Сегодня Вивьен Вествуд и Ричард Брэнсон оказались поглощены системой. Они притворяются, будто на что-то влияют и что-то меняют, но на самом деле это не так. Они часть проблемы, которая никогда не исчезнет.



Virgin одной рукой могли изменить всю политику компании, но они этого не сделали, так как после работы с Sex Pistols Брэнсон потерял интерес к звукозаписи и едва ли понимал, как вести этот бизнес. В определенные промежутки времени он вообще едва ли знал, кто был на его лейбле, а кого там не было. Он просто собирал деньги, тешил свое тщеславие и «отбеливал» репутацию. Virgin воспринимали себя как семейную компанию, которая выпускала альбомы артистов, которые им симпатичны. Мало контрактов на лейбле Virgin принесли действительно большие деньги. Но те, которые принесли, принесли действительно много.

С той поры ко многим группам относились бесцеремонно. Я как раз только-только бросил работу с Virgin перед встречей с EMI.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Мы ходили в клубы типа «Луи» и зависали вместе. Мы хотели все делать вместе, вместе расти. Но потом все опять пошло к чертям. Каждый начал организовывать собственный коллектив, и было дико наблюдать за тем, как мы бились чуть ли не друг с другом. Тогда у сцены, которую мы представляли, не было имени. Но тут объявилась Кэролайн Кун и окрестила нас панком.

ДЖОН ЛАЙДОН: Уже к 1977 году все таблоиды пестрели статьями о том, что нужно сделать, чтобы быть панками. Они сосредоточились на детях, разгуливавших по улицам, подбирали их и одевали в ту одежду, которая, по их мнению, имела какое-то отношение к панку. Это был кошмар – выглаженные кожаные брюки, отпаренные пиджаки. Были люди, которые наносили себе увечья булавками. Хотя и я протыкал себе булавкой мочку уха. Это увечье? Это выглядело куда круче, чем обычная серьга. Множество девчонок прокалывали себе носы и губы.

Все это опухало и гноилось. Нельзя дырявить губы или щеки. Губы непременно опухнут, актриса из Голливуда!

КРИССИ ХАЙНД: Красота панка состояла в том, что с января по июнь 1977 года он не дискриминировал какие-либо слои населения. Не было сексизма, расизма, по крайней мере, почти не было. В этом стиле нельзя было судить о чьей-то сексуальности.



Если Сид Вишес видел девушку с большой грудью, то он просто говорил: «Вау, у тебя большие сиськи!» Неджентельменский подход. Во всем была невинность, и когда я говорю «невинность», я имею в виду именно это, а не что-то другое.



НОРА: Шестидесятые годы были про любовь и мир. А я никогда это не поддерживала. Pistols собирались вовсе не затем, чтобы организовывать общество. Я просто ненавидела привычки хиппи завивать волосы, разрисовывать тела. Ты делал просто потому, что все это делали. В панке же ты не делаешь что-то, потому что так делают все, ты делаешь это, потому что хочешь. Период хиппи был полностью спланированным и организованным. Ты просто идешь на концерт на открытом воздухе, где тебе проповедуют о любви и мире, мусоришь там, и никто тебе слова не говорит. Лишь несколько женщин демонстрировали грудь, и несколько человек бегали голыми по бульвару, но это не было свободой. Это было модой. Но общество было категорически против панка. Нам говорили, что это плохо.

Малкольм и Вивьен, можно сказать, поймали волну и успешно ее возглавили. Они сшивали кусочки рубашек бренда Marks & Spencer и красили их в разные цвета, называя их «рубашками анархистов». Цена на них была такой же неприличной, как и сами рубашки. Это было смешно. Когда я видел людей, приходивших в магазин и плативших сорок фунтов за рубашку, на которой изображены Карл Маркс и перевернутый нацистский символ, я думал: «Какие же вы дебилы! Сделайте сами такую рубашку. Боже, я их делал сам, своими руками!» Опять же, люди любят, когда им продают какие-то лозунги и утверждения, вместо того, чтобы придумывать это самим. Поэтому такие магазины, как у Вивьен, пользовались популярностью.

Мне, к примеру, нравились секс-прибамбасы, которые она продавала. Но меня и сегодня раздражает дизайн некоторых ее товаров. Я кое-что придумал сам, и мне пришлось заплатить ей целое состояние, чтобы она воплотила мою идею в жизнь. Позже я видел в ее магазине подделки. Это меня бесило. Это был килт. Это был бандажный пояс. У меня есть целая серия фотографий в пиджаке прямого кроя. Мне нравились такие пиджаки, но еще я любил и элементы фетиша, которые были бы не слишком неприличными и отлично вписывались в концепцию. Так я и стал использовать бандаж.

Я никогда не считал Вивьен привлекательной. С самого первого момента, как я ее увидел, у меня была лишь одна мысль – у нее шея как у индюшки. Я знаю, что тоже ей не нравился.

Пока я был участником Pistols, я часто ходил в кино. Я помню премьеру фильма «Техасская резня бензопилой». Мы как раз ходили с Малкольмом и Вивьен. Мне так понравился этот фильм, что я пошел на него еще раз. Это был самый смешной фильм, который я когда-либо видел. Так тупо быть убитым такой уродливой хреновиной, как пила. Ее невозможно остановить. «Перестань! Нет!

Не надо!» И ты закрываешь глаза рукой. Можно получать удовольствие как минимум от абсурда. Персонажи в фильме отличные.

А Хосе Феррер был хорош в «Сирано де Бержерак».

Больше всего мне нравилось, как Лоуренс Оливье[44] сыграл Ричарда Третьего. Он так интересно и точно отображал портрет и образ Ричарда. Как я уже ранее упоминал, у Джонни Роттена есть черты Ричарда Третьего. Я видел эти черты еще задолго до того, как взял псевдоним. Эгоистичный, горбатый, злой, дерзкий. Все худшие качества в избытке. Оливье исключительно талантливо выставил все негативные качества Ричарда. Я видел его игру много лет назад и до сих пор перенимаю некоторые черты. Никогда не видел, чтобы поп-певец продвигал себя таким образом. Нужно быть сладким милым мальчиком, хорошо выглядеть, петь романтичные песенки и тусоваться с девочками. Ричард Третий к этому отношения не имел. Он имел девочек по-другому.

Случалось, что я включал манеры Ричарда Третьего, общаясь с журналистами, которые мне не нравились. Я становился очень грубым и давал односложные ответы. Я полностью копировал характер и манеру отношения человека ко мне. Я делал это постоянно. Если ко мне относились хорошо, то и я относился хорошо. Если же я для них был козлом, то и они для меня были козлами.

Я становился зеркалом своего собеседника.

Ричарда III Оливье сыграл в одноименном фильме, режиссером которого тоже был он.

КЭРОЛАЙН КУН: Джон воспринимал себя как уродливого и некрасивого, и он чертовски хорошо играл эту роль. Он знал, как подать себя, с лицом как на картине Джотто[45].



ДЖОН ЛАЙДОН:Вивьен Вествуд всегда меня смешила, а ее этот факт весьма раздражал. Она была точь-в-точь как Малкольм. Ей нравилось манипулировать людьми, но если они с ней не соглашались, то она моментально прекращала общаться с ними. Глупая стерва.



Она очень быстро канула в никуда после возникновения панка, она просто вдруг обнаружила, что у нее больше нет идей. Она отправилась в Италию, чтобы поработать в одном из модных домов, и заявила, что этот дом ее дисциплинировал и научил работать.

Но она лишь присоединилась к стану работяг. Поплыла по течению. Ей хотелось быть странной просто ради того, чтобы быть странной, а не потому что она вкладывала в это какой-то смысл.

Одежда Вивьен Вествуд абсолютно асексуальна. Точнее, она вообще не имеет отношения к сексу. Они внедряли элементы секса в наряды, но все это выглядело, скорее, смешно, чем сексуально. Разумеется, в такой одежде нельзя было пройтись по улице так, чтобы тебя не попробовали подцепить или спровоцировать. Никакой сексапильности в том, что она делала, никогда не было. Она никогда не проектировала одежду с той целью, чтобы сделать ее сексуальной. Однако сама Вивьен считала, что ее одежда романтична, сексуальна и эротична. Уверен, что она была в этом убеждена. Но она вообще не понимала, что такое секс. Годами позже на телевизионном шоу «Южный Берег» Малкольм рассказал, что на самом деле весь дизайн всегда придумывал он. Думаю, что и Малкольм ни хрена не понимал, что делал. Их одежда не романтична, не сексуальна и тем более не эротична. Они без конца трепались о сексе и свободе, но как раз-таки ни того, ни другого у них не было. Они были жертвами моды, все было надиктовано общим течением. Их барахло нельзя было комбинировать с чем-то другим, нужно было носить этот хлам как форму. Какое мировоззрение может быть у людей, по сути, создающих униформу? Но Вивьен, подчиненная всем этим доктринам, думала иначе.

Здорово, что песня God Save the Queen вышла за две недели до Серебряного юбилея королевы. Изначально она должна были выйти на лейбле A and М задолго до того, как этот юбилей наступит. Но получилось даже лучше, чем я ожидал. Аренда лодки была шикарной идеей. Тогда у нас как раз был застой с концертами. Нам не разрешали выступать то там, то здесь по самым невероятным причинам. Вдобавок Сид создавал гору проблем. Поэтому мы арендовали лодку – ту самую, туристическую, на которой путешественники катаются по Темзе к Тауэру.



Мы пригласили много друзей, модных дизайнеров, и, конечно, тогда мы делали что-то совершенно новое и нетипичное для Лондона. У нас были художники. Смутьяны. Всякая грязь.

Куча девочек-проституток. Алекс Кокс совсем не это показал в своем кино. Согласно его фильму мы все ходили в кожаных куртках с ирокезами.



Но тогда подобного имиджа не было ни у кого. Он появился куда позже. На лодке были парни, косящие под Джона Траволту, рядом с битниками[46] и кем-то еще. Вся эта гремучая смесь раздражала общество и полицию. Но мне это нравилось. Я любил разнообразие. Тогда-то я понял, что должно произойти что-то серьезное. Очень важно, если ты умеешь сочетать несочетаемые друг с другом элементы. Согласно стандартным правилам общества мы должны быть изгоями. Опять-таки фильм Кокса не отображает того, что мы тогда чувствовали. Тогда не было смысла в том, чтобы в кого-то специально превращаться или кому-то подражать.

Вся идея крутого Юбилея состояла в том, что ты можешь делать абсолютно все, что хочешь, на протяжении двадцати четырех часов. Предполагалась полнейшая свобода. Все пабы были открыты всю ночь. Все работало. Люди должны были праздновать, для чего им, собственно, предоставили все ресурсы. Мы сняли лодку, вышли на реку, врубили колонки и сыграли свою любимую новую песню. Конечно же, на нас начали жаловаться. Количество полицейских, которые пытались нас задержать, было внушительным. Мотор завелся. Они ждали нас на мосту, чтобы перехватить в том случае, если кто-то решит спрыгнуть с лодки и убежать. Сказка!

