– Джимми, я так тебя люблю!

Некоторые группы на этом уже сломали себе шею, потому что это очень неприятное чувство, когда за что-то платишь и тратишься, а потом отрабатываешь эти деньги в студии.

АНГЕЛ РАХИМИ

Моя доля была переведена на счет, это не заняло много времени, и банковский служащий пригласил меня в офис. Так много денег не может лежать на расчетном счете без дела. Я сразу и подумал, что такое количество денег запрещено оставлять на текущем счете, и незамедлительно подписал заготовленный заранее бланк, который согрел мое сердце. Я даже не знал, что такое Giro[32]. До меня даже не дошло, что я только что вложил свои деньги в никчемный фонд. Я намеренно никогда не подписывался под такими бумажонками, потому что не хотел иметь дело с акциями и другими банковскими делами.

Я отвлекаюсь от прохождения особенно сложного уровня в игре «Роллинг Скай» – и обнаруживаю, что на вокзале царит нездоровое оживление.

В центре зала бурлит возбужденная толпа, и тому может быть только одна причина – Джимми.

Когда пришла пора заплатить налоги, я решил забрать свои деньги из банка, но узнал, что все деньги ушли. Так что в течение многих лет я играл почти бесплатно.

Неужели он явился сюда без телохранителей? О чем он только думал?! Господи боже, он ведь одна из главных знаменитостей Соединенного Королевства!

И что мне теперь делать?

По крайней мере, у меня забрали только деньги, но не удовольствие от занятий музыкой. Чтобы суметь заплатить налоги, я взял в долг у коллег по группе, и, собственно, с тех пор я им постоянно что-то должен. Вот так аванс может оказаться очень сложной штукой, если, как я, не умеешь обращаться с деньгами.

Попытаться ему помочь?

Позвать кого-нибудь из службы безопасности?

Потом, в следующий раз, я уже хотел быть умнее и вкладывать свои деньги в модели старых автомобилей. Я рассуждал так, что если они будут, то я в любое время смогу их потрогать и убедиться, что они у меня есть. А когда мне срочно понадобятся деньги, я смогу снова их продать.

Да, это мысль.

Как я уже упоминал ранее, я познакомился с дилером Mercedes, который при случае сдавал автомобили в аренду для кинематографа и собирался создать крупную компанию. Он искал компаньона, готового инвестировать некоторое количество денег. Идея состояла в том, чтобы покупать старые машины, а затем предлагать их в аренду. Все расходы, такие как налоги, страхование, расходы на регулярную проверку технического состояния автомобилей и ремонт, будут оплачиваться после поступления денег за аренду. Если автомобиль не был сдан в аренду, я мог с наслаждением разъезжать на нем, получая бесплатно беззаботный вечер за рулем.

Я хватаю сумки и выбегаю из «Старбакса», торопливо оглядываясь по сторонам. Пассажиры, одни только пассажиры, охранников нигде нет. И полицейских тоже. Что ж такое-то?! Боюсь, если я буду бегать по вокзалу в поисках охранника, для Джимми станет совсем поздно.

Я смотрю на толпу – она стремительно разрастается. На моих глазах словно формируется торнадо с Джимми в эпицентре. Сперва я его не вижу и не могу с уверенностью утверждать, что он там… Но все сомнения развеиваются, когда пара двенадцатилетних девчонок отходят чуть в сторону и, возбужденно повизгивая, принимаются что-то строчить в телефонах.

Я не имел ни малейшего представления о чем-либо в бизнесе, и получилось так, как должно было получиться.

Я делаю глубокий вдох. Покрепче затягиваю шарф.

И отправляюсь в самое сердце человеческой бури.

Как выяснилось позже, мы приобретали старые автомобили по завышенной цене и пытались сдать их в аренду.

•

К тому же эти автомобили постоянно ломались. Ломалось все. Выходили из строя запчасти, о существовании которых я никогда не слышал. Я подбирал машины с точки зрения того, нравились ли они мне, а не исправны ли они технически. По-видимому, вкус клиентов заметно отличался от моего. Таким образом, мои автомобили с трудом сдавались в аренду и гнили в гараже, за который нам приходилось платить приличную арендную плату. Зато все они были каких-нибудь замечательных цветов.

В спину мне летят раздраженные крики и злобные комментарии, но в кои-то веки от моего роста и повышенной костлявости есть польза – я сравнительно легко продвигаюсь сквозь толпу. Локти – мое самое мощное оружие: в восемь лет я подбила глаз брату, просто слегка его задев.

Постепенно я стал проводить все больше времени в автомастерской. Мне нравилось там находиться. Вряд ли есть более уютное место. Приходишь туда и можешь часами смотреть и разговаривать с другими клиентами. Черный кофе в грязной чашке, который там давали, был мне больше по вкусу, чем в кафе.

Один раз я оказываюсь на полу, но быстро поднимаюсь и минуту спустя уже стою рядом с Джимми. Он смотрит в другую сторону – фотографируется с очередной фанаткой. Я осторожно хлопаю его по плечу:

Потихоньку я научился отличать карбюратор от инжектора и понимать, как функционирует тормозная система, сбрасывая воздух. В такой непринужденной обстановке меня особенно радовали мои автомобили. Или процесс их мойки, когда я, вооружившись тряпкой, ласково гладил их прекрасные формы.

– Джимми?

Механики всегда были веселыми и расслабленными. Неудивительно, что мне всегда приходилось там работать.

Он резко оборачивается. Выражение панического ужаса на лице мне знакомо – хотя, справедливости ради, держится он куда лучше, чем вчера. Однако глаза у него ненормально большие, и я вижу, как он прикусывает щеки изнутри, чтобы не сорваться.

Впрочем, сдавать в аренду автомобили было тоже нескучным делом. Мне даже предоставлялась возможность быть шофером на свадьбах. Для этого от меня требовалось просто вымыть волосы и надеть костюм. Несмотря на весь этот маскарад, для людей я не выглядел торжественно и не вызывал у них достаточного доверия. Моя нервозность быстро передавалась молодоженам. А ведь молодожены и так были уже довольно взволнованы. Я все время боялся, что по моей вине они опоздают, ведь, учитывая мои знания реального состояния автомобилей, это опасение не было необоснованным.

Интересно, он меня узнает?

Даже когда я не ездил на свадьбы, поездки по-прежнему оставались для меня достаточно увлекательными, например, когда у меня в машине были важные клиенты. В этом случае я старался делать все особенно правильно и водить аккуратно, но даже в этом случае все равно все могло пойти наперекосяк.

– Ангел, – говорит он.

Что ж, повезло.

Иногда я сбивался с пути, иногда у меня не получалось открыть или закрыть окно или дверь. Или не регулировались сиденья. В зимнее время часто не включался обогрев салона, и, напротив, у других автомобилей он включался летом, что тоже раздражало. Как-то раз после венчания перед церковью одна машина не завелась, потому что во время церемонии я забыл выключить фары. Аккумулятор разрядился, а мне не хватало сил, чтобы завести машину. Кроме того, от волнения я сразу же захотел помочиться и быстро побежал искать подходящее для этого место. Клиенты смотрели на меня свысока и искренне негодовали, потому что заплатили очень много денег за роскошь и ожидали от водителя большего профессионализма.

– Помоги мне.

Я не умел правильно обходиться с людьми: поддерживать беседу, свободно отпускать уместные шуточки или что-то вроде этого. Вместо этого я робко смотрел вниз или просто стоял с отсутствующим видом. К счастью, первостепенная задача нашей фирмы заключалась не в поездках с водителем, а в том, чтобы предоставлять возможность клиентам самостоятельно ездить на машинах. Каждому клиенту перед поездкой мы должны были основательно и подробно растолковать про автомобиль. То, что мне приходилось объяснять людям, лично я не смог бы так быстро запомнить, поэтому меня не удивляло, что так много автомобилей к нам возвращалось сломанными из-за ошибок в управления ими. Если они вообще возвращались и нам не приходилось их где – то забирать самим.

Помочь ему. Джимми Кага-Риччи просит ему помочь. Жизнь прожита не зря.

Я обвиваю его плечи рукой и кричу:

Дальше так продолжаться не могло. Мы захотели так быстро, насколько это только возможно, съехать из Майленверка[33], чтобы каждый месяц не приходилось платить такую высокую арендную плату. Я считал спасительной идею приобрести цех старого завода и в нем создать наш собственный небольшой аналог Майленверка. Мой партнер по бизнесу согласился, но при условии, что я все буду оплачивать сам.

– Ладно, хорошего понемножку, ДЖИММИ ОПАЗДЫВАЕТ НА ПОЕЗД!

Тогда я достаточно быстро нашел замечательный цех в промышленной зоне на окраине Берлина. После многократных коммуникаций с разными людьми я снова одолжил денег, после чего смог купить этот цех. Мы незамедлительно погрузились в ремонт этого помещения. Цеху было более ста лет. Мы начали с того, что ликвидировали старые конструкции. Затем с помощью пескоструйной установки очистили стены. Невозможно представить себе, какая там была грязь. Поскольку крыша все еще протекала, сквозь нее лился дождь, пыль смешивалась с дождевой водой, образуя месиво, которое некоторое время спустя становилось твердокаменным.

