это в конце коридора.

— Спасибо, — говорю я. — Долго будешь заниматься?

Самым смешным оказалось интервью с Полом Стэнли и Джином Симмонсом из Kiss. Они сидели рядом, но никоим образом не подавали вид, что знают или даже видят друг друга. Вражда и неприязнь между ними была столь плотной, что разрубить ее не мог бы, наверное, даже самый острый топор. Когда один говорил, второй просто закатывал глаза.

— Где-то до часу.

Самым трудным оказалось интервью с Оззи Осборном. Милейший и искренний человек – весь в татуировках, в очках с голубыми стеклами и с золотыми браслетами на руках, – ни одно предложение он не мог закончить, ни одной своей мысли не мог выразить внятно. Говорить с ним – как пытаться поймать рыбу в тюбике с зубной пастой. Над транскрибированием этого интервью мы трудились много-много часов. Начинал Оззи говорить об одном, а затем в середине предложения переключался на другое. Помню, с каким трудом я пыталась ухватить его мысль. В самом конце он позволил мне поговорить со своим восьмилетним сыном Джеком. Было ужасно смешно переключиться от сленга и ругательств на «королевский английский», но от этого малыша я получила лучшее представление о его отце, чем от самого Оззи.

— Тогда по чашке чая, попозже?

– Многие, кто видел твоего папу на сцене, говорят, что он настоящий крейзи. Дома он, наверное, вовсе не такой?

— Да, клево. Тебе потребуются мои заметки — ну, чтобы списать?

– Нет, не такой, – честно покачал головой малыш. – Иногда он крутит педали на своем белом велосипеде. А иногда просто сидит и смотрит телик.

— Чего? А, да, может быть.

– Правда? – я не удержалась и бросила взгляд на его отца.

— Ты страшный сачок, Батлер.

Оззи пожал плечами, заговорщицки улыбнулся, будто нас объединяла какая-то тайна, и сказал:

Вообще-то дело не в этом. Просто я знаю, что смогу сделать эту работу быстро, когда крайний срок придвинется на более угрожающую дистанцию. Но я ничего не говорю и иду по коридору в кухню. Пахнет гренками и паром. Дверь закрыта, но я все равно ее толкаю — почему-то мне кажется, что сейчас я увижу Эстер, как она сидит в одиночестве и готовит гренки. Вместо этого я обнаруживаю Бена, Хлои и Хиро — они оживленно болтают. Как только я вхожу, все замолкают и смотрят на меня, подняв брови, — бывает. Господи боже мой.

– Как говорил Клайв Льюис, «то, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, где ты находишься»[148].

— Извините, — говорю я автоматически. — Я тут кое-кого ищу.

Глава 55

На самом деле не все они подняли брови и не все смотрят на меня. Бен разглядывает стол, карих глаз не видно под очками. Он что, даже не заметил, что я здесь? И не собирается показать мне свою непроницаемую физиономию? Очевидно, нет; не сейчас. Странно. Не далее чем сегодня днем мы вместе выпрыгнули из корзины воображаемого воздушного шара, отчего, должна признать, у меня внутри приятно защекотало. Я поспешно закрываю за собой дверь и направляюсь обратно по коридору. Коротко стучусь к Эстер — нет ответа. Медленно спускаюсь по лестнице в каменный переход. Воздух свежий, влажный и пахнет травой. Какова теперь моя тайная миссия? Должна ли я бросить охотиться на Эстер? Она ведь неуловимая — настолько неуловимая, что я всерьез подумывала; может, она способна менять форму? Или даже превращается после сумерек в летучую мышь и где-нибудь гнездится? Пойду, пожалуй, проверю, не открыт ли ресторанчик и нельзя ли что-нибудь сготовить на кухне в восточном крыле. Может, теперь я даже немного поработаю; сдается мне, все только этим и занимаются.

Избранные и золотые

Выйдя из восточного крыла, я вдруг слышу, как тишину позади меня нарушают быстрые шаги, будто кто-то хочет меня догнать. Я инстинктивно оглядываюсь, но там никого нет. Секунду стою в нерешительности, но шаги стихли. Может, некое эхо из прошлого, или просто кто-то шел в другую сторону. Я вбредаю под арку, пересекаю лужайку и подхожу к тяжелой дубовой двери в Главное Здание.

К концу 1993 года темп событий стал возрастать. В сентябре я попала в число пяти номинантов премии «Овация» и спела две песни на грандиозной презентации в концертном зале «Россия»; «супер-шоу» – так это мероприятие («Горячая пятерка») обозначили на афише организаторы. Я также запланировала еще один видеоклип с Федором на песню More Than Enough. Я придумала идею для клипа и пообещала смонтировать его, если только Федор сумеет отвлечься от проекта, над которым он тогда работал, и найдет время для съемок.

Повара действительно работают. Может, они вообще круглосуточные? Все может быть, когда за дело берется «Попс». Я слегка извиняющимся тоном спрашиваю, нельзя ли, случайно, мне чего-нибудь пожевать, после чего вываливаю на них список моих необычных запросов.

— Мисо, — повторяет один из поваров. — Ромашковый чай. Pain au chocolat.[47] Глазунья на гренке. — Он ухмыляется. — Думаю, это нам по силам. Зверски проголодались, а?

Федор пригласил молодого талантливого оператора Максима Осадчего и замечательного – мастер на все руки – художника-постановщика. Ни в каком другом моем клипе так явственно не проявлялась идея Страны Чудес. Мне просто захотелось жить в нем. Меня усадили в закрепленный на шесте яркий, красочный самолетик из папье-маше с крутящимся пропеллером и разноцветными воздушными шарами. Снимал Федор так, что возникало ощущение, будто я лечу в этом самолетике.

— Э-э, типа того. Я пропустила ужин.

— Нет проблем. Вы знаете, что мы открыты всю ночь?

В клипе я сменила множество самых фантастических одеяний: оранжевый комбинезон, клетчатый пиджак, разукрашенные цветами ботинки… У Саши из-под шляпы-цилиндра с бахромой вываливался длиннющий розовый парик, космы которого прыгали и плясали вокруг его гитары. При монтаже в среднюю часть я вставила эффект калейдоскопа, придавший всему клипу психоделически-хиппистское настроение. Федор был, как всегда, на высоте – причем в данном случае и в прямом, и в переносном смысле. Он взобрался на стоявшую рядом с камерой стремянку и пускал оттуда разноцветные мыльные пузыри.

У «Попс» и вправду все продумано.

— Мне нужно есть тут? — спрашиваю я. — Или…

Меньше чем через неделю Россия оказалась охвачена неожиданным конституционным кризисом. Демонстранты прорвали милицейские кордоны вокруг здания Белого дома, где заседал российский парламент. Они также попытались взять штурмом телецентр «Останкино». 4 октября армия послала танки к Белому дому, и по приказу Ельцина танки начали обстрел. Лидеры выступившего против президента парламента были арестованы. Десятидневный конфликт стал самым кровавым во истории уличных боев в Москве со времен революции 1917 года.

— Хотите на вынос? Да. Можем сделать и на вынос.

Он кричит кому-то мой заказ, а я присаживаюсь за один из столиков и жду. Жаль, что не взяла с собой книжку.