Но я не был арестован. Я успел смыться. Полагаю, что опыт взломщика и вообще участника той или иной криминальной ситуации изрядно мне помог. Моего брата все же сцапали. Но наказания были незначительными. Нас быстро амнистировали в честь юбилея. То, что мы поносили королеву, было исключительно нашей проблемой. Но нас все же арестовали. Причина – нарушение покоя. Какого нахрен покоя? Вы что, не видите, что улицы полны народу? На следующее утро в газете Daily Mirror была опубликована фотография моего брата. Он тогда выглядел, как типичный мальчик в тяжелых ботинках. Он тогда обкорнал волосы, носил замшевый пиджак и брюки-клеш. Тогда поймали и Малкольма, но он «съехал». Дерьмово получилось.

Стив, Пол, Малкольм, Глен, Буги и Софи мешали в одну кучу все музыкальные направления и жанры. Они просто постоянно ругали все группы, даже не зная, кто они такие. Сид поносил группы стареющих хиппи, хотя не был ни на одном из их концертов. Он вообще большую часть времени не знал, о чем говорил. Малкольм постоянно пытался направить Стива и Пола в регрессивное звучание шестидесятых. Пол Кук любил калифорнийский рок. Внезапно такая музыка стала все больше и больше звучать в нашем коллективе. Малкольм поощрял такие музыкальные решения.

Вот почему я вел себя по отношению к ним как сволочь. Я знал, о чем говорил, а не просто рассуждал на пустом месте. Когда группа говорила: «Давайте напишем песню в стиле The Kinks[47]», я спрашивал: «С какого альбома? У меня их пятнадцать! Хотите свистнуть оттуда трек?» Они наверняка слышали лишь один альбом, выпущенный в шестидесятые, где на обложке герой сидит в мини-купере. Они и представления не имели о разнообразии музыки Рея Дэвиса[48]. У Глена была парочка друзей, которые обменивались друг с другом записями. Все они вели себя так, как будто что-то знали и в чем-то разбирались. Но я знал больше. Однажды мне надоело, что Глен ругал меня за то, что я такой всезнайка. Мы как-то раз сидели в кругу друзей и прослушивали музыкальную библиотеку. Я безоговорочно победил в знании всех песен. Глен возненавидел меня еще больше. Это, конечно, плохо, но почему люди относятся к знаниям как к чему-то недостойному?

«Как ты смеешь все знать и почему не хочешь быть как все? Странный. Другой. Не такой!»

ДЖОН ГРЭЙ: Джон всегда знал, что если возьмет полный контроль над звучанием группы, то слушать их будет невозможно.

Но именно это и сделало Sex Pistols блестящей группой – потрясающая комбинация участников.



Мощные аккорды Стива, барабаны Пола с техникой Ринго Старра[49], подход Глена к мелодичности а-ля The Beatles, анархия и свободомыслие Джона. Все эти ингредиенты в таком сочетании сделали группу Sex Pistols неподражаемой.



ДЖОН ЛАЙДОН: Я пишу эту книгу, потому что о Sex Pistols написано слишком много чуши, а моя книга может скорректировать определенную точку зрения и восприятие нашей группы.

Я хочу, чтобы люди могли понять, какими мы были на самом деле. Чтобы вы не строили иллюзий на наш счет и не опирались на чьи-то фантазии. Слишком много раздуто интеллектуальных споров и дискуссий на тему того, как человеческие существа вступают в конфликт друг с другом, и слишком много нелепого смысла придано написанию текстов песен. Быть в группе – тяжелый труд, но никакие книги не покажут вам, насколько это сложно. Авторы этих книг никогда не были участниками коллективов, они никогда не посвящали себя другим людям так, как это делаешь ты, когда работаешь в группе. Многие из них выступали лишь сольно, и потому они не знают, что вообще такое группа. Никогда нельзя прекращать контроль над участниками коллектива. Мне плевать, насколько крут вокалист, наступит день, когда он нахлебается дерьма в репетиционной студии. Театральное искусство гитариста, «излишества» барабанщика, тупость басиста должны сочетаться и играть на равных.

Мы были подростками, которые делали подростковую музыку.

Я ведь и не претендовал на что-то другое, не так ли? Я пригласил Сида в группу, потому что он выглядел как часть команды, но он начал становиться клоном Джонни Роттена. Тогда мы были единственной группой в Великобритании с короткими волосами. Все прочие были длинноволосыми. Мы выделялись, как какие-нибудь гвозди, и Сид был самым выделяющимся. Я даже помог ему устроиться на работу в магазин «Секс», и он приходил на каждый концерт. Pistols его разрушили, а он даже этого не понял. Как зритель он был лучше, чем как участник группы. Он понятия не имел, что происходило и чем мы вообще занимались. Как только Сид присоединился к группе, он начал мне завидовать. Он хотел быть центром внимания. Мне стоило это заметить. Все причины кроются в том, что он со школы был жертвой моды. Ему всегда нужно было, чтобы его все видели. Чтобы все видели его крашеные ногти. Он хотел, чтобы его любили и обожали миллионы. Он пытался изо всех сил переплюнуть Роттена, но он не понимал, что Роттен – это мое альтер-эго. Он думал, я притворяюсь. В таком вот примитивном ключе работала его логика. Он все не так понял, плюс ко всему его подначивала Нэнси.

«Ты – звезда, Сид!»

«Конечно, я звезда! Нэнси сказала мне!»



В самом начале, когда Сид только учился игре на басу, он выходил на сцену с этими дурацкими партиями в стиле Ramones. Ноги он расставлял так широко, как только мог, стараясь подражать басисту Ramones.



Однажды мы решили поговорить с ним, мол, так не пойдет, начни искать свой стиль. Мы просили его перестать раболепно поклоняться кому-то и копировать его. Но он ответил единственное, что мог ответить: «Все так делают, в чем проблема-то!»

Затем он вернулся домой, а на следующий день попытался спародировать меня.

«Я могу спеть лучше, чем ты!» – заявил он мне.

«Окей, вперед. И да, напиши-ка что-нибудь похожее».

«Уупсс… эээ…» Пауза.

Он дошел до конца в своем намерении. Когда я услышал его версию песни Му way, все окончательно прояснилось: эта версия звучала точно так же, как моя. Он добавил одну строчку: «Что за кретин носит глупые шляпы?» Это было про меня. Глупый мальчик, он ненавидел мою коллекцию шляп, но по сравнению с его одеждой моя коллекция была что ни на есть шедевром. Сид был обладателем самой придурковатой коллекцией тряпок, которую можно было представить.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Сид угорал над коллекцией растаманских шляп Джона, а сам цедил метадон через соломинки.

ДЖОН ЛАЙДОН: Мне никогда не хотелось, чтобы все эти глупые и смешные рок-н-ролльные стереотипы имели хоть какое-то отношение ко мне. Я считаю, что музыка, которую ты делаешь, должна выражать твою реальную личность. К сожалению, до того, как возникли Pistols, никто из нас не мог похвастаться наличием какой-то личности. В мире живет множество людей, и каждый думает, что он особенный, однако много и тех, кто приходит с четкими установками типа «я должен, я обязан». Это на корню разрушает музыкантов. Именно поэтому многие из них становятся героинозависимыми. Они совсем не могут справиться с этой ложью.



Что больше всего впечатляло меня в Сиде, так это то, что когда мы оба были молоды, он знал, что у него есть серьезные недостатки и хотел исправиться, стать лучше. Однако как только он присоединился к группе, он моментально связался с отвратительной Нэнси Спанджен. Она убедила его в том, что настоящая рок-звезда должна «торчать». Поэтому он, в конце концов, купился на этот миф о настоящей рок-н-ролльной жизни.



Сид беспрекословно верил, что, к примеру, группа The Velvet Underground имела именно такой подход к жизни, что все участники подобных бендов принимали наркотики. Ему никогда не приходило в голову, что это был просто имидж. И что не обязательно самому принимать наркотики. Сначала Сида завлекали как наблюдателя: «Эй, парень, посмотри, какая прикольная штука, в Нью-Йорке все на ней сидят!» Другие же говорили ему: «Пошли к черту эту затею, в ней нет ничего хорошего!» Будучи подростком, он даже близко не подходил к тяжелым наркотикам. Максимум – принимал спиды. Но их тогда не приравнивали к наркотическим средствам, их можно было купить в любой аптеке. Если ты хочешь оставаться бодрым длительное время и ничего не пропустить, тебе нужно принять немного таблеток: я покупал их для настроения на пособие по безработице. Покупаешь десять граммов, и тебя прет все выходные. От спидов не бывает галлюциногенных эффектов, ты просто не спеша можешь сделать много вещей. Это вполне нормально, это мне нравилось. Я мог всю ночь смотреть фильмы, или если хотел, пойти в любой клуб, да вообще мог заниматься чем-угодно целые сутки. Это было здорово. Однако в какой-то момент эти таблетки начинают тебя выматывать, потому я перестал их принимать.

То, как между нами нарастала вражда, можно заметить и когда всматриваешься в фотографии Sex Pistols того времени. Агрессия и отсутствие общения делали свое дело. Стив, Пол и я могли бы быть чертовски прикольным трио, можно было прекрасно обойтись без всего этого бреда, связанного с бас-гитарой. Но это раздражало бы многих людей, потому что Сид был нужен группе как имидж. Это было очень важно. Я видел Игги Попа и Рона Эштона, играющими в дуэте, они поразили меня как нечто радикальное, новое, свежее. Нашему Полу надо было просто стучать по барабанам, мы заставляли его выступать вместе с нами и терпеть. Какое это мучение для барабанщика – постоянно то замедляться, то ускоряться, чтобы адаптироваться под вечно не попадающего в ритм, обдолбанного придурка. Когда Pistols продали тысячу копий God Save the Queen, я чувствовал себя очень отрешенным, вокруг был хаос, а политические интриги и скандалы внутри самой группы – совсем не то достижение, к которому я стремился. Успех перепаскудил группу. Я чувствовал, что у менеджмента нет ни малейшего представления о том, что происходит, и я не знал, что будет дальше и что с этим делать. Малкольм никогда не обсуждал с нами свои дальнейшие планы, потому что не любил, когда люди противоречат его идеям, даже если эти его идеи шли вразрез с идеями группы. Он лишь составлял расписание на день или на неделю, но общую атмосферу в группе Sex Pistols это никак не меняло.

Глава 10

Скейтеры Стритхэма / Нора, моя

НОРА: Когда мы впервые встретились, Джонни был мне интересен, и я пришла посмотреть на него по просьбе Арианы, своей дочери. Она была большой поклонницей Джона и настолько сильно его любила, что сформировала панк группу под названием Slits. Ей было только четырнадцать лет, и она была в восторге от Джона. В 1977 году, будучи на их концерте, Ариана запрыгнула на сцену, подбежала к Джону, воскликнула: «Ты – лучший!» и поцеловала его. Впервые я увидела эту группу в «СтоКлаб». Тогда я подумала, что они ужасны. Они играли на гитаре точно так же, как это делали в эпоху The Who. Пронзительный кричащий голос просто врывался в уши. Весь рок-н-ролл семидесятых так и звучал.