После чего начинаю аккуратно вытягивать его из толпы. Разумеется, люди не отстают, суют мобильники ему в лицо, ослепляют вспышками, вопят:

С другом, который был художником-декоратором, мы собрали из картона макет, в который поместили маленькие модели автомобилей, купленные мной у старьевщика. Теперь на макете мы могли отработать, как автомобили смогут парковаться и перемещаться внутри цеха. Мы также соорудили мастерскую, небольшие офисы и туалеты. Тогда я испытывал настоящий восторг от проекта и радостно двигал игрушечные модели машин взад-вперед. Мой партнер по бизнесу не нашел в этом ничего забавного, для него мы слишком медленно продвигались к реализации проекта.

– Да ты кто вообще такая?!

Я познакомился со многими законами и административными распоряжениями, а также с тем, насколько сложно было получить необходимые разрешения.

– Я его… телохранительница, – ляпаю я первое, что приходит в голову. Не самая лучшая идея, учитывая, что у меня телосложение кузнечика и выгляжу я года на три младше настоящего возраста. Наверное, «менеджер» в такой ситуации был бы уместнее, но уже поздно.

В дальнейшем я намеревался оставить цех без отделки и, соответственно, использовать его и как дом. Просто я хотел поставить там, в центре цеха, вместо офиса хороший кемпер, к которому будут подъезжать автомобили, и дело в шляпе. Но тогда мой компаньон не захотел принимать в этом участие. Я догадывался, что он представляет себя в дорогом офисе, обшитом панелями из дуба, смотрящим через гигантскую стеклянную перегородку на свои автомобили, которые стоят перед ним в сверкающем павильоне.

Пока мы пробиваем себе выход на волю, Джимми цепляется за мою толстовку, словно перепуганный трехлетка. Странно ли это? Возможно. Но сейчас я люблю его больше жизни.

Я вложил в фирму все деньги, полученные мной за музыкальную деятельность, и теперь уже с новыми долгами скользил навстречу банкротству. Помимо этого, появлялось все больше и больше разногласий с партнером по бизнесу. Я тоже был не согласен с его подходом к ведению дел. На мой взгляд, он вел себя невыносимо и, к сожалению, подтвердил все мои предубеждения в отношении западных немцев на сто процентов.

Наконец толпа остается позади.

Итак, я вышел из фирмы. Годы шли, а я снова терял большое количество денег. Я думал, что это нормально, если музыкант хочет войти в большой бизнес. Если брать в целом, то эти проекты, по крайней мере, довольно часто доставляли настоящее удовольствие в процессе. Итак, у меня был цех со всеми этими машинами, которые я теперь пытался продать новым владельцам. Интересующихся было много. Но продать эти якобы возросшие в цене машины было немыслимо. Я четко понял, что они почти ничего не стоят. По крайней мере, так мне объясняли люди, которые проявляли к автомобилям интерес и предлагали мне не больше четверти тех денег, которые я когда-то заплатил за их приобретение.

Второй раз за неделю я спасаю людей, которые рискуют пострадать от повышенного внимания к своей персоне.

Тогда еще мне пришлось избавиться от заводского цеха, потому что я не знал, как поступить с ним без машин, а текущие расходы надо было сократить как можно быстрее. К тому же у меня были только деньги, взятые взаймы. Так что в итоге от этого проекта у меня остался лишь макет из картона.

Что с моей жизнью не так?

Разумеется, меньше всего я теряю денег, если просто остаюсь в постели и вообще ничего не делаю или же делаю самые элементарные вещи, такие как, например, мытье посуды. Я с удовольствием мою посуду. Когда количество грязной посуды потихоньку уменьшается и кухня выглядит лучше, мне это доставляет радость.

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

В это же время я еще создаю замечательную музыку, хотя, как сказал однажды наш гитарист, если не разделять свои занятия, не сосредотачиваться и использовать музыку для того, чтобы создать что-то другое, происходит злоупотребление музыкой. Ведь ты не идешь на концерт, захватив туда с собой грязную посуду. Вероятно, он действительно в чем-то прав, ведь я не слушаю музыку во время езды на автомобиле, потому что предпочитаю слушать, как он едет, а заодно чувствовать, если с двигателем что-то не так. Без музыки в машине я по-настоящему спокоен, могу предаваться своим мыслям или поддерживать разговор, если кто-то едет вместе со мной. Я отношу себя к плохим водителям. Вожу я хоть и медленно, но небезопасно.

Она возникает из толпы, будто я призвал ее силой мысли.

Ангел Рахими.

При мытье посуды мне необязательно задумываться, и для меня достаточно того, что держать руки в теплой воде приятно, а ногти после этого становятся восхитительно чистыми. Во время уроков фортепиано учительница настаивала на том, чтобы мои ногти были очень короткими, так как касаться клавиш надо кончиками пальцев, а не ногтями. С тех пор я всегда стригу ногти очень коротко. И это реально неприятно и болезненно. В большинстве случаев прямо перед концертом мне кажется, что ногти слишком длинные, тогда я в спешке пытаюсь их подстричь и обрезаю короче, чем положено. То же самое иногда происходит в костюмерной, в полумраке. Таким образом, с годами ногти становятся все короче и короче. Из-за того, что я нахожу это уродливым, я каждый раз стараюсь их отрастить, но тогда под ними постоянно скапливается грязь. Поэтому, как я уже сказал, мне доставляет радость мыть посуду.

Долговязая, с худым лицом и выпирающими скулами. Из-под шарфа на голове выбилась прядь черных волос.

А еще я с удовольствием мо́ю лестницу, так же как я делал это еще в детстве, потому что в нашем доме ступеньки и площадки были выложены темно-зеленым линолеумом.

Я чересчур сосредоточен на вдохах и выдохах, а потому не особо обращаю внимание на то, что она делает. И вдруг замечаю, что фанатов вокруг больше нет, а мы быстро шагаем через вокзал. Ангел приобнимает меня за плечи, но мне, как ни странно, даже не хочется стряхнуть ее руку. Эта тяжесть не давит, а успокаивает, будто Ангел – моя мама или старшая сестра.

Правда, тогда от воды мои ногти не были чистыми, ведь к концу они становились такими же грязными, как коридор до уборки, но, когда лестничная клетка была готова, отец давал мне 50 пфеннигов. Вероятно, он получал за это деньги от смотрителя дома. Приносить уголь из подвала было еще одной домашней обязанностью, которую я выполнял с удовольствием. И хотя у меня были сложности с замками в подвале, а из угля сыпалась зола и поднималась ужасная пыль, но, когда я с углями возвращался на четвертый этаж, всегда чувствовал приятное тепло. Так что эти угли грели меня вдвойне. А еще мне нравилось подстригать газон. Но только бензиновой газонокосилкой, потому что у электрической кабель постоянно цепляется за кусты, даже когда очень быстро мимо них проезжаешь. К тому же иногда раздавался грохот, после которого воняло резиной. Тогда приходилось искать дома предохранители. А когда я был еще маленьким, я просил бабушку позволить мне постричь газон в саду бензиновой газонокосилкой, потому что для меня это было как вождение автомобиля. На этой косилке я мог по-настоящему дать газу. Даже тогда эта модель газонокосилки уже была довольно старой.

– Ладно… Будем идти, пока не найдем местечко потише, – бормочет она, но я вижу, что Ангел и сама не знает, где найти такое «местечко». Люди продолжают таращиться, некоторые фотографируют. Я не могу их остановить. Вообще ничего не могу сделать.

А еще я получал огромное удовольствие, вешая белье. Косить траву бензиновой газонокосилкой и вешать белье – это два занятия, которые ужасно хорошо пахнут. Замечу, что книги тоже очень хорошо пахнут. Когда я искал книгу, которую хотел прочитать, то иногда руководствовался обонянием. Сейчас я уже так не делаю, это осталось в прошлом, но все же замечаю, что иногда позволяю запахам управлять мной. Разумеется, необязательно при чтении. Ну, хотя бы иногда. В результате я все еще читаю реальные книги, а не эти новые, электронные. Это значит, что я все еще покупаю огромное количество книг, которые и теперь читаю с большим удовольствием, в основном когда у меня бывает свободное время. Конечно, в это сейчас сложно поверить, ведь я очень плохо говорю и предпочитаю использовать простые предложения, а также не употреблять иностранные слова и так далее. Вероятно, я не умею запоминать удивительный язык книг, соответственно применять его в реальной жизни, а также не могу с абсолютной точностью запоминать то, о чем в них написано. Однако Чарльз Буковски оказал большое влияние на стиль моей речи, когда я в пятнадцать лет с восторгом прочитал его и запомнил все бранные слова. Но многие книги мне просто нравятся, поэтому я, например, стараюсь приобрести все книги, написанные Куртом Воннегутом.

Наконец Ангел поворачивает налево, мы ныряем в магазин, и она уверенно тянет меня в дальний закуток.