Эта трагедия произвела на меня колоссальное впечатление. И не только числом жертв. Она показала, насколько искаженную картину событий дают миру средства массовой информации. Все без исключения мои родные и знакомые беспрерывно звонили из Америки, требуя, чтобы я немедленно уехала, – телеэкраны показывали идущую в Москве самую настоящую войну. С телефонной трубкой в руках я стояла у окна, в каких-то трех с половиной милях от Белого дома, и видела, что люди спокойно живут своей повседневной жизнью. Кто-то идет в булочную, на остановке, как всегда, кучка людей дожидается автобуса. Более того, в самый разгар событий, 2 октября, вместе с Галаниным я приняла участие в концерте под открытым небом на Арбате в честь 500-летия этой знаменитой московской улицы. Вокруг нас собралась толпа улыбающихся и совершенно никак не выдающих своей озабоченности людей.



Дома я включала CNN и видела сражения между демонстрантами у Белого дома и вспышки от вылетающих из стволов танков снарядов. Выглядело это настолько реально и настолько гнетуще, что я то и дело подбегала к окну – удостовериться, что жизнь по-прежнему идет нормально.

Вернувшись в комнату, я снимаю с полки роман из серии «для подростков», потом — фольгу с тарелок, и принимаюсь есть. Мисо мне подали в большущем термосе, и мое страстное желание вполне удовлетворяется двумя чашками. Глазунью на гренке посыпали тертым пармезаном и базиликом. Я съедаю все это, читая начало романа; он про одинокую девочку и ее коня. Девочка одинока, потому что переехала вместе с родителями в новый дом, уныло торчащий посреди вересковой пустоши в Шотландии; вдобавок у нее нет друзей. Каждый день ей приходится вставать в пять утра, чтобы почистить коня, а потом два часа тащиться пешком до автобуса. В школе она такая сонная, что у нее просто сил нет ни с кем дружить, да и с уроками она справляется еле-еле. По выходным она, можно сказать, только тем и занимается, что попадает в опасные переделки со своим конем. В первый раз, когда она пробует покататься на нем по неизведанной пустоши, они попадают в грозу и умудряются заблудиться, во второй раз — увязают в болоте. На третьей прогулке ей встречается мальчик — этакий сорвиголова — который катается на своем коне. Девочка и мальчик смотрят друг на друга, а потом, не произнося ни слова, пускают коней во весь опор — скачут бок о бок, все быстрей и быстрей, бросая друг другу вызов, участвуя в непостижимом соревновании. Мальчик не останавливается, не говорит ей своего имени — просто исчезает за холмом, прокричав напоследок: «Завтра!..» Только назавтра его там не оказывается. И она принимается искать его, хочет найти его снова — чтобы хотя бы спросить имя.

Эти дни открыли мне глаза на то, как медиа манипулируют событиями, чтобы привлечь как можно больше внимания и заполучить как можно больше аудитории. На самом деле это очень опасный процесс, и я решила во всей своей последующей карьере стать антагонистом медиа, производить только тот контент, за подлинность, честность и достоверность которого могу поручиться.

С чаем покончено, я сижу, курю. А роман-то и впрямь захватывающий. Найдет ли она мальчика? Кто он такой? По идее, можно дочитать прямо сейчас, но почему-то мне кажется, что это будет слегка нелепо и жадно, что ли. Сколько времени? Девять? Десять? Может, еще разок прогуляться и поискать Эстер? Или, может, остаться здесь и все-таки дочитать, за сигаретами и валерьянкой? Конечно, существует также возможность, что я все-таки поработаю; приближается время, когда у меня самый пик бодрости и воодушевления… хотя не то чтобы я была особенно бодра и воодушевлена. Окно гудит от порыва ветра; снаружи доносится странный свист. Гроза собирается, что ли? Может, лучше пойти побродить сейчас? Даже если я не найду Эстер, все равно смогу попить чаю с Дэном. Еще сто раз успею вернуться и реально что-нибудь сделать. Я чищу зубы, а перед самым выходом слегка провожу по губам гигиенической помадой; снаружи ветер, я кутаюсь в кардиган. Когда я миную лужайку и вхожу в каменный переход западного крыла, мне опять чудятся шаги. Эхо так отвлекает меня, что я чуть не врезаюсь прямо в Бена, который, очевидно, идет в другую сторону, к моему крылу. Начался дождь.

Моя программа «Red Wave представляет» расширилась и стала включать в себя и живые концерты западных групп. Я получала права на трансляцию концертов из США и Британии, которые шли в эфир российского телевидения вместе с добытой мной рекламой. Мне удалось передать по российскому ТВ выступления сливок мировой рок-музыки: Depeche Mode, Erasure, Pink Floyd, Dire Straits, Боб Марли, Genesis, Kiss, Roxy Music, Дианы Росс, Status Quo, Дэвида Боуи с группой Tin Machine, Вилли Нельсона, Фрэнка Заппы, Лу Рида, Seal, Дэвида Бирна, Моррисси и даже шестисерийный концертный фильм «Вудсток».

— Так вот вы где, — мягко и неуверенно гудит он со дна своего колодца.

Начала я записывать и свой четвертый альбом For A Moment. Он стал первым полностью записанным в России, хотя сведением его занимался в Лос-Анджелесе знаменитый звукорежиссер Эд Такер. Услуги Эда стоили куда больше, чем я могла себе позволить, и я была ужасно рада, когда в качестве оплаты он согласился принять несколько работ моих друзей-художников.

То, что делают сейчас мои глаза, наверняка требует активности примерно миллиарда нейронов. Они говорят: ты искал меня? — а потом, неуловимо: тогда пойдем со мной в эту арку. Я бросаю тебе вызов. В ответ его глаза произносят что-то чуть ли не вопросительное, но он повинуется; он входит со мной в арку. Мы бредем — под дождем, не спеша — вокруг Главного Здания к ступенькам вниз, на углубленную лужайку. Со стороны мы, наверное, кажемся парочкой старых пьяниц; Бен так близко, что, качаясь, мы едва не стукаемся друг о друга. В какой-то момент я подношу палец к губам и шиплю «шшш», хотя это лишнее. Никто из нас не собирается нарушать молчание. В почти угасшем свете Бен похож на величественный призрак; его мокрые черные волосы и забрызганные дождем очки создают впечатление, что при жизни призрак был интеллектуалом из южной Европы и знавал перемирие между двух войн. Мое сердце — подсевший на амфетамины чечеточник, хоть вечер мой и был слегка убит депрессантами; в ногах вдруг появляется безумное ощущение, будто они уже не ноги, а хвост. На секунду я превращаюсь в русалку. Меня вытолкнули из грозы, чтобы я его соблазнила? Или это он пришел за мной из грозы? Я снова мысленно возвращаюсь к моменту, объединившему нас тогда, на «Воздушном шаре». Впервые в жизни я довольна, что сыграла в эту игру.