Я занималась продвижением крупных концертов в Германии. Моей обязанностью был промоушен, но я никогда не приезжала в Англию, чтобы продвигать кого-то здесь, потому что это предполагало слишком много возни. Ариане было тринадцать лет, когда я привезла ее с собой в Англию. Я жила с мужчиной, который позже записывал демо Sex Pistols. Помню, что тогда Sex Pistols пришли всем составом, чтобы встретиться с ним, и это был первый раз, когда я увидела Джона. Тогда я была очень скромной. Я просто ушла наверх и даже не думала, что мы встретимся когда-либо еще. Могу сказать, что в тот момент я была довольно «зашоренной», совсем не хотела иметь дело с парнями, которые не выглядели представительно.



ДЖОН ЛАЙДОН:Мы с Норой встретились снова через пару месяцев после того, как записали демо. Выглядела она тогда еще более застенчивой и даже забавной. В прикиде из сороковых Нора задирала нос на десять футов выше головы. Она была интересной: длинные светлые волосы, покатые плечи.



Женщины из сороковых придерживались стиля а-ля фам фаталь: сногсшибательные вельветовые топы, виниловые куртки и пояса, деним, что было мне поперек горла. Но у Норы ничего этого не было, и это меня абсолютно устраивало. Лишь некоторые люди были готовы побороть свой скучный имидж, а для нее подобные вещи были самыми грязными и неприемлемыми.

НОРА: Джон и я были знакомы уже в течение полугода до того, как встретились, и мы к тому моменту так и ни разу не сходили на свидание.

ДЖОН ЛАЙДОН: У меня вообще никогда в жизни не было свиданий. Само понятие свидания казалось мне диким. Это же просто смешно, так только в кино бывает, а в реальной жизни никто на свидания не ходит. В жизни ты встречаешься, знакомишься, и на этом все.

НОРА: Джон тогда попросил меня подвести его до «Спикизи». У него не было денег, и он просил также купить ему внутри выпивку. Я просто его отшила, потому что общалась в тот момент совершенно с другими людьми. Он же ставил меня в неудобное положение, так как у него была плохая репутация.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нора должна была с кем-то там встретиться. Она привезла меня и сказала, что уходит, не пригласив с собой в клуб. У меня тогда совсем не было денег. Своим плотным немецким акцентом она чеканила каждое слово жестко и категорично.

А мне нравились жесткие женщины. Но ей не нужен был рядом придурок вроде меня.

НОРА: У нас случилась крупная ссора напротив «Спикизи».

Когда Джон захотел, чтобы я отвезла его домой, он кричал как чокнутый: «Ты – сука, ты меня бросишь здесь!» Я сказала ему, что не собираюсь подвозить его. Он залез в машину. Я потребовала, чтобы он вышел.

ДЖОН ЛАЙДОН: Весь путь домой я прошел пешком, это оказалось трудно, так как дорога была долгой, кажется, этот путь мои ноги чувствуют до сих пор.

НОРА: Сначала между нами не было физического влечения.

Я воспитывалась абсолютно по-другому, и тогда, когда впервые вышла замуж, была очень старомодна. Всю свою жизнь я была угнетена. Когда ты не заинтересована в мужчине, ты не обращаешь на него внимания. Я чувствовала себя очень смущенной рядом с Джоном в самом начале.

После того ужасного инцидента мы встретились снова, когда я была на другом концерте и сидела с кем-то за столиком. Джон, проходя мимо, злобно шепнул: «Сдохни!» Вот это да, я вообще такого никогда не слышала. Я всегда ожидала, что люди будут вести себя вежливо, даже если они используют слово «б****!», все равно это не так звучит, как «Сдохни!» После этого я не разговаривала с ним долгое время. Затем он однажды подошел ко мне и заявил, что я никогда не приглашала его в свой дом. «Я знаю, люди сказали мне, что ты в этом доме все развалишь!»

Когда он выпивал, он становился более открытым. На тот момент я тоже раскрепостилась. Кроме того, у нас были общие друзья, и поэтому я подумала, что нам стоит пообщаться, вместо того чтобы без конца ругаться. Мы начали разговаривать, и я поняла, что он достаточно приятный человек. Я пригласила его в гости.

Мы говорили об отношении к религии и нашли много общего. Когда люди узнавали о том, что он приходил ко мне на квартиру в Шепердс-Буш, они злились, переживали, ревновали. Пол и Стив предупреждали меня, что Лайдон – чокнутый псих. Правда, они не сказали, что Джон может что-то украсть, зато, по их словам, он мог разбрызгать краску по всему дому и по мебели. Джон везде любил писать слово «Арсенал», особенно вдоль тротуара. Как-то раз он пришел ко мне домой с большим количеством людей, но я не знала никого, кроме Стива и Пола.

Все это началось до того, как между мной и Джоном установились близкие отношения. Он приходил в дом с Вублом, Сидом и прочими. Тогда в доме начинался беспредел: кто-то слушал классические записи, кое-кто мог достать редкие пленки. Джон записывал музыку на кассеты. Мне было все равно, потому что жилье было съемное. Некоторые девушки начали резать занавески, кухня была вся черная и выжженная и выглядела ужасно. Здесь происходили жуткие эпизоды нашей жизни: сосед жаловался на шум, потому что Джон грохотал на пианино в течение двух часов. Сосед не позвонил в полицию, он просто пришел после того, как кто-то вылил ведро воды ему на голову. Его это взбесило, и он вернулся назад уже с ножом. Он хотел ранить Ариану, но напал на меня и угодил мне ножом в руку. Джон вышел ему навстречу, сжав кулаки. Сосед испугался и сбежал.

Мы позвонили в полицию и попросили найти этого человека. Полиция увидела Джона и выдвинула предположение, что он сам напросился, поскольку в то время подвергался атакам со стороны поклонников королевы. Джон тогда получал писульки с угрозами, в которых говорилось: «Мы тебя поймаем, еще одно слово, и тебе кирдык!»

В Англии существует закон, что если ты не платишь за жилье, ты можешь оставаться в доме в течение трех месяцев, пока тебя не выселят. Я знаю, что я так и не получу назад свой депозит. Поэтому мне просто пришлось однажды уехать при свете луны. Это чудо, что они не гнались за мной, когда я сбежала.

Когда Джон узнал, что он мне нравится, он предстал во всей красе. Первые шесть месяцев мы были то вместе, то порознь.

Я влюбилась в Джона, и теперь была его очередь быть сволочью. Тогда он почти все время вел себя, как скотина.

ДЖОН ЛАЙДОН: Месть всегда сладостна. Нора была избалованной школьницей, а я – плохим парнем, поэтому мы просто друг друга бесили. Когда Нора начала меня преследовать, в Sex Pistols все было плохо, а Сид все плотнее садился на наркотики.

НОРА: Я влюбилась в Джона, потому что он удивлял меня. Он создал себе образ подонка и негодяя. Но на самом деле он был очень хорошим парнем. Думаю, причиной является католическое воспитание. Ему приходилось ходить в церковь, а я ходила в монашескую школу. Он был невинным и наивным, в отличие от остальных участников группы. Ему больше нравилось развлекаться с коллегами по группе, чем таскать группи в койку. Джон выпивал, принимал легкие наркотики и начал курить марихуану. Я никогда в жизни не прикасалась ко всем этим веществам, за исключением того случая, когда Джон однажды дал мне немного тяжелой марихуаны. Земля уплыла у меня из-под ног, я легла на пол на матрас. Мое сердце быстро застучало. У меня не было сил добраться до кровати. Тогда Джон сказал мне: «Люди платят целое состояние за такие ощущения, а ты жалуешься!» Однако никакой паранойи я не почувствовала. Мне нравилось сидеть и просто пытаться поймать волну, ощутить, как болевые ощущения покидают организм. Ты чувствуешь себя очень защищенно, затем дрожь пробегает по телу, ты выстраиваешь стены вокруг себя и больше никому не доверяешь. Все начинают казаться тебе клоунами гребаного цирка.

Когда мы познакомились поближе, Джон понял, что я не была такой уж высокомерной, и изменил свой подход. Он ничего не ломал и не крушил, потому что был застенчив. Он начал мне нравиться, и я соблазнила его. Первый раз, когда он был в моем доме, все было непросто. Мне кажется, что об этом знали все наши друзья. Все пытались выставить его монстром. Однажды он пришел ко мне домой один, а на следующее утро пришла Ариана. Поначалу я встречалась с Джоном тайком, потому что не хотела, чтобы она знала. Она любила Джона, он был ее героем. Она принимала обоих моих любовников, когда я порвала со своим бывшим мужем. Тогда она сказала мне, что наконец-то у меня появился кто-то достойный.

Были времена, когда Ариана бесилась оттого, что я начала встречаться с Джоном. Она слишком серьезно воспринимала панк-движение. И вот тогда-то она и начала злиться. Однажды к нам пришла мать Джона. На тот момент она была очень больна, но принесла Джону прекрасный набор тарелок для дома. Внезапно возникла Ариана. «Впустите меня!» – закричала она.

Я чуть не умерла от стыда. На ней были туфли на высоком каблуке и мини-юбка. Тогда она начала ругаться, и мы не могли ее остановить. На тот момент я еще не была близко знакома с Джоном. Между мной и моей дочерью случился конфликт. Я просила Ариану прекратить брань, а Джон велел ей выйти.

Я понемногу начала зависать вместе с группой. Помню, как однажды Сид запер меня в туалете на концерте возле Бирмингема. Я забыла где-то свои водительские права и деньги, вернулась и заскочила в туалет после шоу. Сид ревновал Джона ко мне и пытался выставить меня в отрицательном свете. Он запер меня, было уже поздно, и никто не слышал мои крики, так как все сидели в гримерке. Джон был тогда застенчив, а Сид, наоборот, вел себя как пуп земли и обожал привлекать внимание. В этом плане они с Нэнси были одного поля ягоды. Им обоим нравилось провоцировать. Прежде чем я сблизились с Джоном, я видела его с Линдой. Она была очень хорошей девочкой, но я не знала, чем именно она занималась. Я была немножечко этим напугана, поскольку была наивной дурочкой и всему верила.

Нэнси стала появляться в моем доме сразу после того, как прибыла в Англию. Ариане она нравилась, потому что была открыта, что является типичной чертой для многих жителей Нью-Йорка. Ариана тогда еще плохо разбиралась в людях и была слишком наивной, чтобы понять, что Нэнси была проституткой. Никогда не забуду нашу первую встречу и то, как дешево и вульгарно она выглядела.

– Что ты делаешь в Лондоне? – спросила я.

– Минет мужчинам за двадцать долларов! – это было первое, что сказала мне Нэнси.

– Ой, как здорово! Может, ты сделаешь одолжение и уйдешь?

Но она не обращала на меня внимания. Вы не представляете, насколько неприятной была Нэнси, и то, что она сказала, – это вовсе не шутки. Она приходила и приходила, потому что думала, что в доме есть деньги. Ариане она нравилась, и она настаивала на ее приходе. Пока Сид лежал в больнице с гепатитом, Ариана хотела, чтобы мы принесли туда наш старый телевизор. В самом начале, когда Сид приходил к нам, он постоянно стремился привлечь к себе внимание. Он играл какую-то роль, мне он не нравился.



С Нэнси они вечно ругались, и единственный период, когда они вели себя тихо и не орали, – когда были под наркотой. Именно поэтому я не хотела, чтобы она приходила ко мне домой.

