Помимо всего перечисленного, в период муссонов нам не давало скучать еще одно занятие, а именно – скалолазание. Как только Сухайл освоил цер-жагский в достаточной для решения незначительных повседневных вопросов мере, Чендлей начал регулярно устраивать вылазки, дабы в паре с ним либо с Фу оттачивать мастерство скалолазания на окрестных хребтах и пиках. Мы с Томом упражнялись в восхождении на горы реже, однако в течение недель, проведенных с пастухами, немало полазали по самым разным маршрутам (под дружный хохот наблюдателей-ньингов). Все это было подготовкой к предстоящему походу: выпавший снег сделал наш путь много опаснее прежнего, и ни один из нас пятерых не мог позволить себе ни излишней мнительности, ни нехватки слаженности, значительно затруднявших дорогу в Лам-це Ронг. К концу периода муссонов все мы находились на пике боевой готовности – то есть, как мы полагали, были готовы к преодолению любых преград.

— А разве Москва...

— В том-то и дело...

— И кого же рекомендует Москва?

— Гаванскую... — тяжело вздохнул моряк.

Глава восьмая

— Как?! Да она же... Да как же так, товарищ вице-адмирал? — вскочил, забыв субординацию и потеряв простынку, Алексей. — Она же демократка хренова, яблочница штопаная! Вы помните, что Явлинский о Черноморском флоте говорил?

Покидаем Лам-це Ронг – Через ледник – Гьяп-це и Че-джа – Гипотезы – Погода проясняется – Восхождение – Погребенный в снегу

— Помним... Но ее очень наверху любят, непонятно, за что... — флотоводец сделал такое движение, словно надвигает на лоб кепку.



Да, ньинги даже не подумали отказывать нам в гостеприимстве, однако из-за скудости припасов уходу нашему в деревне были рады, хоть и остались весьма недовольны выбранным нами направлением.

Мы все поняли и переглянулись. Забегая вперед, расскажу любопытный случай. Когда через год Лужков баллотировался в президенты России, имея, кстати, некоторые шансы, помогавший ему Говорухин попросил меня придумать оригинальный сюжет для предвыборного ролика. Наутро я позвонил мэтру и предложил такую картинку. Избирательный участок. Бесконечной чередой идут люди: мужчины и женщины, старики и юноши, богачи и бедняки, славяне и раскосые азиаты — идут, опуская в щель урны бюллетени. Последний избиратель прибегает, запыхавшись, перед самым закрытием. Наконец срывают пломбу, откидывают крышку, накреняют урну — и оттуда бесконечным потоком сыплются знаменитые лужковские кепки, а их у него, поговаривали, были сотни, пошитые из самых экзотических материй, включая византийскую парчу и шерсть мамонта...

Выше уже говорилось о том, что ближайшая вершина, Гьяп-це, названа так оттого, что якобы проклята. Луга у ее подножья вполне пригодны для выпаса яков, но никто из туземцев никогда не водил туда стад: все поголовно были уверены, будто всякого дерзнувшего отправиться туда ждет неминуемая гибель. Сей веры ньинги держались твердо, хотя в ответ на наши расспросы никто не смог припомнить ни единого человека, погибшего возле Гьяп-це на памяти ныне живущих – так уж устроен фольклор.

— Ну как? — спросил я.

Что могло породить такое поверье? В иных частях света (иными словами, в Выштране и на Кеонге) схожие страхи внушали драконианские руины, но, как я упоминала выше, наличие подобных сооружений на данных высотах крайне маловероятно, да и Фу во время разведки тех мест ничего подобного не видел. Нет, корень этого страха, по всей видимости, был куда более материален…

— Неплохо, — буркнул Станислав Сергеевич, что в его устах было высшей похвалой. — сейчас же расскажу Самому!

В других частях Мритьяхайм имеются сказания о чудовищных снежных обезьянах, называемых где «йети», где «ми-го», где еще какими-либо именами. Однако сказания Цер-нга повествуют о другом – о ледяных демонах. Любопытно… Уж не порождены ли они существами, одно из которых нашел Фу?

Через час он перезвонил и хмуро сообщил:

— Не понравилось.