For A Moment стал также первым моим альбомом, изданным на компакт-диске. Выпустила его независимая российская фирма Moroz Records. Саша под своим новым псевдонимом Sniper продюсировал весь альбом, и с его перфекционистским подходом работа заняла больше года. Он играл на всех клавишных, бас-гитаре и перкуссии и программировал барабанные партии. В записи альбома принимали участие четыре гитариста: Игорь Кожин и Артем Павленко из России и Тим Торренс и Рик Блэр из Америки. Почти для всех песен альбома Саша написал музыку, а я написала тексты – кроме некоторых моих ранних песен, которые Саша тоже переделал. Работу мы проделали огромную, да и текстов, кажется, у меня никогда не было богаче и сложнее, чем в этом альбоме. Я по-прежнему искала извечно ускользающий от нас смысл жизни и, увидев со всей разоблачающей ясностью, как телевидение искажает реальность, хотела поставить важные вопросы и попытаться найти на них ответы. The chosen ones… the golden ones… lost in this perfect world[149].

Я намеренно вела его в бельведер? Возможно. Но ни он, ни я не можем так долго ждать. Углубившись в лес, потеряв из виду Главное Здание, мы резко сворачиваем налево, оглядываемся и, окончательно убедившись, что мы одни, целуемся так необузданно и так горячо, как только можем. Целуемся так, будто у нас обоих нет имен, адресов, списков «Что Нужно Сделать», номеров телефона, друзей, врагов, вообще ничего в этой жизни. Бен прижимает меня к дереву неожиданно сильными руками. «Молчи», — шепчу я, и он повинуется — молча, так и не произнеся ни слова, задирает мою юбку, достает из кармана презерватив, а потом начинает расстегивать штаны.

Глава 56



Роком сотрясти мир

Вернувшись в свою комнату, я снимаю мокрую одежду и натягиваю белый «попсовский» халат. Роскошно, роскошно. Мыться сегодня не буду. Я сажусь на кровать, и все кругом такое спокойное — может быть, даже слишком. Дождь поутих, и никто не шумит в коридоре. Может, надо было остаться с Беном? И поговорить, наконец? Подробно описать друг другу свое детство, работу, бывших партнеров, дурные привычки? Нет. Все было правильно. Все было именно так, как я хотела. И, разумеется, я не буду с ним это обсуждать и не собираюсь никого посвящать в свою тайну — особенно женщин. «Вы всю дорогу молчали? Вы делали это у дерева? Ну, теперь он наверняка считает, что ты доступна, тебе не кажется? Нужно пинать их, Алиса, чтоб бежали без оглядки. А он тебя с легкостью поимел. Никуда не годится». Вообще-то он меня не «имел»; мы имели друг друга. Но попытайтесь-ка объяснить это женщине, которая думает, будто у всех мужчин на уме лишь одно и будто они перестанут тебя уважать, если ты им «дашь». Интересно, что сказала бы Эстер? По крайней мере, не этот бред. Но я все равно ей не признаюсь.

Семнадцатого января 1994 года в моем родном Лос-Анджелесе произошло катастрофически разрушительное землетрясение мощностью 6,7 балла: 57 человек погибли, 8700 были ранены. Это землетрясение стало одним из самых страшных стихийных бедствий в истории Америки.

Должно быть, уже начало двенадцатого. Я встаю с кровати и сажусь за конторку. Девушки-тинейджеры. Я пишу эти слова на листке бумаги и подозрительно на них смотрю. Чего от нас ждут — что мы сразу вплотную займемся этой проблемой? Или нам следует сначала попрактиковаться в нестандартном мышлении и составлении матриц? Что будет, если сегодня ночью кто-нибудь создаст идеальный бренд для девушек-тинейджеров? Завтра мы просто разъедемся по домам?

Мой телефон раскалился от звонков русских друзей, у которых от сообщений СМИ начало складываться ощущение, что Лос-Анджелес разрушен до основания. Неудивительно – картинка, которую мне в моей московской квартире показывала CNN, представляла превратившийся в руины город.

Успев поработать от силы минуты четыре, я слышу тихий стук в дверь. На миг у меня в голове вспыхивает: Бен! — но, открыв дверь, я вижу Дэна с двумя чайными кружками в руках; улыбка у него довольно озорная.

– Мам, слава богу! – слезы облегчения начали душить меня, как только я услышала голос матери на другом конце провода. – Я уже боялась самого худшего!

– Да, разрушения есть, но они сосредоточены главным образом в Долине[150]. В самом городе почти ничего не пострадало, – спокойно ответила мать.

И вновь я поразилась тому, насколько новости преувеличивают и раздувают и без того серьезную и страшную трагедию. Да, фильм, в котором я только что снималась – «Урод», – тоже изображал искаженную картину мира, но делал это откровенно и ни на что другое не претендовал. «Урода» показали по российскому телевидению как раз в те дни, когда с «Чайфом», «Ва-Банком» и «Алисой» мы были в Волгограде на очередном концерте Greenpeace Rocks. Я также организовала издание на SNC нового альбома группы B-52, и все доходы от его продажи шли в фонд российского «Гринписа».

– Я доверяю «Гринпису», так как уверена, что переданные им деньги пойдут на благое дело, а не на приобретение «мерседеса» для какой-нибудь шишки, – сказала я в интервью Moscow Tribune.

— Ну просто как в байках про интернатское житье-бытье, — говорит он, входя в комнату. — Ой… ты не одета.

К сотрудничеству с «Гринписом» меня побудила память о Викторе, его вера в то, что люди сами должны быть своими героями, а не полагаться на других. Мне хотелось воздать ему должное как своей музе и народному герою, и поэтому я решила сделать о нем красочный фотоальбом. Проблема, однако, заключалась в том, что сделать его я хотела на хорошей бумаге и хорошего качества, а печать в Финляндии стоила 25 миллионов рублей. У издательства таких денег не было. В очередной раз меня, к счастью, спас Фумихико Канагава, и Sony оплатила бумагу. Вот вам и герои! Помогла и компания Kodak, и книга, в которую вошло около двухсот фотографий Виктора и репродукций его живописных работ, пошла в печать. Я была счастлива, что смогла приложить руку к сохранению его наследия.

— Только что из ванной, — вру я, принимая у него кружку. — Где ты их взял?

И хотя своим собственным наследием я была не слишком озабочена, за его сохранение взялась фирма Moroz Records. Она издала не только компакт-диск Joanna Stingray с восемнадцатью песнями из моих двух первых виниловых пластинок, но и видеокассету Joanna Stingray – Ten Years in Video, в которую вошли все 22 моих видеоклипа с комментариями.

— Приготовил на кухне.

Программа «Red Wave представляет» продолжала выходить в эфир. Наконец-то в России вышел и альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR, через восемь лет после оригинального американского издания!

— Здорово. Спасибо. Что ж… Мне переодеться, или ты выдержишь меня в халате?

Группа Mess Age распалась из-за того, что ее гитарист Артем Павленко пытался иммигрировать в Британию, но я стала играть с их басистом Робертом Ленцем. Пышная кудрявая шевелюра и неизменные джинсы придавали ему характерный инди-лоск, который так нравился мне в наших совместных выступлениях. По характеру он был милый и мягкий парень, к тому же еще и прекрасно говорил по-английски.

Он ухмыляется:

— Я буду себя контролировать, Батлер.

– Я помню тебя открытым, искренним и в то же время стильным человеком, и я был рад и горд, что познакомился с тобой и что мы стали работать вместе, – сказал он мне недавно. – Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты была одним из символов новой, искренней и творческой эры.