Я очень боялась, что Ариану в таком возрасте привлечет наркозависимость. Нэнси имела влияние на окружающих, я знала это.



Когда у Джона начались проблемы с Pistols, он ничего мне об этом не рассказывал. Я никогда не думала, что в группе в действительности все так плохо. Я посетила не так много концертов, возможно, за все время я была только на двух или трех. Однако агрессивный настрой против него превышал все мыслимые пределы. Когда Джон был ранен ножом, куда бы он ни пошел – в клуб или еще куда – вокруг него всегда были человек десять минимум. Конечно, окружать себя толпой телохранителей мне казалось глупым, но если вдруг кто-то решит напасть, так больше шансов остаться невредимым.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я тусовался с одной маленькой группой фанатов «Арсенала», когда однажды на меня напали и ранили ножом в почку, по голове мне двинули кирпичом. Я наклонился, чтобы подобрать кирпич, но получил еще один удар с другой стороны. Два огромных кирпича, представляете? Вдобавок меня ранили ножом в плечо, плюс я получил ранение отверткой в ногу. Мои футбольные товарищи знали меня, и потому были в курсе того, что даже в такой ситуации я не буду пытаться смыться.

С тех пор я предпочитал никуда не выходить без друзей. К примеру, друзья Элвиса Пресли постоянно были рядом с ним.

НОРА: Однажды у нас с Джоном возникла проблема: я оказалась беременна от него.

На тот момент я ни с кем больше не встречалась. Мы не слишком часто проводили время вместе, поскольку Джон был то на гастролях, то на записи. Тогда, будучи молодой, я не хотела ему говорить об этом и решила, что сама воспитаю ребенка. Мы тогда не жили вместе, а все прочие женщины, которых он знал, были шлюхами. Джон был шокирован еще больше. «Ты уверена, что он мой?» Забавно, но такой же вопрос задала Ариана. Я заявила, что люблю Джона и что у меня никого больше нет.

Ариана очень сильно мечтала о братике или сестричке. Но случилась беда. Никто не поверил, что мы потеряли ребенка естественным путем. Я выкручивала лампочки и внезапно потеряла равновесие, упав прямо на живот. Я просто знала, что это конец, и обратилась в клинику. Я была на втором месяце. Джон не знал о случившемся, так как был в дороге. Думаю, он переживал, что я буду атаковать его просьбами выслать денег. В то время к Джону приходило много девчонок. Вы не представляете, сколько девчонок хотели иметь от него ребенка.



Тогда никто не думал про аборт. Когда у меня появилась Ариана, мне пришлось выйти замуж. Мой отец сказал мне, что я должна родителям за воспитание, и мне стоит удочерить или усыновить ребенка.



Поэтому у хороших родителей всегда есть чувство стыда, ответственности, жалости. Sex Pistols смогли изменить общественное понятие о сексе кардинально. Джон и я даже не говорили о выкидыше все последующие годы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Я чувствовал ответственность. Но это был следующий шаг. Есть такие сферы, в которые лучше не вмешиваться, потому что это выбор женщины. Даже если бы она сделала аборт, это не должно было быть моим решением. Конечно, если бы ребенок родился, мы бы приняли это как должное. Вы же прекрасно понимаете, что в такой момент пробегает у человека в подсознании: О, Боже, салфетки, кормежка, школа, обязаловка. Но, конечно же, это было веским поводом сблизиться со мной. Вот только недавно моему отцу позвонил какой-то парень и сказал, что ему тридцать два года и он сын Джона Лайдона. Получается, я зачал его в 4 года, да?

НОРА: Джон жил на Кингс Кросс и только что вернулся из Швеции. Мы не видели друг друга очень давно, потому что он был в туре в течение пяти месяцев. Вернувшись из тура, Джонни стал более серьезным. У меня никогда не было друзей с такой большой разницей в возрасте. Джон тоже впервые стал встречаться с женщиной старше себя. Людям в голову не приходило, что я старше Джона на пятнадцать лет. Мои друзья любили в шутку называть меня «Похитителем младенцев». Я думаю, отец Джона был шокирован, когда узнал, насколько я старше. Я никогда не беспокоила Джона, а он не беспокоился о том, что на тот момент думали люди.

Джон помнит, как я ходила в секс-бутик еще тогда, когда он назывался «Слишком быстрый, чтобы жить!»[50] Джон тогда работал за стойкой. Это было в 1975 году, задолго до появления Pistols. Джон думал, что я шумная и бесстыжая бабища, ну и ладно. Я тогда не знала, кем этот парень станет.

ДЖОН ЛАЙДОН: Нора покупала женские тряпки для странных мужчин, в частности для какого-нибудь случайного парня, зашедшего в магазин. Она затаскивала его в примерочную, и там он, умирая от смущения, примерял разные вещи. Нора заставляла его втискиваться в тесные юбки. Затем она отодвигала шторку в примерочной и кричала на весь магазин: «Нет, это слишком!» Посетитель просто не находил себе места. Если бы он хотел что-то купить, он бы просто зашел, выбрал, примерил и молча купил, и никто бы даже не заметил ничего особенного. Но он смущался, находясь в примерочной, а Нора вопила на весь магазин: «Слишком узко! Сейчас все треснет к чертям! Нет, не могу я это вынести!»

Панки тогда даже не знали толком, что такое свастика. В Германии об этом даже нельзя было заикаться. Панки носили свастики без всякой задней мысли, просто чтобы выпендриться. Им сказали, что свастика запрещена и не надо на себя ее напяливать, о чем Сьюзи была не в курсе. Для них свастика символизировала что-то вроде табу, что-то антисоциальное. Они никогда не спрашивали, что конкретно она значила, потому что были слишком наивны. Думаете, Сид знал, что такое свастика и что она обозначает? Сид думал, что это просто признак плохого парня. Ни Сид, ни Сьюзи не подразумевали какого-либо антисемитизма.

НОРА: Отношение Джона к Sex Pistols было следующим: каждый волен делать то, что хочет, и быть таким, каким хочет. Не нужно слишком уж разделять мальчиков и девочек. Девчонкам не нужно было париться о том, что на них косо посмотрят, если они вдруг заявят собственное мнение. До появления панка женщины зачастую держали свое мнение при себе. После появления Sex Pistols все возрастные и половые рамки и ограничения канули в небытие. Все смешалось. Внезапно такие женщины, как Кэролайн Кун, заговорили о сексе. Не помню, чтобы раньше она так откровенничала. Она происходила из высшего класса, была образованна, и ее целью было оправдать и защитить незаслуженно приниженный рабочий класс. У бойфрендов Кэролайн зачастую не было вообще никакого образования, пример – Пол Симонон из The Clash. Она была своеобразным конвертером между нами всеми; и внезапно все стало можно, появилась свобода.



Я была в шоке, когда увидел Сьюзи на «Скрин он Зэ Грин».

Это произошло еще до того, как я и Джон сблизились. Она гуляла по площадке, одетая в подвязки и лифчик, который вываливал наружу ее грудь. Я была в ужасе.



Как у нее вообще хватило нервов и отваги на такое? Мне кажется, Сьюзи сделала большой вклад в движение за свободу самовыражения женщин. Мадонна практически все позаимствовала у Сьюзи, которая в тот момент была абсолютно сама по себе. В ту ночь я вообще не могла слушать Sex Pistols, потому что Сьюзи сидела прямо позади меня. Я была перевозбуждена и не могла перестать смотреть на ее грудь. Сьюзи и ее друзья выглядели абсолютно так, как Русс Майер хотел бы, чтобы его персонажи выглядели в опере Вагнера.

ДЖОН ЛАЙДОН: Сьюзи пришла из группы Roxy Music и из мира, где всем управлял Дэвид Боуи. Ее это задолбало. Как только Pistols появились, она моментально вступила в нашу «секту». Вместо того чтобы одеваться, ее группа раздевалась. Еще с ними постоянно тусовались геи – очень интересная смесь людей.

НОРА: Я была первой женщиной своего возраста, которая каталась на роликах по всему Лондону. Об этом даже писали в газетах. ЛЮБИМАЯ ДЕВУШКА ДЖОННИ РОТТЕНА КАТАЕТСЯ ПО ГОРОДУ НА РОЛИКАХ. Газета Evening Standart опубликовала заголовок «МНОГОСТРАДАЛЬНАЯ НОРА». В статье описывалось, как нелегко мне было жить с Джонни Роттеном и как мне приходится мириться с его отвратительными манерами.

Я была первым человеком в возрасте, который отправился в Парк Баттерси, чтобы покататься на роликах. В 1977 году катание на роликах еще не было распространено, это был первый такой предроликовый период. Джон и Кейт Левен обладали парой роликов и большой террасой. Я могла пользоваться этой террасой, что я постоянно и делала. Я купила себе новую пару и учила весь Стретхэм кататься. Спустя два года мои ученики уже умели крутиться на одной ноге. Некоторые гей-дискотеки превратились в дискотеки на роликах, и я давала ребятам, которые приходили потусить, уроки катания. Джон возвращался домой из студии и видел в комнате геев на роликах.

Джон иногда бывал очень странным. Я знала Лесли МакКеона, вокалиста Bay City Rollers. Он был поклонником Sex Pistols, мечтал встретиться с Джоном и, может быть, что-нибудь с ним поиграть.

Я организовала встречу, и Джон разрешил мне привести его в дом. Как только Лес появился в дверях, Джон исчез. Тогда мне показалось, что я вовсе не знаю Джона. Он тогда втемяшил себе в голову идею голодовки и заперся в комнате. Два дня спустя я спросила его, не хочет ли он что-нибудь съесть. Я оставила у двери какие-то блюда индийской кухни, и Джон спустил их с лестницы.

ДЖОН ЛАЙДОН: Маккартни отправили мне свое расписание и пригласили меня в гости. Мой адрес они получили у нашего пиарщика. Но я просто не мог найти в себе сил и терпения сидеть с Полом и Линдой Маккартни и без конца говорить. Маккартни хотели сделать со мной какие-то записи. Я тогда понял, что если подпишусь на это, то стану Джонни Шоубизнесом, а не Джонни Роттеном. Все, что они предлагали, было фальшивым, ненастоящим, это было выше моих сил. Однажды я и Нора проезжали мимо Хэрродс в кэбе. Маккартни и его семья увидели нас и побежали за машиной. Я запер дверь, чтобы они не могли впрыгнуть в автомобиль. Водитель обернулся и посмотрел на меня с благоговейным трепетом: «Боже, вот теперь я видел все. Я помню, как за ним бегали люди. А теперь он бегает за тобой!»

НОРА: Я хорошо понимала, когда Джон был несчастлив в группе и когда все разваливалось. Он никогда не хотел обсуждать какие-то проблемы и причитать. Я видела все по его отношению, настроению, я чувствовала, если что-то не так. Джон был очень мрачным, когда в Pistols возникали конфронтации. Но поговорить с ним я не могла. Даже когда между нами возникла тесная взаимосвязь, он предпочитал об этом не говорить.

Я присматривала за домом Джона в Гантер Грове, когда он был в туре по Америке. Он был очень счастлив, что получил загранпаспорт и у него появилась возможность куда-то поехать, но оказалось, что Америка не прельщала его. Он не был напуган, скорее, просто смутно понимал, что же будет дальше. В нем жил страх неизвестности. Сид тогда становился все невыносимее и все сильнее подсаживался на наркотики.