За время, прожитое в Лам-це Ронг, нам никаких подобных существ не встречалось, хотя туземцы клялись и божились, будто видели ледяных демонов собственными глазами. Подобное также свойственно фольклору всего мира: ширландские крестьяне столь же истово будут клясться, будто сами видели ночами на проселках великанов и гончих Дикой Охоты. Однако все это не означает, что некогда, в давние времена, нечто подобное не существовало в действительности и не бродило по окрестным горам. Возможно, в наши дни эти существа и вымерли без остатка, но память о них вполне могла сохраниться…

— А что так?

Потратив на уговоры не одну неделю, Фу с Сухайлом сумели упросить троих деревенских юношей помочь нам переправить припасы со снаряжением к подножью Че-джа, соседней с Гьяп-це вершины, чтобы устроить там склад, полевую базу для исследования окрестностей. Вдобавок, у нас оставалась та же пара пони. Правда, для переноски всей поклажи этого не хватало, однако долгая задержка предоставила нам время выяснить, без чего мы, по зрелом размышлении, сумеем обойтись. Восьми человек и двух вьючных животных вполне хватало, чтоб унести остальное, хотя и на это не стоило бы рассчитывать, окажись пони и юные ньинги не столь крепки и неутомимы.

— Сказал: надоели вы мне со своими кепками! Люди, в конце концов, подумают, что у меня и головы-то нет, а только кепка...

В теории переход до долины под той седловиной, где Фу обнаружил свой экземпляр, должен был занять четыре-пять дней. Но он-то шел туда весной, а сейчас была осень, и верхние склоны, которые нам предстояло одолеть, покрыли глубокие снега.

В Москву мы с Алексеем вернулись в скверном настроении, но довели до конца избирательную гонку, вымолив у Ивана Ивановича еще пару «единичек» и придя, кажется, четвертыми или пятыми. Но депутатский мандат достался не Гаванской, как все ожидали, нет: в последний момент ее вдруг обошел некий Владимир Лохматенко, выкормыш демократической платформы КПСС, улыбчивый бормотун, бесцветный, как насекомое, обитающее в подземелье. Причем за него дружно отдали голоса избиратели, которые очнулись и ринулись исполнять гражданский долг за полчаса до закрытия участков. Видимо, Кремль в последний момент выбрал почему-то его, а не Гаванскую. Почему? Узнаем, когда пальнет Царь-пушка и зазвонит Царь-колокол. Лужков же взял под козырек своей знаменитой кепки, так и не ставшей шапкой Мономаха.

Что ж, мы их одолели. В первый день поднялись минимум метров на пятьсот, от души радуясь, что вызванная муссонами задержка дала нам время набрать столь хорошую физическую форму. Ночь выдалась снежной, так как завершение периода муссонов не отличается той же резкостью, что и его начало, а к тому времени мы достигли высоты, на коей атмосферная влага принимает кристаллическую форму. Но самым скверным оказался не снег, а ветер. Завыв за стенами палаток, он тут же показал, что одна из них закреплена плохо. Пожалуй, если бы не груз, палатку сдуло бы и унесло. Спали мы, нужно заметить, по четверо в палатках, рассчитанных на троих, чтобы не оставлять носильщиков под открытым небом, и я в кои-то веки имела случай порадоваться накрепко заложенному носу, уберегшему мои чувства от аромата стольких немытых тел (не исключая и моего собственного) в непосредственной близости.

Я же так навсегда и остался писателем без мандата. Может, и к лучшему. Помните, Маяковский прямо написал: «К мандатам почтения нету!» «Стихи о советском паспорте», когда я был ребенком, часто передавали по радио, и мой детский слух улавливал в них совсем иной смысл: «К мандатым почтения нету!» «Мандатые», в моем тогдашнем понимании, — это мордатые, сытые, равнодушные бездельники с оловянными глазами, заслуживающие лишь презрения. Повзрослев и прочитав строчки поэта-горлана, как говорится, глазами, я понял свою ошибку, но осадочек-то остался. Не зря сказано, что устами младенца глаголет истина: «К мандатым почтения нету!»



Но все это было сущими пустяками в сравнении с преградой, лежавшей впереди, а именно – Чеджайским ледником.