— Хорошо. — Я принимаюсь скручивать сигарету. — Ну, как учеба?

Знал бы он, как мне нравилось работать с ним! Моя искренность и мое собственное творчество основывались исключительно на союзе с потрясающими, вдохновенными людьми, рядом с которыми я чувствовала себя сильной и уверенной.

— Очень клево. Я так прикололся за все это нестандартное мышление. И за матрицы тоже. Я как-то даже не подозревал, что можно так мыслить. У меня определенно получится решить проблему девушек-тинейджеров. В смысле, ну что в ней такого трудного?

Роберт был со мной на сцене и 13 октября 1994 года на большом концерте «Джоанна Стингрей – Десять лет в России». Проходил концерт в ДК Горбунова, а организовали его Feelee Management & Record Company[151] и радиостанция «Европа Плюс». «Программа “А”» – по-прежнему одна из популярнейших музыкальных телепрограмм в России – снимала концерт для последующей трансляции. Я всегда буду благодарна программе и ее ведущему Сергею Антипову.

Его глаза — два сверкающих шарика энтузиазма.

Главная проблема состояла в том, что заполучить друзей на концерт становилось все труднее и труднее – все были по горло заняты своими делами. На афише мы написали «Джоанна Стингрей и друзья», и я была переполнена благодарности тем, кто все же пришел, несмотря на всю свою занятость.

— Господи. Ты слегка…

Фаны размахивали американскими флагами и разноцветными воздушными шарами. «Игры» спели «Город Ленина», по песне спели Шевчук и Сукачёв со своей новой группой «Неприкасаемые». Сюрпризом стало появление Макаревича – с длинными бакенбардами и горящими глазами. Его баллада прозвучала в собственном сопровождении на акустической гитаре.

— Что? — Судя по голосу, Дэн приготовился защищаться.

У меня в группе Саша играл на барабанах, Роберт Ленц – на басу и Игорь Кожин – на гитаре. Стиль мой к тому времени изменился – вместо сплошного черного стал более хипповым: цветастое короткое платье, черные бриджи и армейские ботинки. Я спела песни из нового альбома – Clouds of My Mind и Off the Rails. Звук, помню, был прекрасный, весь концерт полон динамики и энергии, и на песне Цоя «Гость» зал просто тонул в его музыке.

— Ну, налицо перемены по сравнению с тем вечером, когда ты болтал про то, что «мир — это сплошные картинки». Ты превратился в какого-то Супермена «Попс». Не слишком-то увлекайся. Помни: это действительно зловещая секта, и жрецы ее действительно промоют тебе мозги.

– А теперь… Борис Гребенщиков!

Я вообще-то не всерьез. Мы часто говорим что-нибудь эдакое, просто для прикола. Однако Дэн не смеется. Стоит задумчивый.

Под восторженный рев толпы Борис величаво выплыл на сцену – в том самом цилиндре, в котором снимался в нашем клипе Come Together. Это был первый и последний раз, когда мы исполняли эту песню живьем, и публика, кажется, оценила историческую значимость момента. Борис обычно чурается сборных концертов, и поэтому для меня его появление на сцене в тот день было по-особому значимым. В длинном сюртуке и цилиндре он выглядел монументальным – как символ стиля и класса, но на мгновение мне показалось, что мы с ним вновь, как в старые добрые времена, просто поем вместе на крыше. Мы в унисон выкрикивали в микрофон заветные слова Come Together, он смотрел на меня с улыбкой, а я чувствовала себя одаренной невероятным счастьем от того, что эта просветленная душа ввела меня в свой волшебный мир и подарила вселенную. А когда песня закончилась, я вывела на сцену Андрея Фалалеева, того самого, от кого я еще в 1984 году, перед первой поездкой в Россию, впервые услышала имя Бориса, и кто связал меня с ним. Стоя между этими двумя людьми, – один продал мне билет в Страну Чудес, а другой стал моим провожатым в этой сказке – я почувствовала, что круг, наконец, замкнулся.

— Это все потому, что… ну, меня раньше никогда не просили реально изобрести новый товар. Я даже не знаю. То есть я знаю: тебе, наверное, печально видеть, что я от этого так возбудился. Но я просто… Раньше никто не ценил мои идеи. Я только и слышал, что «ой, Дэн, какой миленький синий оттенок» или «ой, Дэн, не поможешь мне с раскадровкой?». Мне типа как нравится, что в этом проекте «ой-дэнами» и не пахнет. Это шанс побыть самому себе хозяином и действительно сделать что-нибудь важное.

Заключительная песня концерта – Feeling – в тот вечер тоже впервые прозвучала живьем. Из всех, кто принимал участие в оригинальной записи, на сцене был только Витя Сологуб, а за Виктора, Юрия, Бориса и Сергея рядом со мной пели Роберт и Гарик. Гарик, изрядно уже выпивший к тому времени, танцевал и прыгал, задорно выкрикивая слова песни, которая по сути дела была напоминанием о моих ленинградских годах.

— Шанс, реальный до завтрашнего утра, когда на мастер-классе по методам формирования команды нас научат эффективно скакать в одной упряжке.

– Rock me! – пели мы все хором.

— Может быть. — Он вздыхает. — Ох, ну ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Fuck me! – Гарик в свойственном ему духе пел свое.

Я улыбаюсь:

От Ленинграда до Москвы – вся страна, кажется, была наполнена пиратами. Да, у нас не было землетрясений, как в Лос-Анджелесе, но мы всегда знали, как своим рок-н-роллом сотрясти мир.

— Да, понимаю.

Дэн прихлебывает чай.

— Значит, так: в чистом поле валяется мертвый мужчина, а рядом с ним — застегнутый мешок. Никого и ничего там больше нет. Что случилось?

Глава 57

— У него не раскрылся парашют. Только не говори мне, пожалуйста, что ты на самом деле научился решать эти задачки, потому что это было бы слишком страшно.

Нелегко быть зеленым!

Он ухмыляется:

После юбилейного концерта я провела в клубе «Пилот» презентацию видеокассеты Ten Years in Video. Тут же заодно прошел и аукцион по продаже некоторых моих самых известных нарядов. Смысл этой акции состоял в сборе средств для «Гринписа» и AESOPS – я постоянно напоминала себе, что слава должна служить не только самой знаменитости. Очень легко было уступить соблазну и погрузиться во всеобщее к тебе внимание и поклонение, но по мере возможности я пыталась с этим соблазном бороться. Вести аукцион любезно согласился знаменитый актер Игорь Верник. Нам удалось заработать свыше четырех миллионов рублей. Мы также провели конкурс двойников Стингрей, главным призом которого стала так называемая Стингрешка – обычная матрешка, которую художник расписал по моему образу и подобию. Никто из гостей аукциона не ушел с пустыми руками: плакаты, фотографии и, само собой, презервативы. Публично о своей частной жизни я никогда не говорила, но при любой возможности пропагандировала безопасный секс.

— Нет. Хотя они мне нравятся. А де Боно очень здорово пишет о том, как случайность может помочь генерировать идеи и находить решения проблем.

— В смысле, вся эта чушь вроде «откройте словарь наугад»?