Джон звонил мне из Америки. Мы постоянно созванивались. Я отказалась от своей квартиры в Шепердс-Буш, чтобы остаться в Гантер Грове. Для меня быть одной в доме стало настоящим кошмаром. Здание стояло на углу улицы, и как-то раз дверь была снесена сквоттерами. Я выгнала их, но на следующую ночь кто-то из них пролез в маленькое окно на кухне.

У меня чуть не случился сердечный приступ. Мне пришлось накрыть колонки и тяжелые усилители. Кто-то перед домом продырявил ограждение, а полиция не сделала ничего. Большего пренебрежения выказать они не могли.



Как-то раз Джон разрушил всю спальню. Это был какой-то ужас. Ему не нравились прикрученные аккуратные тумбочки, и он искромсал их топором. В такой вот спальне я и осталась. Никогда раньше не видела комнат в таком состоянии. Он даже сорвал обои. В спальне еще валялась могильная плита, которую кто-то свистнул с кладбища и подарил ему. Он ее использовал как спинку кровати.



Весь дом был заполнен молью и прочей мошкарой. Моль жила в коврах, в спальне, в гостиной. Мое терпение лопнуло, и я вышвырнула из окна все его изъеденные молью тряпки, которые он называл «облачением Sex Pistols». Даже не думала, что это говно когда-то войдет в историю и станет памятным символом группы. Один человек заметил, как я выбрасываю шмотки, и устроил цирк с клоунами. Он собрал толпу, которая выстроилась в очередь за барахлом. Они не знали, что Джон в Америке, но они были в курсе, что это его дом и его тряпки. Событие получило общественный резонанс, хотя я в тот день так и не вышла из дома. Они бы тогда порвали и мою одежду, думая, что это одежда Джона.

Мы не были подолгу вместе во время существования Sex Pistols. Это пришло позже. После Америки мы существенно сблизились. Тогда группе пришел конец.

Мой отец прочел в журнале, что его дочь живет с парнем, который убил свою подружку. Они не упоминали Сида или еще кого-то. Они просто перепутали Джона и Сида и приплели меня. Мой отец был в ступоре. Он сказал: «Я не могу принять тот факт, что ты общаешься с такой компанией!» Отец даже не спросил меня, правда это или нет. Он верил тому, что было написано. Может быть, из-за этого у него случился сердечный приступ, потому как вскоре он умер.

Тогда еще никто не знал, что произойдет. Дурная слава циркачей к группе еще не пришла.

Глава 11

Стив Северин в контингенте Бромли

СТИВ СЕВЕРИН, БАТТЕРСИ, ЛОНДОН: Бромли расположен на юге Лондона. Это последняя зона, которую вы увидите перед тем, как попадете в пригород. В Бромли было много разных территорий. Разные категории людей съезжались сюда со всех частей Лондона. Я оказался в числе этих людей, когда мне исполнилось одиннадцать лет и моя семья переехала из ирландской части Северного Лондона. Мой отец был библиотекарем, а моя мама – портнихой, в основном меня воспитывала бабушка, которая была фантастической.

Переезд в Бромли предполагал, что ты будешь иметь двухэтажный дом или дуплекс с террасой. Эта территория покрыта деревьями. Однако некоторые здания и общественные помещения типа школ могли бы выглядеть лучше. Хайстрит была центральной улицей города. Лондон расположен лишь в пятнадцати минутах езды, но этого было достаточно, чтобы убежать от городской шумихи. Однако Бромли был не настолько тихим, чтобы считать его изолированным от мира. По факту мы называли это место кластером различных территорий. Там собирались люди, встретить которых было достаточно трудно. Они стекались сюда из нескольких городов, прилежащих к Лондону.



Помню, что 1966 год был достаточно странным. Бромли был поражен наркотиками, никто не знал, откуда берется все это, но та часть Южного Лондона была просто покрыта наркотой. Наверное, там были какие-то маленькие фабрики по производству амфетамина, марихуаны и, конечно, ЛСД.



Возможно, потому, что это был маленький город, и дети, выросшие там, воспринимались иначе, чем из пригородной зоны.

БИЛЛИ АЙДОЛ: В 1970 году мы переехали в Бромли из округа, расположенного дальше всех в пригороде, на расстоянии двенадцать с половиной миль. Можно было воспользоваться быстрым поездом, который доносил тебя туда за 20 минут, если, конечно, у тебя были деньги.

СТИВ СЕВЕРИН: Сама атмосфера того времени и этого места заставила многих людей нарушить привычный быт и заняться чем-то, не имеющим ничего общего с их прошлой деятельностью. Все это закончилось тем, что появились Sex Pistols и магазин одежды под названием «Секс». К тому моменту, когда мы уже были постарше, мы уже были группой. На самом деле нашей целью было просто развлекаться. Но из-за того, как мы выглядели и какую музыку мы слушали, было не так много мест, которые мы могли бы посетить. Лондон нам тогда тоже наскучил. Конечно, там есть клубы с музыкой и культурными течениями абсолютно всех направлений – тогда это были либо Bee Gees[51], либо дискотека, потому что большая часть молодежи предпочитала танцевать.

Все началось с гей-сцены, которая определяла сексуальную политику и культуру танцпола. Теперь я вижу, насколько неправильно было интерпретировано все, что делал контингент Бромли. Все происходило очень быстро, и внезапно появилось много людей, которые ассоциировали свою жизнь с жизнью Sex Pistols.



Когда наши дороги пересеклись, мы не были какими-то поклонниками друг друга, скорее, мы были просто ребятами, игравшими вместе. Тогда еще никто не знал, что произойдет. Дурная слава циркачей к группе еще не пришла.



Я помню тот момент, когда мы встретились с Pistols: это были я и Саймон Бейкер. Саймон первым заметил их. Я выпивал в баре. Мы даже были не курсе, что у них здесь сегодня концерт. Это происходило в Колледже искусств Регенсбург, не так далеко от Бромли. Саймон услышал парочку песен и прибежал обратно, восторженно крича: «Ой, смотри, какая клевая группа!»

До этого мы встречали Малкольма в магазине «Секс». Поэтому после концертов в Регенсбурге мы решили пообщаться с ним с группой. Это было летом, он пригласил нас на встречу на следующей неделе. Мы целенаправленно не посещали каждое шоу. Мы ходили только нате концерты, которые были нам важны, чаще они проходили в клубе «СтоКлаб». Там были я, Сьюзи, Тими и еще пара человек. Были и другие люди, тогда мы и обнаружили таких парней, как соулбойз[52]. Очень странные ребята. Но что конкретно объединило всех нас там, так это, пожалуй, музыка Дэвида Боуи. Боуи смог объединить людей самых разных уровней. Чтобы его слушать, не нужно быть каким-то особенным или что-то понимать, можно просто увлекаться его музыкой или его внешним видом. Было очень много высоких худощавых парней, которые любили Боуи, потому что тогда он был очень популярен. Roxy Music тоже составляли основу музыки того времени. И все было хорошо, пока эти соулбойз не пробрались в Лондон.

Соулбойз тоже ходили в магазин «Секс» на Кингс Роуд и покупали виниловые футболки, а также делали высокие прически. В иных случаях музыка не была для них чем-то особенным, они использовали ее для того, чтобы знакомиться с девушками. Так и расцвела их сцена. Они были чем-то наподобие тедди-боев, хотя тедди-бои больше рассматривались как эквиваленты периода пятидесятых-семидесятых годов, скажем, как Hell\'s Angels[53]. Сегодня мы бы сказали, что парни, выступавшие на сцене и исполнявшие музыку в стиле рэйв, интересовались такими музыкальными направлениями, которые не были доступны широким массами и импортировались из-за границы. Например, много таких ребят было в Эссексе. Они были еще одной тенденцией нашего времени, их можно было описать как независимых, нетолерантных и узколобых, возможно, даже кое-кто был расистом. Позже их пытались объединить с панками, но это не так. Тедди-бои были врагами всех, кто выглядел по-другому, все это было достаточно странным и казалось таковым до той поры, пока до тебя наконец-то не доходило, что эти мальчики в стиле «бери от жизни все» выглядели так потому, что хотели отличаться. Они не хотели вписываться в систему. Они хотели выглядеть крутыми и умными, но нужно понимать, что это значит, когда ты выглядишь по-другому. Они были старше нас, и их внешний вид с униформой, которая была абсолютно не похожа на ту, что носили представители оригинального движения, была шагом к появлению будущего поколения неординарных личностей.

Мы были первой организованной группой в своем стиле, и Малкольм поощрял эту нашу идею. Ему нравились такие вещи. Однако он не давал этому никакого названия. Этому вообще никто не давал имени. Мы просто старались всех бесить настолько, насколько возможно, но при этом не были агрессивны. Мы были умны и саркастичны. Насилие возникло чуть позже. Другая вещь, которую я помню, – во время восхода нашей эры стояла жуткая жара 1977 года. Лето было невыносимо жарким. После мы не раз сталкивались с такой жарой, но в тот момент нам казалось, что это самое жаркое лето. Температура была невыносимой, именно в этот период начали происходить разные неприятные события, которые я связывал с жарой. Хотя на первый взгляд может показаться, что погодные условия не имеют к этому отношения, быть может, именно по этой причине люди носили слишком много одежды с прозрачными элементами. Фильмы The Rocky Horror Picture Show и «Кабаре» стали для Малкольма источником вдохновения для создания образов и новых моделей одежды в магазине.

Родители одного из наших друзей из Бромли исчезли на две недели, поэтому мы планировали провести ряд вечеринок у него дома. Первую вечеринку мы хотели назвать годовщина Бромли и Антинацистской партии Ралли. Все мы носили одежду домашнего пошива и предпочитали декадентский стиль. Sex Pistols должны были играть в ту ночь где-то за пределами города. Они пришли на вечеринку попозже после концерта, и именно тогда между нами появился первый контакт.

По какой-то странной причине на Кингс Роуд до сих пор можно купить маленькие булавки, а также небольшие сувениры со свастиками. Вся эта ересь была создана, просто чтобы провоцировать, и она действительно провоцировала многих людей, несмотря на тот факт, что для нормальной группы излишняя близость с фанатами нетипична. Мы стали друзьями и дружили, пока все не начало портиться. У Sex Pistols было примерно полдюжины гигов. С ними не просто было встретиться в баре. Вот, допустим, в Америке, среди чернокожих, можно было просто распустить волосы и прийти к кому-то в гости, устроить вечеринку. Вечеринки дома были частью молодости каждого из нас.



Что касается Pistols, я считал, что самый крутой из них – Джон. Он классно выглядел, был худощавым и бесконечно переделывал и совершенствовал стиль группы. О нем говорили, что он стащил имидж Ричарда Хейла, но я не согласен с этим.



Джон создал свой образ сам, в то время как магазин все еще назывался «Секс». Я не верю, что именно он определял имидж всех групп. Когда магазин Малкольма и Вивьен стал популярным, они начали продавать абсолютно все виды неформальной одежды.