Подобным образом ко мне пришли Жорж Сименон, Янвиллем ван де Ветеринг, Дик Фрэнсис, Филипп Джиан, Марта Граймс, Пер Валё, Грэм Грин, Роберт ван Гулик, Евгений Евтушенко, Ярослав Гашек, Тим Роббинс, Кэтрин Мэнсфилд, Сол Беллоу, Джейн Остин, Джулиан Барнс, Элизабет фон Арним, Стефан Цвейг и многие другие.

– Кажется, оторвались, – говорит она, бросая взгляд через плечо. А потом смеется: – Всегда мечтала это сказать. «Кажется, оторвались», – повторяет она с американским акцентом.

Читая, я зачастую искренне смеюсь. В начале книги я никогда не знаю, чего ожидать, и неудержимо радуюсь, если книга мне нравится. Когда я узнаю, что мы собираемся ехать в гастрольное турне, я сразу же отправляюсь в букинистический магазин или на барахолку и запасаюсь там книгами, потому что, если мы будем долго находиться за границей, я могу там ничего не купить. Книги моих коллег по группе – обычно чьи-то биографии или относятся к делам мафии. Я не могу представить себе продолжительный перелет или свободный день в отеле без книги. Так как для прочтения одной книги мне иногда требуется только пара дней, мой багаж во время тура состоит в основном из книг, ведь в дороге, в любом месте, я стираю свои вещи сам.

Так, а почему я держусь за ее толстовку? Быстро убираю руку.

Иногда на фестивалях мы получаем в подарок футболки. Я беру их с удовольствием, ношу потом в течение многих лет, хотя группу это раздражает, потому что те футболки часто выглядят уже безобразно, а по напечатанной на них дате можно понять, как долго я ее ношу. Но я никогда особо не заботился о том, что у меня на теле, главное, что это ничего не стоит и поддерживает тепло. В большинстве случаев я надеваю футболку и сверху что-то еще, и тогда ее не видно. Когда я просматриваю старые фотографии, на которых я в обычных вещах, я считаю, что выгляжу очень хорошо. Если бы у меня была какая-нибудь дорогостоящая одежда модных брендов, вряд ли я выглядел бы лучше. Вот какой вывод я из этого делаю: то, что не модно, никогда не может выйти из моды.

– Спасибо, – неловко благодарю я. Собственный голос кажется мне чужим.

Жаль, что на фестивалях мы не получаем в подарок книги. При том, что книги считаются одним из самых замечательных подарков, которые можно делать друзьям. Когда получаешь в подарок книгу, ты словно приобретаешь нового друга.

– Ты в порядке? – спрашивает Ангел. В ее глазах светится неподдельное участие. – Там было жестко.

Читая некоторые книги, я совершенно забываю, что нахожусь со своей книгой за границей, а вечером должен пройти концерт. И когда я всецело поглощен книгой, читаю без остановки и не слежу за временем, то совершенно сбиваюсь с толку, а это означает, что уже опять очень поздно и я должен поторопиться.

– Да, все нормально, – отвечаю я, хотя чувствую себя ужасно: сердце бешено колотится, руки трясутся, ладони мокрые от пота. В общем, ничего нового. И почему со мной вечно так? – А ты как?

– Чувак, все супер! – Ангел потрясенно мотает головой и раскачивается на пятках взад-вперед. – Только я не очень поняла, почему ты не взял с собой телохранителя.

Когда у нас выдается свободный день и мы приезжаем в отель, то в первую очередь я принимаю душ, затем, распахнув окна, нагишом ложусь в постель и в тишине читаю до тех пор, пока не засну над книгой. Но это происходит не так быстро, поэтому сначала я снаружи вешаю табличку «Прошу не беспокоить», иначе каждые две минуты кто-то приходит и что-то хочет от меня. Потом я выключаю телевизор. В основном там гоняют музыку, а на экране заставка: Welcome Mr. Rima Travel Group. Потом я должен выключить светильники, каждый по отдельности. А затем заняться поиском кондиционера, чтобы тоже его выключить. Дело в том, что от кондиционера я всегда простужаюсь и у меня болит горло. Нередко мне еще приходится откалывать пристегнутое к постели покрывало и разбирать в углу комнаты разные подушки. Еще я обязательно осматриваю душ. О мужчинах говорят так: «Видел одного – видел их всех». К смесителям в душе это никакого отношения не имеет.

– Я…

Но самый важный для меня вопрос – это окна. Будут ли они открываться? Во многих современных отелях, особенно в Америке, продумано все, кроме одной детали – свежего воздуха. После поездки в душном автобусе или длительного перелета я жажду настоящего кислорода. Если окна просто завинчены болтами, то еще есть надежда, что хоть и с трудом, но я смогу их открыть. Иногда бывает так, что меня обязывают подписать документ о том, что я несу ответственность за открытое окно, и тогда притащится сотрудник отеля, развинтит мне нужное окно, а еще обязательно выругается про эти мои идиотские дополнительные пожелания. Подчас мы с коллегами помогаем друг другу с помощью инструментов. Ведь в нашей тургруппе есть несколько настоящих инженеров-техников. Но если окно совсем не получается открыть, то вместо сотрудника отеля уже ругаюсь я, хватаю свою книгу и ложусь на скамейке в парке или безлюдном месте поблизости.

Что же я натворил?

Если я не читаю, то, как говорил ранее, действительно много и с удовольствием гуляю. Только хожу я немного быстрее, чем другие люди, отчего редко кто хочет прогуляться со мной вместе. Иногда мне случается заблудиться, тогда я с трудом успеваю вернуться, чтобы попасть на концерт, и приходится в суматохе переодеваться, причем я постоянно что-то путаю.

Контракт. Запись. Роуэн. Листер. А я просто вылез в окно и сбежал.

Хотя мне кажется вполне нормальным прибыть в зал совсем незадолго до начала концерта и оказаться на сцене в самый последний момент, чтобы у меня не оставалось времени на чрезмерное волнение. Ведь перед началом концерта я чувствую себя как в приемной у стоматолога. И сегодня, точно так же как и раньше, я могу полностью погрузиться в страх.

Ангел поднимает руки и торопливо произносит:

Так что всегда лучше, если перед концертом в новом городе я бесцельно поблуждаю, не думая о выступлении. Пока брожу, я всегда делаю несколько фотографий, не представляющих ни для кого интереса. Постепенно я и сам начинаю это замечать и в какой-то момент прекращаю съемку, потому что и сам больше не хочу на них смотреть. Но все-таки чрезвычайно удобно фотографировать с мобильного телефона разные страны.

А еще во время прогулок меня уже дважды кусала собака. Еще когда я был маленьким, я уже достаточно страдал от них. Возможно, собаки чувствуют, что я испытываю перед ними ужасный страх. К тому же меня всегда возмущает, что они так громко лают, так много жрут, а потом повсюду гадят. Я предпочитаю кошек, потому что их так приятно держать на руках или они сами к тебе ласкаются, несмотря на то что постоянно делают только то, что хотят. И они сами закапывают за собой в саду. Кошки наделены такой силой, величием и таинственностью, которые обычно встречаются только у женщин.

– Не волнуйся, тебе не нужно ничего объяснять. Вообще, чья бы корова мычала, я сама вечно влипаю в неприятности.

Мой приятель однажды сказал мне, что если забрать у кошки шкуру и надеть ее на змею, то можно было бы поспорить, кто из них милее. А однажды в анкете на вопрос о любимом животном он ответил: «Покойный кот». Мне показалось это забавным.

Ответить я не успеваю – Ангел снимает с плеча рюкзак и вытаскивает сложенный джемпер.

У меня тоже была кошка. Когда моя первая кошка умерла от старости, мне очень не хватало домашнего животного, и я расспрашивал всех своих знакомых, нет ли у них для меня кошки. Один друг смог мне помочь. «Абсолютный альфа-самец, из первоклассного помета», – рекомендовал он мне. Это был маленький, хилый котенок, который откликался на имя Гертруда. Но она открыла великолепнейшую страницу моей жизни, а когда я утром просыпался, то зачастую видел лежащую рядом со своей кроватью огромную мертвую крысу и переполненную гордостью кошку, глядящую снизу вверх на меня. Я не хочу знать, где она ловила крыс. Вероятно, она хотела мне показать, что тоже может быть чем-то полезна для семьи.

– Я подумала, что не стоит доставать его посреди вокзала, – говорит она и тут же над собой смеется. – Прозвучало как эвфемизм. В общем, держи. И свитер оставь себе, он старый, я не буду его носить.

Я осторожно забираю у нее джемпер и чувствую, что внутри спрятан нож. Эту рукоять я узнаю из тысячи.

Лошадь тоже в течение продолжительного времени присутствовала в нашей семье. Собственно, я не имею никакого отношения к лошадям. В детстве я знал только пластиковых лошадей своих индейцев. Их подставки часто оказывались сломанными, поэтому они могли только лежать на боку. Как-то раз на рождественской ярмарке на такой же полудохлой лошади я несколько раз прокатился по кругу. В то время я не понимал, что это не очень-то хорошо. Мне кажется, что девочкам лошади нравятся больше, и поэтому позже я водил свою дочь на разные конные фермы, однако так и не понял, в чем именно заключается прелесть катания на лошадях.