В Ленинграде ребята прозвали меня «Трактор», но теперь, вспоминая о своих московских днях, думаю, что мне скорее подошло бы прозвище «Поезд-пуля». На огромной скорости я неслась от проекта к проекту, выступала, где могла, не забывая при этом и об экологии.

Боже мой, Алиса, а еще уничижительнее — слабо??

«К сожалению, управляют нами люди, глухие к любым протестам, и очень скоро вся наша природа будет уничтожена», – вспоминала я слова Скляра на пресс-конференции Greenpeace Rocks.

— Да. Я, можно сказать, открыл для себя новый способ мышления. Я, наверное, чушь порю, да?

«Я рад быть частью этого проекта, – сказал Юрий Шевчук. – Я пою рок по-русски, то есть я орошаю и освящаю святой водой то дерево, которое мы называем русским языком».

— Нет! Вовсе нет. Прости. Это я чушь порю. По-моему, я слегка устала.

Слова Шевчука побудили меня и дальше продолжать работу по продвижению экологической сознательности через рок-н-ролл. Новый крупный проект получил название «Неделя со Стингрей в Лос-Анджелесе». Мы объявили конкурс, победители которого в течение недели будут не только развлекаться и осматривать со мной достопримечательности Лос-Анджелеса, но и познакомятся с тем, как в Америке борются с загрязнением природы. Участникам конкурса должно было быть от 16 до 20 лет; от них требовалось, чтобы они не пили, не курили и не мусорили; и еще они должны были в ста словах описать, как могут сделать мир чище. От желающих отбоя не было! В результате мы выбрали четверых: Люду Новосадову, Марину Семёнову, Юрия Барсука и Ольгу Юревич.

Да, потому что почти весь последний час еблась под дождем.

— Можешь меня пристрелить, если я дезертирую, — говорит Дэн.

Еще до отъезда победители встретились с компаниями-спонсорами. В каждой из них им выдали брошюры и всяческую другую информацию о том, как эти компании путем утилизации отходов и использования органических материалов повышают экологичность своего производства. Получили ребята и подарки: от Nike – рюкзаки и кроссовки, от Kodak – фотоаппараты и пленку к ним, от Coca Cola – мешки с сувенирами и от Sony – драгоценные кассетные Walkman с наушниками.

— Я первой в тебя выстрелю, если ты дезертируешь, — уверяю я.

11 декабря 1994 года четверо победителей загрузились в самолет British Airways – вместе со мной, Сашей, Алексом Каном в роли переводчика и двумя телевизионщиками: продюсером Сергеем Супоневым и оператором Юрием Росицким.

Но чуть позже мне приходит в голову, что мы ни с кем, совсем ни с кем не воюем.

Все неделю нас носило, как по бурным океанским волнам. Мы побывали на заводе по переработке отходов; гуляли по Диснейленду, где урн было столько, что на дорожках мы не встретили ни соринки; познакомились с художником, творившим искусство из мусора; посадили деревья вместе с ребятами из Tree People[152] и повстречались со школьниками из Crenshaw High School, которые основали у себя в школе целую программу по выращиванию овощей. Однако больше всего ребятам запомнился дом актера Эда Бегли-младшего[153] – одного из самых страстных защитников окружающей среды, прославившегося в том числе и тем, что из своего дома на съемки в Голливуд он добирался через каньон не на машине, а на велосипеде. В саду у него был огромный компост, он выращивал собственные овощи, дом освещался и обогревался с помощью солнечных панелей, а ездил он если не на велосипеде, то на электромобиле. К своему велотренажеру Эд подключил трансформатор, перерабатывавший энергию крутящихся колес в электрический ток, и каждый месяц получал чек от энергетической компании, которой поставлял этот ток.

Уже ближе к концу поездки мы навестили моего хорошего друга, продюсера и звукорежиссера многих моих записей Пола Делфа. Пол умирал от СПИДа, и эта встреча показала ребятам реальность страшной болезни.

Глава тринадцатая

– О таком путешествии я не могла и мечтать, – много лет спустя рассказывала мне о своих впечатлениях Люда.

Посредине Большого зала стоит лодка.

Поездка действительно была невероятной. И что может быть лучше, чем учиться, развлекаясь? Мы привезли из нее часовой фильм, который показали по Первому каналу. Затем была выпущена кассета с более полной версией фильма. Все доходы от ее продажи пошли в фонд «Гринписа». Из того же материала я смонтировала и клип к песне Save The World, которую написала когда-то с Сергеем Курёхиным. Я была полна решимости доказать: что бы там ни пел Лягушонок Кермит, быть зеленым на самом деле легко![154]

— Что за бредятина? — говорит Эстер.

— Клево, — говорит Дэн. — Парусный спорт.

Глава 58

Память моя вздрагивает, словно крылья бабочки, — когда-то давно я видела картинку: лодка в комнате или что-то вроде этого, — а потом меня отвлекает голос Мака, доносящийся с маленькой сцены.

Найденная душа

— Приветствую вас, — говорит Мак, — на борту корабля «Плывем Вместе».

Зимой 1995 года московские улицы были заполнены огромными, пугающего вида «мерседесами» с тонированными стеклами. Куда страшнее, впрочем, было видеть, как водители регулярно заныривают под кузов своих автомобилей с укрепленными на длинных рукоятках зеркалами. Они проверяли таким образом, не прикрепил ли кто-нибудь к днищу машины бомбу. «Дикий Запад» – место по-настоящему опасное!

— Как думаешь, это одно слово иди два? — спрашиваю я Дэна.

Бо́льшую часть той зимы я провела, работая над своей программой в Останкино. Про себя это огромное мрачное здание я прозвала «Бразилия» – уж слишком оно напоминало мне интерьеры известного фантастического фильма[155]. Каждый вечер, проведя несколько часов в темной монтажной, я тащилась по бесконечным лабиринтам к далекому выходу. Больше всего мне хотелось плюхнуться поскорее в поджидавший меня автомобиль и отправиться домой отдыхать.

— Одно, — говорит он, показывая на логотип, намалеванный на борту. — Вон, смотри.

Однажды уже у самого выхода путь мне преградил солдат охраны.

Мы стоим группами по периметру зала и при взгляде сверху, должно быть, напоминаем фотографию вируса. Пока что я не смотрела Бену в глаза, хотя он стоит в ближайшей группе вместе с Хлои и Хиро. Все смотрят на лодку. Как она здесь оказалась? И зачем она здесь? Это специфическое зрелище — видеть лодку вот так, на полу в помещении. Вдобавок ей чего-то недостает, хотя я не могу понять, чего именно.

– Выходить можно только через тот же вход, куда вы входили, – сказал он, изучив мой пропуск.

— Что-то с этой лодкой неладно, — говорю я Дэну. — Она выглядит, будто… ну, я не знаю…

– Пожалуйста, выпустите меня. Посмотрите, вы же знаете, кто я, – Джоанна Стингрей. Пожалуйста, выпустите меня.

— У нее нет киля, — подсказывает Дэн. — Плюс у нее плоское дно. Она, наверное, для демонстраций каких-нибудь.

– Не имею права. Извините.

— Каких демонстраций?