Они придумали фишку: дать Джону какой-нибудь предмет гардероба поносить, а потом его поклонники на раз-два покупали эту тряпку. Это была своеобразная форма манипуляции, но Джонни всегда смешивал свои стили и изобретал новые. Одной из самых крутых фишек Sex Pistols на сцене было чувство юмора Джона. Его остроумные шутки присутствовали даже в момент самого выступления, когда строчки, которые он пел, выскакивали в твоем сознании под каким-то особым углом и ты начинал чувствовать посыл.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Они были тем, чего мы все долго ждали. Если вы можете визуализировать рок-группу середины семидесятых, то вот, они были перед нами – Sex Pistols. Мы все хотели делать музыку. А это был для нас своего рода прототип. И мы были будто бы в раю. Всю нашу жизнь мы постоянно читали о каких-то командах, группах, сценах, и мы хотели быть той самой культовой командой из нашего города.

Мы ушли далеко от представлений о том, что такое рок. Это нечто такое, во что можно верить. Тогда я окончательно вычеркнул себя из круга таких людей, как Mahavishnu Orchestra. Это, конечно, красивая музыка, но, черт возьми, я не умею играть что-то подобное сам, а следовать за чьей-либо другой верой и религией я не хочу.

ДЖУЛЬЕН ТЕМПЛ: Когда я увидел, как они играют и как слушателей привлекает то, что они делают, мне стало ясно, что мне стоит прекратить заниматься тем, чем я занимался раньше, и любыми путями начать сотрудничество с Pistols. Первые их выступления были настоящим землетрясением.

СТИВ СЕВЕРИН: На сцене была группа, которая каждым своим словом чеканила то, что я чувствую. Мне очень хотелось найти то, что увлекло бы меня, что было бы мне интересно в жизни, и выбраться из этой деревенской скуки. Чем дальше я увлекался группой, тем больше легкости, гедонизма было в моих взглядах на жизнь. Мы не знали, чего мы хотели, мы не знали, куда мы идем. Мы спровоцировали волну, но сначала это была лишь рябь на гладкой поверхности. Однако первые периоды нашей жизни были блестящими. Это был своеобразный поиск себя. Хотя в тот момент мы так не думали. Я понял это гораздо позже.



Джон был центром команды, он казался отличным фронтменом, в то время как Стив и Пол были обычными парнями. Хоть я и не эксперт в музыкальных вопросах, я знаю, что предпосылки возникновения эры хиппи кроются в высшем сословии Англии, в частности, в уроженцах Челси.



Когда Pistols начали свою карьеру, все эти люди еще существовали, так как были первым неформальным движением. Насколько мы знаем, искусство толпы хиппи из Челси собиралось исчезнуть. Они не были ни хорошими, ни плохими. Просто они жили изолированно, в своем маленьком мирке. Им вообще было плевать на музыку, они вовсе не видели ее как что-то такое, при помощи чего можно доносить информацию. Им пришлось уйти, и они ушли. Их отпихнули в самую дальнюю часть концертных площадок. Иной раз Pistols находили дружеские вечеринки, на которых тогда выступали довольно часто, скучными. Как-то раз они отыграли один и тот же сет два раза, и ничего не происходило пока в конце вечера Джордан из магазина не выскочил на сцену и не помочился с высоты на толпу. Думаю, что все зрители могли лицезреть тот момент, когда их обоссали с большой высоты. По стечению обстоятельств Малкольм был частью этой толпы. Хотя он никогда не принимал участия в подобных инцидентах.

Это было то время, когда я, Сьюзи и Билли начали свои музыкальные эксперименты в стиле The Velvet Underground. Мы ориентировались на The Stooges, Velvets, Roxy и Боуи. На нас также повлиял первый альбом Ramones, который вышел как раз к тому моменту. Все это подавалось как техника или материал для последующих поколений групп, которые пойдут по стопам Sex Pistols.

У нас была идея, которая состояла в том, чтобы сформировать группу просто на один гиг. Я не был музыкантом. Билли работал над своей новой группой, Сьюзи прошла несколько прослушиваний в качестве вокалистки несколькими годами ранее по рекламе Melody Maker и так далее. Но эти группы все равно постигла бы участь обычных безнадежных команд, которые играют в пабах. Быть может то, что они пытались исполнять на публике, еще просто не было изобретено, было слишком ново до прихода Pistols. Мы видели их фундамент начального роста и развития. Именно тогда музыкальные издания начали воспринимать их всерьез. Однако сама группа тогда еще не представила себя на национальном уровне. В конце шоу мы зажали Малкольма в углу для разговора.

Мы знали, что он собирается провести двухдневный фестиваль в «СтоКлабе», который мы планировали посетить еще за месяц. Мы сказали, что соберем группу специально, чтобы сыграть на этом фестивале. Он согласился. И все пошло как по маслу.

Мы должны были играть в понедельник или во вторник.

В пятницу накануне мне позвонил Билли и сказал: «Тони Джеймс не хочет, чтобы я играл с тобой. Он думает, что мое выступление с тобой сильно отвлечет нас от работы над материалом для моей группы». Даже несмотря на то, что мы собирались выступить всего лишь один раз, нам пришлось срочно найти гитариста. Мы решили этот вопрос в субботу вечером, когда пришли в бар под названием «Луи». Был у нас и парень, который мог играть на гитаре. После этого мы спросили Сида, хочет ли он сыграть на барабанах. Он ответил, что ему пофигу и он сыграет. На следующий день, в воскресенье, Берни Родс решил, что стоит дать нам разрешение репетировать в студии звукозаписи группы The Clash, и разрешил использовать их оборудование. Мы репетировали около двадцати минут, я на басу, Марк на гитаре, Сид на барабанах. Спустя двадцать минут Сид выпрыгнул из-за барабанов и сказал: «На этом все? Нам же ничего учить не надо?»



Затем был сам гиг. Изначально возникла кое-какая проблема. Сьюзи носила свастику. Берни, который поставлял оборудование, очень оскорбился из-за этого. Поэтому вместо использования аппарата группы The Clash, нам пришлось арендовать оборудование у кого-то еще.



Самое главное, что я помню из всего концерта, это то, что Джон подошел прямо к сцене и стал аплодировать и высоко прыгать. Джон Лайдон и Джон Грэй были в зале прямо в центре толпы. Возможно, это был акт взаимной любезности. После концерта газета Evening Standard брала у нас интервью.

К нам тогда подошли два человека. Одним из них был Нил Стивенсон, который работал с Pistols. Он хотел стать нашим продюсером. Второй – Кенни Мортис, который стал нашим барабанщиком. Они оба сказали, что это было самое лучшее, что они когда-либо видели.

Все шло как по маслу. Как только появилась музыка, специализированные издания начали распространять информацию о событиях и концертах. Не было никаких диверсий. Pistols и еще несколько групп принимали участие в фестивалях. Тогда мы были единственными группами, которые представляли английскую музыку. Если и были какие-то другие коллективы, то им совсем не уделяли внимания. На нас же падали все лучи славы. Чем больше музыки мы пытались сделать, тем в большее количество мест нам открывался доступ. Я вовсе не хочу заявлять, что был родоначальником музыки в Англии. Я бы, скорее, сказал, что мне была дана возможность, которую я мог использовать, а мог и упустить. Но это было прекрасное время. Нам было просто необходимо что-то особенное. Время говорило само за себя и диктовало нам свои условия. Ты даже не мог себе представить, что у тебя может появиться подобная возможность.

Могу сказать, что Pistols избавили рок-н-ролл от застоя.

По прошествии времени, возможно, кто-то скажет, что все было не так, поскольку результат этого движения был весьма печален. Кто-то сочтет период нигилистическим, но я не соглашусь с этим мнением. Я думаю, что это было честное время. Если посмотреть на это с точки зрения того, что происходит сейчас, то можно сказать, что все шло в довольно позитивном ключе. Оппортунизм присутствовал во всем. Это были восьмидесятые, полные денег. Pistols были как раз теми, кто не зарабатывал много, но мы пытались предоставлять людям как можно больше позитива тех хиппи, которых считали страусами, прятавшими головы в песок. Ничто из этого – ни асексуальность, ни нигилизм – не подходит для описания того времени. Было много юмора и провокации, многие люди веселились за счет других людей. Не стоит считать тот период особо музыкальным. А еще я никогда не пойму людей, которые воспринимают период как асексуальный, потому что в тот момент уже вовсю происходили многие вещи, связанные с сексом. Хотя соглашусь, что тогда на повестке дня был отнюдь не секс. Я вообще никогда не придавал особого значения тем стереотипам, которые наше общество пыталось выстроить.



Мы просто бунтовали и всегда создавали какие-то необычные ситуации. В нашей жизни не было ничего экстремально развратного и пошлого. Однако все равно тот период нельзя назвать асексуальным. Разве не Джон назвал секс «двухминутным выжиманием странных звуков»? Он разделял точку зрения Боя Джорджа[54], который говорил, что он лучше выпьет чашку чая, чем будет тратить время на секс.



ГОВАРД ТОМПСОН: Рядом с группой Sex Pistols не тусовались сотни красивых девушек. Это были случайные симпатичные девчонки. Фишка была не в том, чтобы их одеть или раздеть, а в том, чтобы сделать это все провокационно и шокирующе. Помимо всего прочего, это движение дало популярность разным элементам типа кожи, винила и латекса. Я вам скажу, что экстремальные сексуальные тенденции кардинально изменили взаимоотношения между мужчинами и женщинами. Я уверен, что после концерта все просто шли домой, стягивали шмотки и делали все то, что делали обычно.

СТИВ СЕВЕРИН: Если бы правительство тогда почувствовало что-то неладное, то эти люди никогда в жизни бы не догадались, откуда ноги растут и какую именно форму обретет это «неладное». Как обычно, правительство сначала бьет кулаком, а потом задает вопрос. Конечно, в самом начале все движение было подпольным, и мало кто знал о существовании панка. Полиция и консулы видели несколько странно одетых людей, которые гуляли по улицам. Все начало развиваться на концертах, в клубах, где выступали Sex Pistols. В приципе не происходило ничего такого, за что полиция или правительство могли начать точить на нас зуб. Уже позже Джон подвергался разного рода атакам и нападениям, что, однако, больше связано не с самой музыкой, а с провокационными статьями в прессе и инцидентом на шоу Билла Гранди.

Я не воспринимал Малкольма как какого-то манипулятора.



Мой любимый скандал приключился именно на «Шоу Билла Гранди». В самый разгар ситуации, когда все только накалилось до предела и начало бомбить, Малкольм решил, что группе конец. Он думал, что участники просто развалили проект. Однако вместо этого группа оказалась на первых страницах прессы.



Как только мы закончили давать интервью на шоу и после того, как Стив и Джон успокоились, мы снова вернулись в гостиницу.

Там были группа, я и Сьюзи. Стали звонить все телефоны одновременно. Мы поднимали трубки и слали звонивших куда подальше. Мы также прикинулись «службой приема жалоб и предложений», пытаясь отбиться от чокнутых звонил: «Да вы что, не врубаетесь? По-моему все, что вы видели, было яснее некуда!»

Малкольм был взбешен: «Кто вам разрешал отвечать на звонки? Отвалите нахрен от телефонов!» – вопил он.