Она не соврала, она в самом деле его принесла.

Я был ошеломлен, когда в один прекрасный день мне позвонила приятельница, которая буквально умоляла спасти лошадь. У нее было травмировано копыто, и теперь ее собирались уничтожить, чтобы она больше без толку не занимала место в конюшне. Чтобы спасти лошадь, я должен был ее выкупить. Мне совсем не хотелось становиться убийцей лошади, и я пообещал, что посмотрю на нее. Оказалось, что нужно было попасть туда уже на следующий день, иначе для лошади было бы уже слишком поздно.

Он не потерялся.

Лошадь была темно-коричневой, высокой и худой. Мне потребовалось лишь раз взглянуть на нее, чтобы понять, что я заберу ее с собой. Я заплатил живодеру деньги согласно реальным ценам на мясо, за вычетом суммы за внутренние органы и кости. Из бумаг я узнал, что лошадь была мерином. Эти бумаги выглядели так же, как документы на мои автомобили. Днем его рождения было 1 апреля, и в пересчете с моего возраста на лошадиные годы он оказался немногим старше меня.

Слава богу.

Но я должен был забрать коня очень быстро, а лучше сразу же забрать его с собой. Любезный таксист, похожий на Ахима Ментцеля[34], с которым я случайно познакомился, предложил взять коня в свой табун. Так что я организовал фургон и доставил коня на приусадебный участок по соседству с моим. По крайней мере, дважды в неделю я мог ходить туда и прогуливался с ним, чтобы он познакомился с окрестностями. Потом моя дочь начала ездить на нем верхом. Ведь она посещала уроки верховой езды, поэтому прекрасно умела это делать.

– Ну что ж… Тогда я, пожалуй, пойду. – Ангел снова улыбается, отступает на шаг и закидывает рюкзак на плечи. Потом делает глубокий вдох. – Знаю, для тебя все это только лишние проблемы, но я… была очень рада встретиться и поговорить. Пусть даже так.

Зимой конь стал худеть еще больше, потому что остальным лошадям не нравился новичок и они отталкивали его от корма. Оказывается, лошади тоже могут быть подлыми. Помимо этого, в огороженном выгоне было сыро, и копыто снова воспалилось. Так что я начал искать для коня новую ферму, где у него было бы свое стойло.

Искренность в ее голосе не имеет ничего общего с интонациями других фанаток, которые с привизгиванием произносят наши имена и невыносимо пафосно рассказывают, как мы изменили их жизнь.

Чтобы при транспортировке ему не пришлось испытать еще один стресс, я подумал, что мог бы вместе с ним дойти до его новой конной фермы. Перед этим я попробовал пройти по этому же маршруту один, чтобы проверить, не попадутся ли на нашем пути препятствия. В итоге потребовался почти целый день, чтобы довести коня до новой фермы. На пути нам попалась железная дорога с паровозом, и я с трудом смог удержать коня. Паровоз проходит там четко два раза в год, и я действительно не мог предположить, что это будет один из этих дней. Конь никогда еще не видел ничего подобного и был напуган не менее чем я. Он начал шарахаться и чуть от меня не сбежал. Тогда для начала я привязал его к дереву, а затем мы с ним прилегли на траву, чтобы перевести дух.

– Я правда рада, что сумела тебе помочь, – продолжает Ангел. – После того как ты столько раз помогал мне.

В конце концов мы благополучно прибыли на новую ферму. Попав туда, он с любопытством ее рассматривал, был очень доволен своим стойлом, после чего любезный водитель такси отвез меня домой, без коня.

– Но я… Я ничего для тебя не сделал, – мямлю я в ответ.

– Сделал, – улыбается она. – И много.

Потом всякий раз, когда мы с дочерью приезжали на эту ферму, мы разговаривали с конем и что-то пробовали в новом манеже. Но как-то раз к нам подошла инструктор по верховой езде и испуганно спросила, что мы делаем с животным. Это оказалось опасным для жизни и граничило с истязанием. Однако она вызвалась заботится о лошади, прежде всего подразумевая, что она готова позаботиться и о нас. Мы должны были с нуля научиться всему, что касается лошадей и обращения с ними.

Потом кивает и поворачивается, чтобы уйти, – но я неожиданно для самого себя снова хватаю ее за рукав.

Теперь я уже регулярно посещал занятия и узнал очень много о таких вещах, как скелет лошади и состав корма. Я научился истолковывать различные реакции лошадей и уже довольно скоро понял, что мой мерин тракененской породы и обучался как конкурная лошадь. Тогда моя дочь научилась настоящему конкуру и вскоре уже могла участвовать в соревнованиях. В отличие от нее, у других наездниц были очень серьезные лица, они выглядели так, будто родились сразу в седле, и, конечно же, ее шансы были невелики. Но все же мы проводили время вместе, и от этого конь приходил в полный восторг.

– Подожди!

Я даже смотреть не мог на то, как они перепрыгивали через эти высокие препятствия. Я предпочитал с конем прогуливаться или очень осторожно садился на него и тихо разговаривал с ним. Невероятно трудно ездить верхом на лошади по-настоящему правильно. В самом деле во время уроков верховой езды я выгляжу несколько комично.

– Да? – Ангел бросает на меня озадаченный взгляд.

В то же время, сидя на такой славной лошади, чувствуя ее тепло, испытываешь восхитительный душевный подъем. Когда моя дочь верхом на коне знакомилась с окрестностями, я любил пешком пройти коротким путем чтобы снова встретиться с ними.

Мне хочется провалиться на месте, но я все же выдавливаю:

– А ты можешь побыть со мной еще немного?

Но с нашей лошадью всегда что-то происходило. То приходилось делать дегельминтизацию, то приглашать кузнеца. Самым драматичным был визит зубного врача, который ручным напильником шлифовал ей зубы. Временами лошадь заболевала и жутко кашляла. Или же ей не хватало корма, потому что он был слишком сухим или слишком влажным. Сено могло вызывать у нее аллергическую реакцию, тогда приходилось делать уколы. Все это стоило очень дорого. В конце концов содержание лошади стало обходиться мне гораздо дороже, чем любой из моих старых моделей автомобилей. Но мы даже не помышляли о том, чтобы экономить на коне, ведь мы полюбили его. В результате конь все-таки расцветал, а иногда даже становился задорным и резвым. Он завоевал мою любовь, и я всегда думал о нем, например, когда ухудшалась погода. Он был очень похожим на меня существом. Я ездил верхом крайне бережно, так как знал, насколько неуверенно держусь на его спине. В одну из ноябрьских ночей, когда прямо над загоном пролетел вертолет, он, вероятно, так сильно испугался, что умер.

– Да… Да, конечно. – Ангел стоит неподвижно, и я отпускаю ее руку.

– Просто не хочу оставаться один, – оправдываюсь я.



– Все нормально, я тоже не люблю оставаться одна.

Сейчас у вас может создаться впечатление, что пешие прогулки, лошади, старые автомобили и прочий хлам меня интересуют больше, чем музыка, но это абсолютно не так. Ведь я пытаюсь через музыку выразить себя, передать музыкой свои чувства. Поэтому для начала я должен ощутить нечто и узнать, о чем хочу высказаться. И к соответствующим ощущениям я прихожу не через занятия музыкой, а благодаря повседневной жизни и переживаниям, которые воспроизвожу, улавливая повсюду. В конце концов, как музыкант я не хочу петь о том, как я создаю музыку. Ведь уже существуют некоторые другие рок-группы, в текстах которых постоянно звучит слово «рок-н-ролл».

Какое-то время мы молчим. Потом она осторожно спрашивает:

Для начала я должен что-либо пережить и составить о пережитом свое мнение, чтобы затем иметь возможность воплотить это в музыке.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке?

Иногда я читаю стихотворение или слышу песню, в которых, как мне кажется, выражены мои собственные мысли. Тогда я задаюсь вопросом, почему я никогда так понятно сам не говорил об этом. Я до сих пор не могу самостоятельно сформулировать эти мысли для себя.

Я прижимаю джемпер с ножом к груди и признаюсь:

– Вообще-то нет.

Когда я слышу, как они выражены в какой-нибудь песне, я совершенно точно знаю, что имеется в виду. Довольно часто я ощущал, какие сильные импульсы дает мне музыка, насколько она важна в моей жизни и что она уже дала мне все, что у меня есть.

– А… тебе есть кому позвонить?

Хоть я и не умею безупречно играть или писать хорошие тексты, но могу предложить музыкальную тему и попытаться помочь уже существующему тексту через музыку. Если хочешь дотянуться до большого количества молодых людей, то это должна быть современная и мощная музыка. Чем жестче музыка, тем лучше, потому что молодежь хочет освободиться от своих родителей. Молодежь хочет иметь собственную музыку и не делиться ею с родителями. И, конечно же, это может произойти только с той музыкой, которую родители не переносят.

– Нет.