– Мудак! – в гневе заорала я, развернулась и отправилась в долгий путь по коридорам к другому выходу. Уставшая и измученная, впервые я повела себя, как испорченный, капризный ребенок. Мне очень не понравилось, что я позволила своему дурному настроению взять верх над моими настоящими чувствами и воспитанием. Я была жутко разочарована собой, сцена эта и по сей день не выходит у меня из памяти. Если бы только я могла найти того солдатика, чтобы извиниться перед ним! Тот случай многому меня научил.

— Может, про управление лодкой.

Возмездие настигло меня очень скоро. Уже через день-другой я стучала зубами от холода, пытаясь отогреть досиня промерзшие на нещадном московском ветру и морозе руки. Вместе с режиссером Андреем Станкевичем мы снимали клип к моей песне Sanctuary, и более холодного дня я не помню. Как бы я ни пыталась не обращать внимания на мороз, пальцы на руках и ногах просто окоченели. Даже Роберт [Ленц] недавно признался: главное, что он помнит об этом дне, – чудовищный холод. И это говорит русский!

— Это Гэвин Сэмсон, — громко объявляет Мак, махнув рукой в сторону высокого, худого, загорелого мужчины, который стоит возле него на сцене. — У Гэвина и «Попс» долгая и богатая история сотрудничества. В 1980-м, впервые присоединившись к компании, он работал художником в Отделе общей механики — делал окончательные варианты чертежей для разнообразных механических игрушек. Потом он плотнее законтачил с командой, ответственной за бренд «Время Ванной», и в конце концов создал успешные суббренды «Крохотный Траулер» и «Субботний Парусник».

Примерно в это же время я познакомилась с молодой, с огромными детскими глазами канадской фотожурналисткой Хайди Холлинджер. Она поселилась в России, чтобы снимать видных политиков и других интересных русских; своими страстью и бесстрашием Хайди напомнила мне меня в восьмидесятые. Через нее я познакомилась с Дэвидом Бирном из Talking Heads, когда он приезжал в Россию, и взяла у него интервью для своей программы. Talking Heads – одна из моих любимейших групп, а Дэвид справедливо считался одним из самых интересных и разносторонних артистов своего времени. В откровенном интервью он размышлял о том, как ничто может быть искусством, а искусство может быть ничем.

(«Крохотные Траулеры» больше не производятся, но в восьмидесятые «Попс» на них очень неплохо заработала. Ребенком я знала людей, у которых были эти маленькие деревянные «рыболовные» шлюпки; в набор еще входили миниатюрные подвесные моторчики, заводившиеся, если дернуть за леску. Шлюпки можно было пускать в ванной, а модель с дистанционным управлением — в местном рыбоводном пруду, реке или озере. «Субботние Парусники» были игрушечными парусными яхтами; к каждой прилагались маленькие мачты, паруса и такелаж. «Парусники» тоже можно было реально отправлять в плавание, но приходилось следить, чтобы они оставались в пределах досягаемости — бывает, нужно поставить паруса [и вернуть яхту, если ее унесло ветром]. Как бы то ни было, «парусники» довольно активно покупались семьями, увлекавшимися парусным спортом; зачастую — в качестве необычного подарка для взрослых или учебной модели для детишек, которые могли играть с «парусником» в ванной или бассейне для гребли.)

Мак продолжает:

– А что вы думаете о расизме? – спросила я.

— Другим выдающимся успехом Гэвина стали оригинальные эскизы «Морехода Клюска и его Потрясного Моллюска». Эти персонажи родились… Гэвин, ничего, если я всем скажу?.. О\'кей, Гэвин придумал их, просто черкая на каком-то ненужном техническом чертеже. Если вы знакомы с фольклором компании, вы уже поняли, что перед вами — человек-легенда: в 1984 году, когда «Попс» решила поменять логотип, Гэвин выступил одним из дизайнеров проекта. Дизайнерам-консультантам очень понравились нарисованные им эскизы лодки и корабля, и Гэвина пригласили в команду; совместными усилиями эскизы были доработаны и легли в основу графики, которой мы сейчас пользуемся. Несколько лет назад Гэвин покинул Отдел механики, чтобы в одиночку совершить кругосветное путешествие, спонсором которого — думаю, кое-кто из вас об этом помнит — выступила «Попс».

Он закинул ногу на ногу.

Тут Мак делает паузу, и все мы дружно аплодируем достижениям Гэвина.

– Расизм мы впитываем в себя с детства. И единственный способ преодолеть его – признать, что он в нас есть.

— И вот теперь, похоже, он снова наш сотрудник. Новая компания Гэвина разработала товарную линию для моряков-стажеров или для тех, кто хочет сплотиться в команду, совершив совместное плавание. Ближайшие две недели мы будем тестировать здесь эту линию, и я уверен, вы окажете Гэвину всяческую поддержку, к нашей с ним обоюдной выгоде. А тем из вас, кто удивился, увидев лодку в этом зале, — стыд и срам! Перечитайте свои заметки о нестандартном мышлении. И морально подготовьтесь к новым сюрпризам, потому что Гэвин их вам припас немало. В общем, передаю вас в его руки. Свистать всех наверх!

Мне ужасно нравилось делать эти интервью и казалось, что я могу заниматься этим годами, до тех пор, пока не переговорю со всеми музыкантами мира. Я забыла, как это часто с нами бывает, что единственное постоянное в этом мире – перемены, и, обрушиваясь на нас внезапно, они зачастую могут оказаться очень болезненными.

— Неловко за него, аж мурашки, — бормочет Эстер.

2 марта 1995 года работа 1-го канала Останкино была прервана на 24 часа. Причина, как мне сказали, состояла в том, что канал терял миллионы долларов рекламных денег, уходивших непосредственно в карманы руководивших программами продюсеров. Относительно недавно я узнала, что в то время стоимость минуты рекламного времени варьировалась от 20 до 65 тысяч долларов. Неудивительно, что у меня было много спонсоров – мои расценки и близко не подходили к таким цифрам! Настоящая причина прекращения работы канала (об этом я тоже узнала позже) на сутки состояла в том, что его сотрудники таким образом почтили память убитого накануне генерального директора Владислава Листьева. Он решил вернуть каналу контроль над рекламой, и нашлись люди, которым его решимость не понравилась. Уже очень скоро канал был реорганизован и, пройдя несколько этапов преобразований, возродился уже как государственный «Первый канал».

Мак выходит через дверь в глубине сцены; мы стоим и смотрим на Гэвина.

– Что это означает для моей программы? – озабоченно спрашивала я всех вокруг. – Я смогу продолжать работу?

— Привет, — говорит он. — Я боюсь не оправдать ваших ожиданий после такого предисловия.

Лицо у него честное, волосы — белокурые и всклокоченные. Мы вежливо смеемся.

Через неделю в клубе «Пилот» была презентация моего нового альбома For A Moment и клипа Sanctuary. Меня все чаще и чаще приглашали выступать в различных московских клубах, и, хотя петь мне всегда очень нравилось, атмосфера в клубах, где сцена низкая и любой пьянчуга может свалиться чуть ли не на тебя, меня совсем не устраивала. В клубе, в отличие от концертного зала, мне было очень трудно войти в свой сценический образ, трудно было и отказаться от этого образа и вести себя с публикой запросто.