Шоу Гранди было кошмаром. Появились ТВ-передачи, которые начали следить за эволюцией новой культуры молодежи. Программы очень интересовались, что это было такое и с чем это все едят. В то время было очень много случаев, связанных с предположениями наугад. Взрыв Pistols был просто неизбежен, по-другому и быть не могло. Они были прекрасны, и неважно, что говорили разные фанатики и противники. Но случилось еще кое-что, что привлекло к ним внимание общественности.

Сила, с которой они были выброшены в центр внимания прессы, стала поворотным моментом. Pistols стали пугать людей, я не знаю, по какой причине, но все это было крайне странно.

Малкольм тоже не понимал, что происходит. Его роль была неправильно интерпретирована. Все было непонятно, запутано. Именно поэтому снаружи они выглядели столь агрессивными. Это невозможно как-то охватить, невозможно как-то понять. Поэтому и полиция, и правительство решили размазать их по стенке. Кульминация всего трэша случилась во время празднования юбилея королевы. Это был первый признак того, что с группой все не совсем в порядке. Полиция и бунты пугали Малкольма.

Мне кажется, он не переносил, когда ситуация выходила из-под контроля.

Даже тогда, когда он думал, что все контролирует, Малкольм становился заложником большого количества неконтролируемых событий. Особенно это стало проявляться в момент, когда группа начинала вводить в смятение людей на улице, но максимум, что Малкольм мог сделать, – это нанять телохранителей. Стало страшно пытаться вообще что-либо делать. По иронии судьбы, когда Pistols выступали в самом сердце Лондона, случаев насилия не было. Однако в других местах у них была дурная слава агрессоров. Pistols удалось привлечь огромное количество молодых слушателей, среди которых они пользовались большим успехом. Они сыграли на этом. А многие из слушателей принадлежали к культуре соулбойз.

Интересно, что их музыка привлекала также растаманов, потому что эти ребята были куда более гибкими и толерантными. Вокруг нас всегда были толпы фанатов регги, которые точно так же создавали экспериментальную музыку. До этого были популярны такие направления, как блю-бит и ска[55], что являлось для провинции настоящим трендом. Было достаточно странно видеть, что у этой ямайской музыки так много белых последователей, изначально поддерживавших движение скинхедов, которые стали предвестниками образования Национального Фронта. Мы находили весьма странными все музыкальные жанры, которые создавали чернокожие, и до сих пор так считаем.



Даже если воспринимать все прибамбасы типа свастики, кожаного бандажа и цепей как что-то недостойное, даже несмотря на то, что мы имели такой странный стиль, мы никогда не проявляли нетерпимости. Для нас не существовало каких-то символов нетерпимости. Однако были символы провокации по отношению к старшему поколению, которое мы хотели устранить, чтобы открыть пространство для молодых голосов.



Чтобы это сделать, мы прибегали ко всем возможным уловкам. Однако свастику мы очень быстро убрали из своих образов, потому что поняли, что это не самый умный способ выражать свою точку зрения. Покаты пользуешься всем этим в узком кругу, наплевать, но когда твоя идеология начинает приобретать массовый характер, ты больше не можешь использовать символ свастики в качестве изображения немецкого декаданса. Широкому пониманию такая интерпретация не поддавалась.

Многие люди ассоциируют Сида Вишеса исключительно с героином. Однако до появления в его жизни наркотиков он был очень веселым парнем. У него было блестящее чувство юмора, он был крайне милым и очень умным. Он чем-то напоминал персонажа из мультфильма. Мы впервые встретили его на одном из концертов, тогда он начал прыгать по танцполу вверх-вниз, пытаясь как следует увидеть группу, делая широкие шаги вперед, и снова подпрыгивая, потому что сзади его кто-то прижимал. До того момента, когда мы начали репетировать вместе для выступления в «СтоКлабе», я не очень хорошо его знал. Но он всегда был в тусовке, всегда был хорошим парнем, пока не связался с Нэнси, самой ужасной женщиной, которую только можно представить, ассистенткой группы The Heartbreakers из Нью-Йорка. До ее появления из наркотиков у Сида были только сульфаты, однако именно Сандерс и Нолан стали источником заразы под названием героин.



Наша близкая подруга Линда имела квартиру на улице Святого Джеймса – туда мы все часто ходили, потому что ни у кого из нас не было квартир в Лондоне. Многие из нас до сих пор жили с родителями, поэтому мы оставались у Линды, ожидая каких-либо событий или сами творя эти события. Линда была кем-то вроде доминатрикс.



Она рассказывала нам истории о знаменитостях с ТВ. Эти люди занимались съемками передач для детей и не только. Помню, как в моей голове мелькали мысли: «Да ладно? Серьезно? Это он?»

Саймон Бейкер тоже снимал квартиру неподалеку, и мы оставались у него. Джордан бывал здесь, как и Сид. И здесь я впервые встретил Нэнси. Никто из нас не понимал, зачем Сид с ней связался. Они казались очень разными. Я не слишком часто встречал Сида после того, как он начал с ней общаться. Разве что Сьюзи и я навещали его после того, как он был арестован за то, что бросил в кого-то кусок стекла в «СтоКлабе». Он сидел в изоляторе в Эшвуде в Кенте, и там его побили; у него был синяк, а сам он был в очень подавленном состоянии.

Сид действительно бросил стекло. Сьюзи и я стояли в тот момент рядом с ним. Он целился в группу The Damned, а я его поддержал, сказав, что эта группа – чушь полная, ничто и ни о чем, пантомима к музыке. Сид допил свой стакан и бросил его в направлении сцены. Но вместо того, чтобы задеть сцену, он попал одной из девчонок осколком в глаз. Это была одна из самых безответственных вещей, которые когда-либо делал Сид. Даже я никогда не видел, чтобы раньше он поступал подобным образом.

КЭРОЛАЙН КУН: Инстинкт подсказывал мне, что Сид этого не делал, но с учетом того, что он на тот момент тусовался возле бара, то, на самом деле, он запросто мог быть к этому причастным. Делал или не делал – мне на тот момент было не важно, мне нужно было его защитить. Поэтому после того, как он вышел на следующий день, я отвела его к одному из адвокатов на Бонд Стрит. Забавно, что мы сначала направились в чайную «Форт-нум и Мэйсон», а затем – в небольшую кафешку, чтобы съесть мороженое. В этих местах до сих пор продают фантастические никербокеры[56]. В то время это были достаточно помпезные места для высокого класса, и чем выше классом было место, тем больше у тебя было возможности носить то, что хочешь. Именно поэтому я подумала, что с легкостью смогу взять туда Сида.

У него был абсолютно невероятный пиджак. Мы сидели в баре возле фонтана.



Потеряв терпение от прикида Сида, официантка подошла к нему и тихо попросила: «Не могли бы вы снять пиджак?» Сид снял, а под ним у него была порванная грязная рубашка и ожоги по всем рукам. В этот момент официантка ничего не могла сказать, потому что то, что она увидела, оказалось хуже, чем если бы она попросила его оставить пиджак.



Мы сидели и ели вместе мороженое, после чего пошли в суд. Лично я не одобряла того, что звезду рок-н-ролла нужно упечь за решетку. И не считала, что подобная мера пресечения – хороший урок для молодого человека.

СТИВ СЕВЕРИН: Изолятор Эшвуд – это мое последнее живое воспоминание о Сиде. Я был в шоке, когда узнал, что он умер.

Я услышал об этом по радио. Конечно, в этот момент близость между Pistols и тем, что они называли контингентом Бромли, практически сошла на нет. Все мы занимались собственными карьерами, хотя до сих пор были друзьями. Мы нечасто видели Pistols, так как они постоянно уезжали в свой тур Anarchy или устраивали какие-то представления под псевдонимами. Казалось, что все у них шло плохо, и наши дороги не пересекались. Перебежки Нила Стивенсона между двумя фронтами – он работал и на нас, и на Pistols – были непростым моментом. Работа на Малкольма казалась крайне унизительной. Стивенсон чувствовал себя униженным Малкольмом, просто потому что он платил ему три сотни фунтов за всю годовую работу. Хэй подхватил нас, когда у нас всего лишь было несколько сотен фунтов на счету. Но тогда мы уже успели многое сделать. Наша встреча с Pistols в конце концов привела к разрыву. Мы не могли смириться с тем фактом, что пресса уделяет им столько внимания, и все люди с мостов и тоннелей – их поклонники. У нас была другая ассоциация с музыкой.

Я видел первое шоу Sex Pistols. Оно проходило в Нотр Даме.

К тому моменту эта группа уже стала для меня очень значимой. Она уже больше не была такой, как раньше, однако я думаю, что они играли хорошо, и не их вина в том, что все вышло из-под контроля. По-моему мнению, англичане воспринимали музыку как что-то свое, личное, персональное, как секрет, который стоит охранять. Но к тому моменту уже было слишком много людей, поэтому я тоже был задвинут на задворки клуба. Я никогда не возражал против того, чтобы группа становилась популярной. И я никогда не предполагал, что они изменятся. Они всегда были живыми и зажигательными. Однако группа, которую я видел в тот момент, уже была не для меня. Мне просто нравилось стоять и смотреть, как они работают. Я помню, как я думал, что между ними что-то происходит, что-то их съедает.

Было крайне странно слышать о том, что распад начался в Америке.



Сид обвинялся в убийстве Нэнси, и это было крайне печально, однако я не считаю, что Сид заслужил такую участь. Он был жертвой обстоятельств. Возможно, в какой-то момент он был деструктивен, но он не был зол. Однако героин может изменить любого.



Он может совершить такие изменения, которых ты никогда раньше не видел. Человек, который мне не нравился, но которого я знал, просто умер, и я не мог в это поверить. Какая же это хрень! В то время я был очень зол. Я никогда не понимал реакцию группы на его смерть. Я не знаю, правда это или нет, но реакция была примерно такая: «Сид Вишес получил то, чего просил!» Правдивая это реакция или нет, но группа никогда не испытывала никаких угрызений совести перед аудиторией. Сид заслуживал лучшей участи, чем все мы. К моменту, когда он умер, я уже был крайне далеко от группы, поэтому мне было трудно поверить в то, что происходило. После американского тура все развалилось. Я смотрю на ранний период Pistols как на период развития их мастерства. Для меня это было не совсем про музыку. Музыка Siouxsie and the Banshees и даже музыка, которую мы делаем сейчас, происходит из периода Pistols. Что касается отношения к тому, как делать музыку, как подходить к бизнесу, как подходить к жизни, – чем дальше ты идешь, тем более важным кажется это все. Все ждали, чтобы нечто столь значительное произошло снова. Но я еще ничего подобного не видел. Были и другие движения после этого. Но ни одно из них не имело такой мощной идеологии и таких значительных последствий. Была сосредоточенность, была структура, но такого запала, как у Pistols, не было. Возникший хип-хоп был слишком уж сексистским и нетерпимым, хоть это и достаточно интересный экспериментальный стиль музыки.

Нельзя сказать, что это был именно протест, скорее парадоксальность идеологии. В панке существовали негласные правила.

К примеру, «можно все» было одним из этих негласных правил. Были также определенные параметры, как, например, не считать Фила Коллинза или Пола Маккартни музыкантами.