Довольно часто я испытывал это на себе. Когда я открыл для себя Rolling Stones, я слушал их у себя в комнате, ко мне зашла мама и стала танцевать – она была в полном восторге от музыки. Она радостно объявила мне, что мой Мик Джаггер того же возраста, что и она. Мне совсем не хотелось считаться с этим, ведь теперь, когда я слушал Stones, я всегда был вынужден вспоминать о своих родителях. Честно говоря, после этого Rolling Stones стали нравиться мне несколько меньше.

– Понятно… А что ты тогда собираешься делать?

В то время я остановился на Dead Kennedys, потому что они играли очень быстро и жестко. И вот что я должен сказать. На мою маму это тоже произвело сильное впечатление, к тому же она объяснила мне, что Джелло Биафра – это общественный активист левого толка, и по этой причине она считает, что и его музыка отличная. Таким образом их музыка была для меня тоже испорчена.

Что я собираюсь делать? Ответ приходит сразу: дедушка!

Но самое страшное – это когда родители заявляются на концерт.

– Я хочу домой.

– Домой? – удивленно моргает Ангел.

Само по себе знание того, что моя мама находится среди публики, меня полностью парализует. Когда однажды я увидел, как она возбужденно раскачивается в такт нашей композиции, до меня дошло, что наша музыка неправильная. Ведь мы, наоборот, делали все, чтобы отпугнуть таких людей, как наши родители. Конечно, я причинял своим родителям сильные страдания, и для меня было бесконечно мучительным, когда они видели меня таким, входящим в образ сумасшедшего панк-музыканта. Ведь они знали, что на самом деле я скорее робкий и скромный. Мне казалось, что иногда я предстаю перед ними обманщиком.

– Да. Я хочу домой, – твердо повторяю я.

Тогда дома я очень громко проигрывал сольный диск Сида Вишеса[35], потому что взрослые не считали его потрясающим, его музыка была гораздо хуже, чем у других панк-групп, и мне самому она тоже не нравилась.

– В смысле, в вашу квартиру?

– Нет. – Я мотаю головой. – В мой настоящий дом. Туда, где я вырос.

Раньше мы считали некоторые группы хорошими только потому, что они умели шокировать людей. Так было с Laibach[36]. Когда мы услышали их, то сразу пришли в полный восторг. Тогда мы живо представили себе, как было бы, если бы эту музыку могли исполнять и другие. Мы торжествующе ездили повсюду с их кассетой, но уже после двух песен даже нашей группе это начинало действовать на нервы. Зато этот грохот не нравился нашим родителям.

– А! – удивленно восклицает она, но потом кивает, будто ничего лучше я и сказать не мог. – Да, конечно. Это правильно.

Мы все время были в поисках новой музыки. Некоторые из наших друзей регулярно слушали радиопередачи Джона Пила[37] и записывали фрагменты или целые передачи на кассеты. Когда мы наведывались к ним, то в тишине слушали кассеты и потом долго вели разговоры о музыке. Если кто-то получал с Запада новую пластинку, он сообщал об этом всем, и мы встречались у него дома. Тогда торжественно проигрывалась вся пластинка. Все мы сидели молча и напряженно слушали. Ни одна деталь не ускользала от нашего внимания. Если бы музыканты знали, как высоко мы их оцениваем и насколько серьезно воспринимаем, они, несомненно, были бы очень рады. Это было похоже на дегустацию какого-нибудь поразительного блюда.

– Ты поедешь со мной? – Вопрос вырывается машинально, я даже задуматься не успеваю. Но я правда этого хочу – сам не знаю почему. Потому что один я с вокзала не выберусь? Может быть. Или потому что меня к ней тянет? Я уже сам себя не понимаю. Вероятно, настоящая причина в том, что Ангел – единственная фанатка в мире, которая знает, что я собой представляю на самом деле.

Потом я скромно пытался приносить кассеты, записанные лично мной. Однако мы все же стремились к настоящей музыке. Так, мы увлеченно слушали пластинки Caspar Brötzmann Massaker и благостно стонали под его аккорды. Мы слушали Fehlfarben, The Cult, Sisters of Mercy, The Cure, Interzone, а с одним из друзей, у которого был особый вкус, мы ставили записи Coil, Front 242, Der Plan, Butthole Surfers, Nitzer Ebb, того же Laibach и Borghesia. Когда у него появился новый альбом Suicide, мы, не принимая во внимание соседей, повернули ручку усилителя на полную громкость и на воображаемых гитарах дважды проиграли всю пластинку как бешеные.

И я не хочу прощаться с ней посреди магазина, чтобы разойтись раз и навсегда.

Позже, когда однажды меня пригласили на концерт в Дрезден, со мной не было группы, я перезаписал эту пластинку на кассету на цифровом магнитофоне, чтобы петь под эту запись. Еще я взял с собой своего чилийского друга и одного музыканта. Пока мы на автомобиле ехали в Дрезден, я репетировал пение. Я надеялся, что никто не распознает, что это пластинка. Когда наш концерт начался, я заметил, что во время перезаписи сделал что-то не так. Я неправильно выбрал частоту, и теперь из акустических колонок раздавался лишь адский грохот. Музыка была перезаписана через оцифровку, и при обратном преобразовании ее структура исказилась.

Несмотря на все, я верил, что это нисколько не заметно, и вопил в микрофон. После выступления все были под глубоким впечатлением. Техник сказал мне, что еще ни одну группу он не микшировал так плохо. Никто не догадался, что наша музыка на самом деле была пластинкой группы Suicide, и я сам был удивлен даже больше, чем зрители.

– Да, конечно, – отвечает Ангел, глядя на меня большими немигающими глазами. Такое чувство, что она согласилась бы поехать куда угодно: в Австралию, на Плутон и даже прямиком на небеса.

Потом мы слушали музыку Metallica, The Prodigy, Ministry и Pantera. Теперь уже до нас дошло, что мы реально отстали. Все современные группы были намного лучше, чем мы.

– А ты не занята? – на всякий случай уточняю я.

Впрочем, в те времена в Германии музыкальный пейзаж выглядел довольно печально. Существовали некоторые группы, которые пели по-английски и ориентировались на Red Hot Chili Peppers. Удо Линденберг и Die Ärzte были мимолетными и быстро отошли. Оставались еще Westernhagen, Grönemeyer, Клаус Лаге, Петер Мафай и Die Toten Hosen. Распались почти все восточногерманские группы, которые мы знали. В связи с этим многие музыканты уже не знали, что делать.

Таким образом, на репетициях снова и снова встречались разные комбинации людей, пытавшихся создать друг с другом что-то новое. С одной из таких групп играл наш барабанщик. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему комфортно с Feeling B, потому что ощущал себя всегда как будто гостем, он вел себя не как полноценный участник группы. А еще его не удовлетворяла наша музыка. Он хотел играть в такой группе, где музыка воспринималась бы более серьезно, чем в Feeling B, ведь в ней на самом деле создание музыки было больше похоже на тусовку.

– Занята? – переспрашивает Ангел с таким видом, будто я сморозил несусветную глупость. А потом вдруг становится очень серьезной: – Слушай, а кто-нибудь знает о том, где ты?

– Помимо сотни людей, которые нас чуть не затоптали? – У меня вырывается горький смешок.

По крайней мере, в этой новой группе никто не пытался быть смешным. Напротив, их музыка была жуткая, энергичная и зловещая. Услышав их, можно было почувствовать настоящий страх. Такой, будто находишься на пороге неконтролируемой вспышки насилия. Эта группа и в жизни обладала таким безумием, что басист для того, чтобы продолжить играть там, даже отказался от работы в другой преуспевающей группе, уже находившейся на пике успеха. Однажды наш гитарист отправился на их репетицию и сразу же решил там остаться. Барабанщика вначале все это не так увлекало, ведь он специально искал группу, как можно более далекую от Feeling B. Складывалось так, что не все члены этой новой группы были согласны принять в коллектив меня, но я вновь воспользовался тем, что в то время, за исключением меня, просто не было свободных клавишников. А клавишные у них должны были быть обязательно, чтобы звук получался более механическим.

– Нет, я про Роуэна и Листера. Или вашего менеджера.

Когда они спросили, хочу ли я играть вместе с ними, сначала я не мог определиться, потому что все еще принимал участие в Feeling B. Но, когда я попал на их репетицию, все обернулось совсем по-другому. Музыка в буквальном смысле была невыносимо громкой и жесткой. Это вообще не имело ничего общего с Feeling B. Правда, я испытывал небольшой страх перед тремя мужчинами, потому что еще не так хорошо был знаком с ними, но в то же время был ослеплен манерой их игры. В этой группе на самом деле создавалась серьезная музыка. Но это происходило без напряжения. В Feeling B мы всегда пытались играть очень быстро и очень безумно, но в большинстве случаев получалось наоборот. Теперь же мы играли медленно, но с реальной мощью.

– Нет, они не знают.

Я с первой минуты понял, что хочу остаться с ними. К тому же тут мне не пришлось бы играть слишком много беглых комбинаций, ведь вместо них от меня ожидали скорее шумовых эффектов. И без знания и понимания этой музыки я играл то, что приходило мне в голову в первый момент.

И сейчас мне меньше всего хочется о них думать. Да и вообще о чем-либо.