— Прежде, чем я начну… есть вопросы?

Глядя в зал перед тем как запеть Lost Souls, я вдруг ощутила страшную неуверенность – какой бы спокойной и уверенной ни казалась зрителям. Я оглянулась, чтобы увидеть сидевшего у меня за спиной за барабанами Сашу. В этот момент я поняла, что ужасно горжусь своими новыми песнями и счастлива, что могу выступать с ними со сцены.

Дэн поднимает руку:

И еще я была ужасно горда тем, что написали в рецензии на мой альбом в Moscow Tribune:

— Каково это было — совершить кругосветное плавание?

«Джоанна Стингрей сильно выросла за последние годы: уровень группы, качество записи, тексты и даже, собственно, голос – все стало существенно лучше. Можно предсказать большое будущее ее новому хиту Demons Dancing. В период дефицита русских тем и русских текстов в российской рок-музыке американка Джоанна Стингрей утверждает себя как русская певица».

Гэвин улыбается:

Глава 59

— Ну, на самом деле это неописуемо. Если хотите знать, после моря я почти неделю не мог ходить по суше. Мозжечок не желал адаптироваться. А вообще переживания очень яркие. Помню потрясающие мгновения, когда я словно бы становился частью неба, и с началом заката вдруг ясно понимал, на какой огромной планете живу. Порой солнце садилось буквально часами напролет, и все небо делалось красным. А еще были бури. Один раз мне стало страшно, что я не выживу. Я не сумел вовремя спустить паруса, кливер сорвало ветром и унесло в море. И еще было одиночество, подчас очень острое. Целым неделями просто ни с кем не разговариваешь. Но, опять-таки, это неотъемлемая часть путешествия — оно все пронизано одиночеством. Приобретя такой опыт, становишься другим человеком, это уж точно. И никто тебя не узнаёт, из-за отросшей бороды и загара. — Он неловко озирается. — Слезу-ка я с этой сцены. А то я как будто на книжной презентации с раздачей автографов… хотя это вряд ли — на книжных презентациях столько народу не бывает.

The Times They Are A’Changing[156]

Он спрыгивает со сцены и подходит к лодке. Прихватывает по пути стул и садится. Мы тоже садимся — то есть кто еще не успел.

— Стало как-то уютнее, — говорит он, хотя очень странно видеть, что он сидит; от такого человека волей-неволей ждешь, что он будет непрерывно сновать туда-сюда и манипулировать парусами.

— А вы что, написали книгу? — спрашивает Митци.

– Боже мой, да ты уже почти взрослый!

— Да. Но уж об этом рассказывать — увольте, пожалуйста. Это и впрямь будет похоже на раздачу автографов, а на свете нет ничего депрессивнее, чем подписывать книжки.

Он снова встает и принимается расхаживать вокруг лодки, то и дело трогая разные детали.

Маленького Сашу Цоя я видела последний раз, когда ему было два года. А с Марьяной мы не виделись и не говорили с момента похорон Виктора. Она приехала с сыном на презентацию моей фотокниги о Викторе Цое, которую Саша Липницкий организовал в ночном клубе «Манхэттен Экспресс». Рядом был концертный зал «Россия», где мне доводилось выступать. Я крепко сжала Сашу в объятиях, и меня вдруг охватило хорошее доброе чувство – частичка Виктора жива на этом свете.

— О\'кей. Мак сказал вам, что цель сегодняшнего занятия — сплотиться в команду. Так и есть. Вы разобьетесь на небольшие группы и будете учиться кораблевождению. Но я надеюсь, что хоть кто-то из вас уже плавал — эти счастливчики будут капитанами команд. Мак говорит, в анкетах некоторые написали «парусный спорт» в графе «хобби». Так кто здесь морские волки?

Лицо Марьяны, пусть и улыбающееся, показалось мне изменившимся – о ее болезни я тогда еще не знала. В следующий раз мы встретимся спустя почти десять лет, когда я приехала в Петербург и забежала к ней повидаться. Тогда я и узнала, насколько она больна.

Пятеро или шестеро поднимают руки, в том числе — Дэн и Хлои.

– Все хреново, да? – сказала она мне вместо приветствия. – К черту эту жизнь!

— Отлично, — улыбается Гэвин. — Великолепно. Ни в чем нельзя быть уверенным, когда за дело берется администрация «Попс».

Что бы с ней ни происходило, она всегда оставалась крутой, дерзкой женщиной, которой я восхищалась. Я не знала, смеяться мне или плакать.

Странно; я бы сказала, что администрация «Попс» всегда все делает тютелька в тютельку — мистика, да и только.

Гэвин зовет «морских волков» к лодке.

Книга о Цое получилась превосходная – красочные цветные иллюстрации замечательно представили его жизнь и искусство. К сожалению, назначенная издательством цена – 73 тысячи рублей – для большинства оказалась неподъемной. Будь моя воля, я бы раздавала ее бесплатно.

— Так. А теперь, пожалуйста, расскажите что-нибудь про себя, о\'кей? Где учились ходить под парусом, каковы ваши сильные стороны, ваши слабости, вообще все, что посчитаете нужным.

А еще некоторое время спустя случилось и вовсе немыслимое. Мой отец – убежденный антикоммунист и закоренелый антисоветчик – сошел с трапа самолета в Москве. Историческое событие! Программа «Фан-клуб» снимала его встречу с моими фанами на Арбате, где он сиял от счастья при каждом рукопожатии. Ведущий программы спросил его по-русски, нравится ли ему Россия. Вопрос еще не успели перевести, как он, повернувшись лицом к камере, произнес:

Первой представляется Хлои. Перед тем как начать, она убирает свои длинные волосы за уши. По-моему, до сих пор я толком не слышала, как она разговаривает. У нее легкий акцент, который я не могу идентифицировать, хотя смахивает на кельтский.

– Здравсвите, Расия! Как ви поживайт?

— Привет. Я Хлои, если вы еще не знаете. Работаю в Беркширском отделении видеоигр с командой «ролевиков» — придумываю для них концептуальный дизайн и развиваю сюжетные линии. Под парусом училась ходить вместе с родителями, чуть ли не с младенчества. Что еще? Ну, я самостоятельно плавала на маленьких яхтах. У меня есть пара сертификатов «Королевской яхтенной ассоциации», и… вот, пожалуй, и все.

Мои фаны дружно и одобрительно расхохотались. Я поняла, что отец несколько недель заучивал эту фразу. Я ужасно им гордилась – он был живым свидетельством того, что и старого пса можно научить новым трюкам.

— Спасибо, Хлои, — говорит Гэвин.

Весь апрель, пока под первым лучами теплого весеннего солнца растекался накопившийся за долгую зиму снег, я была ужасно занята. Мы с Сашей написали несколько новых песен, в программе «Рок-урок»[157] я пела и отвечала на вопросы зрителей. Выступила я и в организованном «М-Радио» концерте в Театре Российской армии, а также в программе «Живьем с Максом»[158].

Следующий — парень, похожий на помесь шкафа-вышибалы со студентом-философом. Фрэнк.

– Сегодня у нас в гостях, наверное, самая знаменитая иммигрантка из Америки, пожалуй, единственная в своем роде! – представил меня Макс.