КРИССИ ХАЙНД: Все время существования группы музыканты шли против самой идеи серьезности. Если кто-то из них хотя бы на минуту становился серьезным и начинал думать о серьезных вещах, интерес моментально терялся. То, что они парни, не имеющие гребаного представления о том, как писать музыку и что делать на сцене, было самым веселым и забавным. Первые шесть месяцев я просто смеялась. Как-то раз мы с диджеем Доном Леттсом, работавшим тогда в «Рокси Клаб», что-то выкурили, после чего он остался у себя в кабинке управлять звуком, а я была снаружи. Мы то смеялись, то плакали. Фишка была не в том, чтобы быть плохими, а в том, чтобы быть как можно дальше от этого мира. Я помню, как первая группа вышла и спросила гитариста что-то вроде: «В каком строе ваши гитары?» Выяснилось, что они даже не знали, как вообще осуществляется настройка инструментов. Но осуждать их за это было нельзя, потому что они считали себя группой второго поколения. В ней уже были созданы определенные правила, такие как, например, не давать другим вести себя как американские рок-звезды. Однако в Pistols не было такого разделения. Нас больше всего бесили люди, которые поначалу были вроде бы нормальными, но потом начинали ржать над нами. То, что эти люди играли в больших залах, нас не раздражало, нас больше бесила та музыка, которую они играли. Все эти Yes и Genesis были ненужным хламом.

Pistols ни в коем случае не считали, что ты непременно должен играть на крупных площадках и быть на вершине музыкальных чартов и рейтингов. Это была глупость. Идея была в том, чтобы делать как можно больше и стараться всех расшевелить.

Несмотря на то, что музыка изначально должна носить академический характер, едва ли на тот момент в Англии можно было найти таковую. Отсылки к ситуационистам – я вообще прочитала о них только года три назад! Все знали, кто такие сюрреалисты, дадаисты, но кто такие, мать их так, ситуационисты? Я не знаю, говорили ли когда-нибудь Малкольм или Берни на эту тему с Pistols, но не думаю, что первопричина или идеология группа крылись в этом непонятном слове. Они тогда ходили по пабам – особенно Стив, он любил там застревать. Если бы ему кто-то сказал про ситуационистов, он бы ничего не понял, да и не попытался бы. Все было импульсивно, интуитивно и никакого отношения не имело к интеллектуальному грузилову. Все было тонко, остроумно, остросюжетно, но точно без политической или философской подоплеки.



КЭРОЛАЙН КУН:Малкольм, Берни и интеллект – понятия несовместимые. Именно поэтому они ударились в политику. Политика ситуационистов – это больше какие-то слоганы, причем второсортные, вытянутые из мусорных корзин шестидесятых.



Однако в этом была и позитивная сторона. С графической точки зрения это было интересно, хотя и бессвязно. Ни я, ни Пол Кук не имеем ничего общего с ситуационистами. Малкольм и Берни были рады, потому что мы были настоящими. Мы были такими, как они мечтали. Мы не тратили время на то, чтобы философствовать. Все происходило быстро, естественно, как и должно быть.

Что касается God Save the Queen, конечно же, в английской аристократии всегда будет такой сегмент, который нельзя обсуждать и трогать. Они делали вид, что понятия не имеют, о чем ты говоришь. Даже если ты открыто намекаешь на их агрессивное поведение, они просто не видят твоих намеков. Это часть их воспитания. Вся британская классовая структура жива и процветает сегодня до таких масштабов, что и сейчас люди классом выше пытаются избегать рабочий класс, и неважно, что это – музыка, футбольное хулиганство или бокс.

РЭМБО: В «Арсенале» было много панков, и мы даже написали свою футбольную песню.

Мы красавчики,Ненавидим Ман-Сити.Мы злые и будем только злее!

Быть может, это преступление. Но таков был бэкграунд Стива Джонса. Существовала причина, по которой люди переезжали из города в такие места, как Бромли. Очень скоро там появилось много правительственных институтов и страховых компаний – работа для тех, кто готов загнать себя в тупик на веки вечные. Именно таким был выбор профессий в Англии. Потому в пригородах возникло так много групп. Не было особых возможностей выбирать, что тебе делать со своей жизнью.

После событий самого жаркого лета 1977 года Pistols уже дошли до. Я помню, что ни у кого не было денег. Если Pistols в тот момент платили тридцать фунтов в неделю, это уже было очень неплохо. Однако это, конечно, совсем небольшие деньги. Если учесть, что конкретно мы делали в плане дохода, этого было достаточно, чтобы прожить. Кроме того, были и другие проблемы. Но мы справлялись. Мы выживали в буквальном смысле. У Джонни не было денег, у меня тоже. В этом мы с Джоном были похожи: мы оба происходили из ирландских семей, прибывших в Лондон. Джон воспитывался в Финсбери Парке, а я – в трех милях к западу от Лондона. Мое ирландское происхождение не столь ярко выражено, как у него, однако до сих пор мы называем друг друга лондонскими ирландцами, что является эмоциональной составляющей нашего прошлого.



Нравится ему это или нет, но Джон на тот момент был иконой, и с этим человеком легко можно было ассоциировать происходившие тогда события. Я не думаю, что Джон изобрел хаос, происходивший в Pistols. Просто этот хаос произошел сам с собой.



Иногда каким-то вещам нужен лидер, которому можно приписать все происходящее, будь то хаос или что-либо другое, неважно. Именно поэтому, возможно, все и пошло не так. Может быть, Малкольм был зол из-за того, что не он возглавлял это движение. Не стоит сбрасывать эту догадку со счетов. Я не могу придумать никаких других причин, по которым Малкольм решил все оставить и делать собственные записи. Видеть Малкольма жаждущим прославиться, как Джонни, было интересно. Когда Малкольм стал копировать Джонни, это было очень странно.

У меня есть представление о том, почему он это делал. Ему пришлось бороться. Он не мог объективно оценить обстоятельства своего детства с интеллектуальной точки зрения. Ему не хотелось иметь дела с таким большим количеством проблем. И поэтому он был таким, каким был, – просто плыл по течению.

Глава 12

Предположения наобум

ДЖОН ЛАЙДОН: Пресса сообщала о неприятных событиях в лондонском аэропорту Хитроу. До нашего отлета в Амстердам поступали сообщения о пьяных, заблевавших аэропорт и при этом нагло вопрошавших: «А для чего нужны пепельницы, если не плевать в них?» И действительно: плюнешь в такую пепельницу, какая-нибудь старуха оскорбляется, а вокруг уже сорок два журналиста раздувают из этого новость. Окей, хорошо, ты наблевал в аэропорту, ну и что в этом такого, почему это новость? Я никогда не хотел играть в Голландии. Голландцы были слишком уж заражены вирусом хиппи и слишком пассивны для нас. Вся наша аудитория была куда старше нас, они все выглядели, как банда каких-то мертвецов. Молодым ребятам не позволялось заходить в концертный зал, потому что концерт начинался слишком поздно. А эти вонючие ароматические палочки? Эти горящие свечи выводили меня из себя! Вообще вся их культура меня сильно поражала и даже пугала. Каждый раз, когда я туда возвращаюсь, я чувствую все то же самое.

Я предпочитал Скандинавию, потому что местные жители были жесткими и брутальными. Играть там было все равно, что отправляться с викингами за пивом. Туры в Скандинавии всегда были дикими и безумными. Толпа была молода, агрессивна и куда более весела, чем британская аудитория. Скандинавы, по крайней мере, не стояли с такими лицами, словно пришли убить нас. Именно они первыми поняли, что такое Sex Pistols. Абсолютно у всех нас до сих пор есть проблема в Лондоне с местной аудиторией. Все они одевались слишком уж модно. Ближе к северу Лондона английские дети до сих пор носили прически, напоминавшие миску для пудинга, но в Норвегии, Швеции, Финляндии и Дании у людей было много денег и правильное отношение к нам. В какой-то момент их задолбали длинные волосы, и они начали приходить на концерты и спрашивать друг друга: «Смотри, круто я обкорнался?»

Лондонцы называли такие стрижки катастрофой и говорили:

«А почему вы просто слегка не подровняете вот здесь или здесь или не начнете укладывать челку на другую сторону?» Скандинавы жили без каких-либо клише и попыток следовать определенным стереотипам. Они были сами по себе, и мне до сих пор нравится туда возвращаться. Мнение музыкальных изданий о них меня мало интересовало. Девушки были феноменальны – тебя могли тут же пригласить в баню.



Они были красивые, при этом они рушили стереотипы о том, что девушка должна выглядеть как модель.



Малкольм выехал с нами туда только один раз. Ему здесь не нравилось, потому что все это было очень далеко от фешенебельного мира Лондона. Он не мог найти здесь ничего прикольного для себя. Люди с Севера больше интересуется музыкой, в то время как он был полностью поглощен причиндалами, связанными с ней.

Начальник военной полиции в Шотландии выступил против Sex Pistols. В одной из своих речей он заявил, что в Шотландии достаточно хулиганов и не нужно импортировать их из других стран. Я всегда замечал, что те, кто обладает властью, никогда не имели прямого контакта с людьми. Поначалу все шло нормально, но как только они начинали кричать о Sex Pistols, возмущения и недовольства возрастали. После релиза God Save the Queen нас побили на улице. Это еще одна причина, по которой я стал зависать с большим количеством друзей, особенно с хулиганами. Они могли остановить это. Я физически не мог передвигаться по улице в одиночку, меня бы атаковали. Виной тому – повышенное внимание к моей персоне и весь этот ежедневный бред и тупость в газетах. Если бы я даже пустил газы, нужно было непременно показать всему миру, как именно я это делаю, находясь в Англии.

Всегда можно напороться на подобных персонажей. Толпы пьяных людей, блуждающих по улицам, которые думают, что они здесь, чтобы защищать общество. Ну вот, это и произошло. Некоторые из нападений были крайне жестокими. Меня ранили ножом прямо возле студии звукозаписи, когда я записывал альбом Bollocks, это произошло еще до того, как чертова пластинка была выпущена. Сингл был, но альбома не было. Мы пошли в паб недалеко от той самой известной площадки «Арсенала» в Хайбери, где я вырос. Кучка ублюдков просто порезала нас ножами, лезвиями, бритвами и прочим. Я был тогда с продюсером Крисом Томасом и звукоинженером. Мы успели убежать на парковку и запереться в машине. Банда разбила ветровое стекло автомобиля вдребезги. Пока мы были внутри, они били стекла. Мне приставили лезвие к ногам. На мне были брюки из толстой кожи. Я часто в них ходил. Будь моя одежда тоньше, они могли бы запросто отрезать мне ногу. Лезвие вонзилось мне в колено. Также бритва полоснула мне зону рядом с мизинцем, повредила связки на левой руке. Из-за это я больше не могу играть на гитаре. Так-то. Я не могу даже как следует сжать левый кулак. А ведь я левша. И да, полиции до этого дела не было, хотя я тогда чуть не погиб.

«Так тебе и надо!»

Спасибо большое. Я не борец. Я просто защищал себя, но я мало что мог сделать против такой артиллерии. Их было как минимум двенадцать человек, и они просто как ненормальные орали: «Мы любим нашу королеву!»