– Ну что, пойдем? – спрашиваю я.

Затем я пытался почувствовать в этой музыке себя, найти места, которые сам мог бы разработать. Это оказалось для меня огромным испытанием. Я надеялся, что группе понравятся мои идеи. Каждое, пусть даже небольшое одобрительное высказывание заставляло меня чувствовать себя ужасно, счастливым. Но, даже если никто ничего не говорил, было тоже неплохо, хотя бы потому, что уже никто больше не хотел выкинуть меня из группы. Как это было и в Feeling B, я обрубил свою личную жизнь и полностью посвятил себя группе. Мы репетировали каждый день. Естественно, после репетиции мы не расходились, а оставались, чтобы выпить и побеседовать, причем возникало довольно много идей. Таким образом, я хотел, чтобы мы вместе репетировали, и вместе бездельничали, и вместе рассуждали, и придумывали новые идеи, а потом опять репетировали, выпивали, разговаривали и так далее. Тогда для меня постепенно поменялся подход к игре на музыкальном инструменте. Для меня было не так важно принимать участие в исполнении каждой песни. Если в наших песнях мне предоставлялась возможность хоть немного прорабатывать их со всеми вместе, лишь подать идеи аранжировок, которые у меня были, то это влияло на мою самооценку, ведь придумать идею так же трудно, как придумать сложную композицию, а затем сыграть ее.

Ангел одергивает толстовку, поправляет шарф и кивает.

Но позже, когда мы делали записи, я обнаружил, что в девяти случаях из десяти песни звучали значительно лучше, если мои следы были из нее удалены, а не использованы.

– Пойдем.

АНГЕЛ РАХИМИ

В самом начале это лишало меня сил. Но постепенно я научился радоваться, когда в конце концов песня просто хорошо звучала, независимо от того, содержались ли в ней мои предположительно потрясающие идеи или отсутствовали. Мои находки отражались на мелодии и сопровождали ее дальше, таким образом определенно влияя на создание песни. Мелодию для вокала гораздо легче найти, если уже есть музыка, составляющая основу. И если затем исполнить вокальную составляющую, то мне уже не требовалось подыгрывать. Это можно представить себе, например, как строительные леса при возведении дома. Без лесов не обойтись, но когда дом будет готов, их демонтируют, потому что они больше не нужны. И хотя в итоге я мог выбросить следы своих клавишных, то есть снести леса, для песни и музыки они все равно были очень значимыми.

Сама не знаю, как так получилось, но вот я еду на поезде в Кент вместе со своим сыном, Джимми Кага-Риччи. В интернете я в шутку называла его «сынком», но с каждой минутой, проведенной вместе, действительно все сильнее ощущаю себя его мамой.

Иногда я просто начинал что-то играть, зная, что позже этого не будет слышно в песне, а будет служить своего рода заполнением, потому что в этом месте не получится вставить ничего другого. И я полагаю, что благодаря в том числе и этому наша музыка всегда остается интересной для восприятия.

Я отдала Джимми свои солнцезащитные очки, чтобы его внешность не так бросалась в глаза. Они оказались ему велики, и выглядит он в них довольно-таки нелепо. А еще я оплатила билеты его карточкой, потому что он слишком нервничал, чтобы с кем-нибудь разговаривать.

Некоторые мелодии, которые я играю, сочинил кто-то из нашей группы. Они просто не могли прийти в голову мне, потому что я всегда мыслю только в своем собственном узком русле. Я могу с удовольствием играть такие фрагменты, которые впоследствии очень удачно подходят к песне. К примеру, я всегда говорю, что мне очень нравится игра наших гитаристов. Дело в том, что я давно расцениваю себя не более чем долбящим клавиши. Для меня гораздо важнее слушать, возможно, потому, что при этом я получаю возможность поймать замысел, который необходим песне, и мне удастся реализовать и сыграть задуманное.

Честно говоря, мне кажется, у него что-то вроде срыва.

Не удивлюсь, если и у меня тоже.

Когда мы чувствуем, что рождается новая идея, то воспринимаем это как вознаграждение. Это похоже на состояние опьянения. Тогда мы играем этот фрагмент множество раз и радуемся, словно маленькие дети. И становится совершенно не важно, кто что играет. Тут главное – чувствовать и ничего не испортить. Эти замечательные эмоции иногда длятся больше недели. И этот фрагмент получается настолько хорошим, что мы все знаем, что уже не сможем отказаться от него. Потом мы радуемся, как сумасшедшие, тому, что когда-нибудь сможем выпустить эту песню.

Только через десять минут после того, как мы садимся в поезд, я спохватываюсь, что надо бы написать папе и предупредить, что я пока не приеду.

Шутя, мы рассуждаем о том, что станут говорить об этой песне некоторые люди. Хотя до этого момента довольно часто предстоит пройти долгий путь, который может длиться более двух лет.

«Все в порядке?» – тут же пишет он в ответ.

Но у всех нас есть твердая уверенность, что эта песня будет удачной. И пока мы с радостью ожидаем работы над ней, возникает восприятие нюансов – как наилучшим образом исполнить песню на наших музыкальных инструментах. И песня внезапно нас находит. Мне кажется, эти бесхозные, еще не созданные песни постоянно летают в воздухе, как привидения, и испускают волны, как мобильные телефоны. Только мы должны суметь дождаться того момента, когда поймаем песню. Иными словами, мы должны неделями сидеть в репетиционном зале и играть. И это не напрягает меня, а даже наоборот, мне это очень нравится. По крайней мере, так было всегда.

Я отправляю ему смайлик с поднятыми большими пальцами.

Каждое утро мы встречаемся и беседуем о том, что произошло вчера. Это немного похоже на школьную дружбу, только с той разницей, что теперь мы уже познали страдания и у нас больше времени для разговоров. Мы обсуждаем, кто как выглядит, как идут дела у каждого из нас. Уже на протяжении многих лет мы делимся друг с другом подробностями наших жизней, со всеми их прекрасными моментами и неприятностями: от расставания с любимыми до посещения стоматолога. При этом я понимаю, как мне повезло, что у меня такая социальная среда. И есть несколько человек, которые радуются, когда каждый день видят меня. По крайней мере, надеюсь, что это так.

•

Собеседник из Джимми так себе – он почти все время молчит. Такое чувство, что мягкий, улыбчивый Джимми Кага-Риччи, которого я знала по видео и фотографиям, – всего лишь плод чьих-то фантазий.

Да, самое замечательное в музыке то, что она всегда остается коротким переживанием, которое можно получить только тогда, когда ее играешь или слушаешь. Во время этого переживания весь мир остается прежним, только некоторые атомы в воздухе приходят в иное, упорядоченное движение, форма которого не подлежит контролю. А потом через слух оно добирается до сердца. И тогда бывает так, что следы этой музыки остаются в сердце, хотя ничего особенного вроде не произошло. Впрочем, после крайне скверной музыки у меня возникает такое ощущение, будто я съел какую-то дрянь и у меня никак не получается вызвать рвоту.

Но тем не менее это он.

Создавать музыку вместе с другими людьми – это работа, приносящая мне глубокое удовлетворение, потому что, когда я играю в одиночку, я знаю, что делаю, и процесс не захватывает меня так, как если я играю с кем-то вместе. А если еще потом наша музыка заинтересует большое количество людей – это подарок свыше, но это не причина, по которой я посещаю репетиционный зал. Когда мы с группой начинали, мы вообще никого не интересовали, ведь никто даже не знал, что мы существуем. Несмотря на это, репетиции проходили настолько увлекательно, что я снова и снова посещал их. Хотя я начинал с направления музыки, с которого начинают немногие, я до сих нахожу подход к хеви-метал-музыке неправильным. Мне не нравится, когда вокалисты постоянно вопят и трясут волосами.

Незадолго до отправления поезда он поворачивается ко мне и говорит:

Конечно же, отношение к группе определяется тем, как она проводит свои концерты. Но по какой-то причине мне доставляет больше удовольствия процесс создания песен, чем представление их на сцене. Концерт для музыкантов немного похож на посещение художником выставки собственных картин. Ведь тогда он находится среди публики и видит, как люди воспринимают его творчество, но в то же время он остается создателем своих картин. Хотя художник всегда хочет лишь рисовать, а не присутствовать при том, как люди рассматривают его картины.

– Слушай, тебе не обязательно со мной ехать.

Но я бы поехала с ним куда угодно.

Сейчас можно сказать, что музыкант на сцене – это только воспроизводитель музыки. Конечно, так и есть. Поэтому я все же полагаю, что сравнение с художником тут хромает. Ведь на концертах мы не думаем о каких-либо других песнях, и на сцене крайне редко происходит что-то непредусмотренное с точки зрения музыки.

Я люблю его. Не знаю, как еще описать это чувство. Это не влюбленность, не одержимость, это самая настоящая любовь из разряда «я буду думать о тебе каждый день до конца своей жизни». Любовь, похожая на отчаянное желание обладать чем-то бесполезным, пускай ты и знаешь, что исчезни эта вещь – и ничего не изменится.