— Да, э-э, приветики. Я работаю с командой Киерана в Беркширском отделении виртуальных миров. Я вырос в детском доме у реки; нас там всех научили ходить под парусом. После детдома я какое-то время участвовал в регатах, а потом нанялся на работу в «Попс».

Я пела, отвечала на вопросы, выслушивала комплименты зрителей. Я уже научилась передавать в текстах песен свои подлинные чувства и испытывала настоящую эйфорию, напевая в микрофон: «I’m lost in your hatred but found by the light of day…I resist to your thunder but am soiled by the greed you play, I’m cleansed by the ray of light that shine on demons dancing»[159]. В такие моменты, когда все складывается удачно, чувствуешь себя превосходно.

Третьим представляется Хавьер, дизайнер из Испании, у которого есть собственная яхта. Потом — секретарша Имоджин; она плавает каждое лето со своим бойфрендом. Наконец приходит очередь Дэна. Я и знать не знала, что он ходит под парусом, так что для меня это тоже новость.

— Мой дедушка до войны был рыбаком в Дартмуте, — говорит он. — Мой отец научился кораблевождению у дедушки, а я — у них обоих. Добавить особо нечего. Хм-м. Закончил арт-колледж, недолго подрабатывал в фирме, занимавшейся дизайном спортивных яхт, а потом прошел тестирование, и меня взяли в «Попс». Я уже давненько не плавал, но помню об этом деле все. Такие вещи не забываются; это как водить машину.

28 апреля я опять пришла в Останкино на очередной «Рок-урок», где должна была выступать в паре с игравшим на акустике гитаристом по имени Глеб. Входя в студию, я неожиданно столкнулась с Сергеем Курёхиным.

— Ага, Дартмут, значит? — говорит Гэвин. — Что ж, мы туда скоро отправимся — сможешь снова посмотреть на памятные места. Прекрасно. А теперь мне хотелось бы выяснить, насколько глубоки познания наших морских волков… так что, может, устроим перерыв на полчасика? И увидимся здесь, скажем, в 10:45?

– Джоанна! – лицо его расплылось в теплой улыбке.

Забавно: ни один из «морских волков» не подчинился инструкциям Гэвина и не стал распространяться о своих достоинствах и недостатках. Никто не делает таких признаний добровольно: подобную информацию из человека можно вытянуть разве что на допросе.

Мы не виделись два года. Сжав его в объятьях, я почувствовала, как вновь где-то там, рядом с сердцем, оживает моя душа. Сергей был огромной частью меня – той, какой я теперь стала. Я показала ему мой новый CD, и он, как гордый отец, засиял от счастья. Он сам только что выступил в программе, и на прощание мы вновь крепко обнялись. Прекрасный момент!



Даже во время выступления эта мимолетная встреча не выходила у меня из головы. И хотя мне нравилось лаконично-сдержанное звучание моих песен, я только и могла думать о том, как бы поскорее закончить петь и, быть может, поймать еще Сергея, прежде чем он уйдет. Как только эфир закончился, я вылетела из студии и помчалась в артистическую, в надежде, что он еще там. Но его там не было.

Мы с Эстер, шагая в ногу, выходим под утреннее солнце.

Вышла в длинный и пустой, тускло освещенный коридор. Мне и в голову не приходило, что причина моей грусти в том, что больше я никогда его не увижу. Через год с небольшим маэстро, наш Ка-пи-тан уйдет из жизни. Я хорошо представляю его на небе, где оркестр ангелов под его безумным руководством творит очередную сумасшедшую музыкальную вакханалию.

— Я боюсь утонуть, — говорит она.

— Да, я тоже.

Глава 60

Мы ложимся на траву и закуриваем. Бен и Хиро, кажется, идут в нашу сторону; Эстер машет им — мол, посидите с нами.

Растущая боль

— Кстати, вчера этот парень тебя искал, — говорит она мне. — Успешно?

Время – штука забавная. Если, будучи слишком поглощенным своими делами, ты не обращаешь на него внимания, то оно вдруг напомнит о себе, начав двигаться в обратную сторону.

— Да, спасибо.

Хиро плюхается рядом со мной.

— Привет, — говорит он. — Как дела?

Впервые за долгое время я вдруг остановилась, перевела дыхание и задумалась. Я вспомнила свой первый приезд в Россию, когда люди, узнав, что мне 24 года, удивлялись, что у меня до сих пор нет детей.

— Мы боимся утонуть, — признаюсь я.

— Вот еще! Тут же поблизости нет воды. По-моему, это будет сплошная теория.

Я всегда знала, что хочу иметь детей, но торопиться в то же время не хотела.

Бен тоже садится и сосредоточенно протирает очки подолом рубашки.

В Америке женщины редко рожают до тридцати. И вдруг, не успев опомниться, я сообразила, что стою на пороге 35-летия.

— Чем ты занимаешься? В смысле, в «Попс»? — спрашиваю я Хиро.

– Я хочу ребенка, – сказала я вслух сама себе. – И хочу его сейчас.

— Я сисадмин, — выпаливает он.

Мысль о ребенке внезапно захватила меня полностью. Я поделилась ею с Сашей, но он, будучи на пять лет меня моложе, об этом вообще не думал. Но возражать мне трудно, и он согласился.

— О… Эстер вот тоже сисадмин, — говорю я. — Правда, Эстер?

Она смотрит на меня странным взглядом:

30 июня 1995 года мы с Сашей выступали на концерте «Звуковая дорожка МК» в «Лужниках», вел который наш старинный знакомый Артур Гаспарян. Через пять дней мы улетели в Америку и уже там, в Калифорнии, продолжали писать песни для моего нового альбома Shades of Yellow. Саша наигрывал мне мелодию, а я писала для нее текст.

— Да.

– Give it all that you got, don’t live by the things you have not, try to seek and you will find, a place hiding deep inside your mind[160], – пела я родившиеся у меня строчки.

Теперь Эстер и Хиро так и жужжат от возбуждения; что-то явно происходит. Хотя они сидят не шелохнувшись, впечатление такое, будто они пляшут бок о бок, как бешено крутящиеся квантовые частицы. И вдруг отводят друг от друга взгляд. В чем дело? Зачем Мак просил их обоих остаться в субботу вечером? Может, у сисадминов здесь какое-то совсем особое задание? Но я совершенно уверена, что Эстер — не сисадмин. Иначе зачем ей было напускать на себя такую таинственность позавчера в бельведере — мол, не могу сказать, чем занимаюсь?

Работать с таким талантом, как Саша, было одно удовольствие. Вместе музыка и текст обретали цельность и смысл. Я ужасно гордилась этими песнями.

— Я, блин, и плавать-то умею только по-собачьи, — жалуется Эстер, нарушая неестественную тишину. — Ну, и еще брассом — правда, у меня по-дурацки получается, башка все время в воздухе торчит, шея вытянута, как у жирафа.

Работа не помешала мне выбрать время и сходить к врачу. Из-за моего возраста мне рекомендовали определять наиболее благоприятные дни для зачатия с помощью специального индикатора овуляции. Я обзавелась индикатором и в один прекрасный день, когда Саша был по уши занят программированием барабанов для нашего нового альбома, ворвалась в студию с белой полоской теста овуляции в руках.