Иногда мы чувствуем, что наша сыгранность на сцене превосходна, и это можно назвать результатом нашей взаимосвязи. Тут снова можно применить сравнение с птицей, которая уверенно парит в небесах, поддерживаемая расположением духа. А иногда мы видим себя океанским судном, которое упрямо движется вперед по волнам. И все поклонники следуют вместе с нами. Когда выпадают такие моменты, мне очень легко играть, и я понимаю коллег по группе, даже не глядя на них. Позже мы восторженно беседуем о том, как пасовали друг другу звуки, и радуемся тому, что это божественное настроение передалось всем нам. При этом настроение публики зачастую совершенно отличается от нашего. Случалось, что после такого концерта фанаты приходили к нам и говорили: «Ну, сегодня вы играли без кайфа?» Это немного парализовало.

Как же я в это вляпалась?

Конечно, существуют дни, когда все идет не так и мы просто не можем прийти в надлежащее состояние. Когда после стирки внезапно обнаруживалось, что сценический костюм сел, или когда я обжигал себе пальцы. Или болел гриппом и выходил на сцену с температурой под 40 градусов. Тогда пот бежал по моему лицу так, что заливал очки. Я не мог ничего видеть или вообще падал. В подобных случаях ожидаешь только того, чтобы концерт наконец-то закончился. Тогда, выдержав его, мы усаживаемся в уголок и больше не хотим о нем вспоминать. А в это время несколько восторженных фанатов пытаются взять нас штурмом.

Ведь для них это наш лучший концерт, который они когда-либо видели. Он произвел на них неповторимое впечатление, и теперь им непременно нужно выпустить эти впечатления наружу.



ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

Если кому-то не нравится музыка, которую мы создаем, это совсем не значит, что он считает меня идиотом. Человек определяется не только своей профессией. Мясник может быть крайне впечатлительным, а главный врач может избивать свою жену. К примеру, многие люди бывают разочарованы, когда при знакомстве с потрясающим актером выясняется, что в реальной жизни он полный дурак. Всегда сталкиваешься с противоречием, когда лично встречаешься с кем-то, о ком до этого знал только из средств массовой информации.

– Слушай, далеко нам еще ехать? – спрашивает Ангел в такси, которое везет нас через Кент. Мы поймали его у станции Рочестер и едем уже полчаса: дедушка живет за городом.

Когда на церемониях награждения или других подобных мероприятиях я вижу кого-то из знаменитостей, я всегда присматриваюсь к ним. Я намеренно внимательно наблюдаю, как известный человек стоит, двигается, говорит и как справляется с ситуацией. Но вокруг стоит много знаменитых людей, которые выпивают, общаются с окружающими и делают вид, что не замечают того, как за ними наблюдают. Несмотря на то что они известны, они ничем не отличаются от стоящих вокруг них людей.

Даже я однажды посчитал, что стал знаменитым. Мы были в Милане, чтобы там принять участие в MTV Music Awards[38]. Когда я в лифте отеля спускался вниз, чтобы пойти на мероприятие, служащий отеля спросил меня: «Вы из «Ремм…?» Иностранцам зачастую сложно произносить название нашей группы целиком. Я удивился, что он узнал меня, тем более что на мне была синяя меховая шапка, которую мне подарила одна девушка в Новом Орлеане, и я носил новые очки в толстой роговой оправе.

Ангел смотрит в окно, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то за серой пеленой дождя.

Я обрадованно кивнул, после чего он пожал мне руку и тоже ужасно обрадовался. Потом, на мероприятии, среди прочих, представляла свою песню группа R.E.M.[39] Тогда я увидел, что басист – полагаю, его зовут Майк Миллз, – вышел на сцену в таких же очках и шапке, как у меня. Тот мужчина в лифте, видимо, просто перепутал меня с ним. Мне оставалось только надеяться на то, что он не увидит церемонию и потом не разочаруется, поэтому на обратном пути я предпочел подниматься в свой номер уже по лестнице.

– Далеко, – коротко отвечаю я, и она бросает на меня насмешливый взгляд.

Но если даже встречаешь настоящую знаменитость один на один, то совсем не легко вести содержательную и интересную беседу. Во всяком случае, я не могу такого припомнить.

– Как загадочно!

Что интересного должен рассказывать о себе известный музыкант или актер? Насколько удачным стал его последний диск? Или как прошел его гастрольный тур, или какой успех имел фильм? Сколько денег он заработал? Или с кем из других знаменитых людей он знаком? Оказались ли эти знаменитости такими же потрясающими, как он и предполагал? Как много у него женщин, как часто и как легко он укладывает их в постель?

– Я не собираюсь сообщать тебе свой адрес. Прости, но это небезопасно.

Если кто-то говорит нам, что мы клевые, я всегда отвечаю, что он тоже кажется мне совершено потрясающим. Только Ник Кейв[40] обладал особым величием: не скрывать свою неприязнь к нам и нашей музыке. Тогда я посчитал это заскоком, вызывающим расположение. Почему-то открытая неприязнь нравится мне больше, чем лесть.

– А когда приедем, ты что, глаза мне завяжешь? Как в кино? Боюсь, тогда наше приключение перейдет в разряд жутковатых.

Я не отвечаю.

На фестивалях мы встречаем очень именитых музыкантов. Прежде всего я сразу смотрю на их лица, чтобы понять, счастливы ли они. Потому что если уж ты достиг такой всемирной славы, как они, то должен быть особенно счастлив. Но у большинства музыкантов на лицах написано только многолетнее злоупотребление алкоголем и наркотиками. Мне кажется, что большинство из них просто рады тому, что они все еще живы. Заметно, что некоторые из них испытывают большое облегчение, находясь на фестивале. Ведь, в конце концов, в это время они чувствуют свою причастность к нему, а не к своему жилому комплексу, в котором проведут потом остаток года.

– Да, ребята, не лучший день вы выбрали, чтобы гулять по болотам, – говорит водитель такси, женщина средних лет. Выговор у нее местный, хоть и не такой, как у Гэри. – В новостях предупреждают, что грядет настоящий потоп.

Любопытно встречать людей, понимая, что им совсем плохо. Иногда, вопреки ожиданиям, они оказываются настолько ужасно милыми и неловко любезными, что совершенно нельзя назвать их глупыми.

Я продолжаю молчать, и вместо меня отвечает Ангел. Кажется, она органически не способна терпеть паузы в разговоре.

– Что, так сильно льет?

К сожалению, мой характер далек от совершенства. У меня есть ряд весьма существенных недостатков. Особенно это проявляется в отношениях с женщинами. Когда я был совсем маленьким, я хотел жениться только на своей матери, потому что не мог осознать, что моя мать значительно старше меня, а когда я вырасту и стану взрослым, она станет еще старше.

Ее голос звучит фальшиво. Я как-то приноровился различать, когда она говорит, что думает, а когда пытается быть вежливой, добивается чьего-то расположения или просто хочет поддержать беседу.

Они принимаются болтать о погоде, и я отключаюсь. Мой телефон очень удачно разрядился.

Следующую женщину, оставившую след в моем сердце, я встретил в летнем детском лагере. Меня отправили туда незадолго до поступления в школу. Там было очень тяжело. Мы должны были вставать в семь утра и делать зарядку. До этого я никогда в своей жизни не вставал в семь часов. И такие серьезные нагрузки, как отжимание, до тех пор мне тоже не были известны. А еще мы должны были пробежать круг вокруг лагеря. Тогда у меня сразу случились колики. Из-за всех этих утренних занятий к тому времени, когда надо было идти на завтрак, я уже был окончательно изможден. Там я ел бутерброды с мармеладом, потому что у меня не было сил воевать с маслом. Конечно же, в этом противоборстве я только проигрывал.

•

Как-то вечером я попал на первую в моей жизни дискотеку. Из группы девочек я подыскал себе партнершу по танцам, и мы сразу же заявили о своем участии в танцевальном соревновании. С тех пор мы с ней дружелюбно здоровались и время от времени вместе разучивали танцы. Это означало, что мы синхронно переминались с одной ноги на другую. Во время таких тренировок музыка нам не требовалась. В итоге на танцевальном турнире мы заняли двадцатое место. К сожалению, это сложно счесть потрясающим результатом, так как в соревновании принимали участие только двадцать пар.

– Так где вас высадить, молодежь? – спрашивает таксистка, когда мы въезжаем в деревню. Та совсем маленькая, вокруг – густые леса и зеленые луга, а все дома построены вручную, так что двух одинаковых не найти. Дедушкин – то есть мой – находится на другой стороне деревни, туда идти минут десять.

Когда подошло время расставания, она пообещала мне написать сразу же, как только научится писать в школе. Через полгода я действительно получил от нее замечательную открытку с изображением букета цветов, на обороте которой она написала мне самые сердечные приветствия. Возможно, я написал бы ей в ответ, но лень победила, и поэтому я этого не сделал.

Ангел выжидательно смотрит на меня – она-то понятия не имеет, куда нам нужно.

Так с этой девочкой у меня не получилось.

– Давайте здесь, – говорю я. Ни к чему водителю знать мой адрес. В таком деле осторожность лишней не бывает.

Потом во втором классе мы устраивали игру, в ходе которой нужно было поймать девочку и поцеловать ее. Я играл с задором, но поцелуи показались мне скорее противными, чем приятными. В шестом классе я нашел совершенно потрясающую девушку. В параллельном классе училась одна второгодница, пользовавшаяся дурной славой и немного бешеная. Потрясающая девушка была ее младшей сестрой. Я всегда безумно радовался, когда видел ее, и до девятого класса был влюблен, но потом она переехала. Ни она, ни кто-либо другой не был в курсе тогда о моей великой любви к ней. Об этом знал лишь я, но при этом даже не представлял как ее зовут.

Я плачу за проезд, и мы вылезаем из машины. Настроение у Ангел приподнятое, но вполне возможно, что она всего лишь притворяется.

Между тем в шестом классе одна из моих одноклассниц забеременела и ушла из школы. Отцом ребенка была некий тридцатилетний мужчина. Спустя пятнадцать лет, на встрече одноклассников, она была единственной из нас, кто выглядел счастливой и довольной. К тому времени у нее появилось еще двое детей.

Я начинаю подозревать, что она часто это делает.

Я, в свою очередь, в течение десяти следующих лет оставался без подруги. Но меня начал интересовать секс. Я размышлял о сексе очень примитивно.

До вечера еще далеко, но небо плотно затянуто тучами, и на улицах уже горят фонари. На дороге и тротуарах поблескивают лужи, и мы очень быстро промокаем до нитки. Никто из нас не додумался захватить с собой зонт или хотя бы плащ. Джинсы противно облепляют ноги. Ангел снова и снова поправляет хиджаб. Я предлагаю забрать ее рюкзак, но она решительно отказывается.

Я начал осторожно прислушиваться к тому, что говорят о сексе второгодники.

Пока мы идем, она не замолкает ни на секунду. Мне даже говорить ничего не нужно – она тараторит, перескакивая с темы на тему, беспечно рассказывает о семейных праздниках, школьных поездках, старых друзьях и видео в интернете. Это напоминает нервный тик. А может, ей просто не хватает внимания? Кажется, я в жизни не встречал человека, который бы так много и безудержно болтал.

Я даже не знал, что секс находится в тесной взаимосвязи с любовью, ведь об этом второгодники не говорили ни слова. Но они показали мне, как онанировать. Это очень помогало, но для настоящего секса мне явно была нужна девушка. Девушки из нашего класса совершенно не интересовались мной, они даже не желали сидеть рядом со мной. А девушки, которые приглянулись мне на школьном дворе, все уже или завели себе друзей, или сами были очень стеснительными.

Впрочем, ее болтовня странным образом успокаивает. Уж лучше это, чем оставаться наедине с тишиной и своими мыслями.

К тому же моя внешность была недостаточно привлекательной для них. Я носил одежду восточногерманского производства, причем до меня эти вещи несколько лет носил мой брат. Или, как я уже говорил, я с гордостью носил девичью одежду из посылок с Запада. Может быть, я родился не в том теле. В наше время все чаще можно слышать о подобном. Вероятно, в детстве я мог просто не заметить этого. А ведь это могло быть причиной, почему я не имел желания клеиться к девушкам. Но я уверен, что все-таки дело, скорее, было в моей одежде. Я привык носить вещи до тех пор, пока они не порвутся окончательно или не развалятся от ветхости. Я никогда не стирал брюки, потому что считал, что колени и лодыжки не потеют. А если на моих вещах появлялись пятна, например, от шоколада, мне казалось, что в этом нет ничего дурного, и это не было достаточной причиной для стирки. Ведь шоколад – это не грязь, не так ли? И, естественно, у меня не возникало желания объяснять каждому, что это шоколад, а не дерьмо.

– Значит, тут и живет твоя семья? – спрашивает Ангел, в конце концов исчерпав запас историй.

Как я уже сказал, я никогда не стирал свои штаны, а кроме того, я очень редко мыл голову. Может быть, это связано с тем, что в раннем детстве, когда родители мыли мне голову, мыльная пена регулярно попадала мне в глаза. А может быть, с тем, что я считал: раз волосы растут из чистой кожи головы, как трава, то они и не могут пачкаться. А еще я думал, что те волосы, которые снаружи уже давно, покрыты защитной пленкой, которую я разрушу, если вымою их. Мне казалось, что, если хочешь чистые волосы, надо отрезать их кончики, чтобы из-под кожи снова отрастали новые, чистые волосы.

– Только дедушка, – негромко говорю я.

Я довольно редко мыл голову еще и потому, что мне кажутся отвратительными мокрые волосы у людей и мокрая шерсть у собак. При этом мне было безразлично, мои ли волосы мокрые или чужие.

Когда я плаваю, я тоже внимательно слежу за тем, чтобы волосы не намокли, из-за этого я привык к совершенно нездоровому, щадящему стилю плавания, при котором половина тела торчит из воды. Это выглядит очень странно, зато волосы остаются сухими. И я не ныряю, потому что в этом случае волосы тоже станут мокрыми. Чтобы это выглядело не так странно, я объясняю людям, что не ныряю, потому что я музыкант и не могу подвергать опасности свои чувствительные уши. Ведь уши очень важны при создании музыки. Но пойдем дальше.

– А остальные где? – не унимается Ангел.

Короче говоря, я так и не подыскал себе подругу. Причем я, конечно, пытался это осуществить. Я занимался музыкой и был дружелюбно настроен. Некоторые женщины считали меня симпатичным, но это были подруги моих приятелей. Так что я часто ходил вместе с парами или ездил с ними отдыхать, это все-таки было лучше, чем совсем не иметь женского общества. И, по правде, мои друзья не видели во мне никакой опасности для своих отношений.

Я не спешу с ответом.

Если я нравился женщинам, то не замечал этого, потому что не понимал, как интерпретировать посылаемые ими замысловатые знаки.

– Не здесь.

Есть женщины, которые сами открыто липнут, в то время как другие желают внимания, ревности и ухаживаний.

Одна девушка добивалась меня, причем так энергично, что это бросилось в глаза моим друзьям. Я был очень удивлен, когда они сказали мне, что я очень понравился той девушке. Тогда я сразу же пошел с ней пить пиво. И мне было с ней очень весело, ведь я вообще люблю девушек, которые пьют пиво. Когда народ в пивной восхищенно спрашивал, моя ли это подружка, я правдиво отвечал «нет» или говорил, что нужно подождать, чтобы увидеть, что из всего этого может получиться.

Ангел чувствует, что это для меня больной вопрос, и замолкает, судорожно подыскивая безопасную тему для разговора. Если подумать, это немного забавно – то, как она боится меня рассердить.

Потом она начала меня навещать. В то время я еще жил с родителями. Они пришли в восторг, когда эта девушка зашла к нам в десять часов вечера и, напевая, преподнесла мне розу. Я сел с ней на кровать и попытался завести разговор. Тогда я реально измучился. Я хотел бы переспать с ней, но не осмеливался из-за того, что дома были родители. Нет, конечно, это была отговорка. Я элементарно не мог набраться смелости. Я даже ни разу не поцеловал ее. В то время я носил на зубах дурацкие неудобные скобки и у меня совершенно отсутствовал опыт правильных поцелуев.

– Моя семья живет в большом городе, а тут такое живописное место, – начинает она, но я вдруг перебиваю:

Примерно через полгода она сдалась и начала искать другого приятеля. Того, с кем она могла бы нормально спать и кто не начинал каждый раз потеть и заикаться, как только видел ее.

– Моя бабушка умерла.

Только год спустя эта история получила продолжение. Мы снова встретились в одном доме на вечеринке, и я поцеловал ее. Возможно, в тот момент мне придало храбрости и вдохновения спиртное. Потом мы обнимались до тех пор, пока не стало ясно, что она согласна пойти ко мне домой. То, что я был заинтересован в сексе с ней, вероятно, выделялось у меня из каждой поры кожи. Причиной этому было еще и то, что у меня никогда не клеилось с женщинами, ведь они не хотели меня.

Ангел спотыкается на полуслове и вопросительно на меня смотрит. А я продолжаю:

В тот раз между нами произошел настоящий секс, который, как обычно случается при первом опыте, был так непродолжителен, что я совершенно не понял, что произошло и произошло ли что-то вообще. Помимо всего прочего, мое положение было совершенно идиотским, потому что я знал, что у нее был постоянный друг. К тому же я был с ним знаком. Несмотря на это, я предложил ей встретиться еще раз.

– Мама с папой вечно пропадали на работе. Потом они развелись. Оба строили карьеру, мотались по всему миру, а я с самого детства жил с бабушкой и дедушкой. Так что мы с родителями никогда не были близки. Им до меня тоже особо нет дела. Мы редко общаемся.

На третий раз я действительно получил с ней настоящее удовольствие. И уже немного понимал, о чем идет речь. К сожалению, во время третьей нашей встречи она сказала мне, что больше встреч не будет, потому что она не хочет больше изменять своему другу.

Ангел ничего не говорит. В деревне тихо, только шелестит дождь, и мы шлепаем по лужам.