12. Удивительно долгое эхо

Назван он по имени ближайшей горной вершины, меньшой соседки исполинской Гьяп-це. Ледник спускается с Че-джа длинной неровной дугой, охватывая ее подножье с восточной стороны, словно огромный язык. До праздничной поездки на юг Бульскево я неизменно представляла себе ледники в виде высоченных глыб льда, ярко-голубых в центре, окаймляющих берега замерзших северных морей. Однако ледники, конечно же, могут образовываться также среди гор в глубине материка при условии достаточной высоты, и эти ледники не имеют ничего общего с однородными массивами льда из моего воображения. Льды горных ледников текут – безусловно, медленнее воды, но все же движутся. Там, где течение льда убыстряется, образуются ледопады – то же, что водопады, только не жидкие, а твердые. Подобные области изобилуют трещинами (в которые можно упасть) и сераками (высокими ледяными зубцами, что в любую минуту могут обрушиться на голову неосторожному путнику). Даже короткий переход по леднику в лучшем случае весьма утомителен, в худшем же может закончиться травмами, а то и гибелью.

Подарив мне творческую дружбу с Говорухиным, продолжавшуюся до самой его смерти, Синемопа на этом не успокоилась. Владимир Меньшов свел меня с одесситом Александром Павловским, поставившим еще при советской власти знаменитый «Зеленый фургон». Режиссер, между прочим, поинтересовался, нет ли у меня чего-нибудь про отпускную жизнь.

— Зачем?

Достигнув кромки Чеджайского ледника, мы отослали одного из носильщиков с пони, нашим прощальным подарком жителям Лам-це Ронг, назад. Таким образом, дальше поклажу предстояло переносить частями, однако этого никак нельзя было избежать: подобной преграды не смог бы преодолеть ни один, даже самый крепконогий пони на свете.

— Для фильма из телевизионного цикла «Курортный роман».

С технической точки зрения переправа через ледник оказалась не самым сложным из того, что ожидало нас в последующие дни. По большей части она представляла собой предельно осторожное передвижение друг за другом, пока Фу или Чендлей шли впереди, пробуя лед альпенштоками – остроконечными, увенчанными небольшой каелкой посохами, незаменимыми помощниками всякого серьезного скалолаза. Преграждавшие путь трещины мы порой пересекали по снежным мостам (если наши вожаки считали их достаточно прочными), но чаще шли в обход – при условии, что замечали трещину вовремя: многие снег полностью скрывал от глаз, однако тяжести человека выдержать не мог.

Я дал ему едва законченную комедию «Левая грудь Афродиты», он прочитал за ночь, показал продюсеру и запустился, пригласив на главные роли Ларису Шахворостову, Андрея Анкудинова и Сергея Моховикова. Фильм прошел на телевидении в сериальном формате, но не канул, как обычно, в эфирную бездну. Сам цикл про курортные страсти давно забыт, а вот «Левую грудь» периодически повторяют на разных каналах, да и в театре эту мою комедию частенько ставят...

Вот и той, в которую провалилась я, мы не заметили.

А Синемопа продолжала осыпать меня цветами благосклонности. Леонид Эйдлин, с которым мы давно пытались сообразить что-нибудь на двоих (об этом подробнее в эссе «Как я был врагом перестройки»), радостно сообщил: ему заказали на РТР новогодний сериал, но нет оригинального сюжета. Я дал ему прочитать мою комедию «Халам-Бунду, или Заложники любви». Она одно время с успехом шла в антрепризе Юлия Малакянца, а роль прохиндея Юрия Юрьевича исполнял Дмитрий Харатьян. В финале на сцену перед потрясенным залом выходили настоящие, эбонитовые негры-стриптизеры. Однако проект вскоре прогорел из-за внезапных, но тяжелых и продолжительных запоев главного исполнителя, срывавшего один тур за другим, что выливалось в гигантские неустойки. «Лучше бы негры запили, — горевал Малакянц, — их-то можно всегда заменить загримированными осветителями!»

Нет, обвинять в невнимательности Чендлея я даже не думаю: неосторожность проявила я сама, уклонившись от курса влево вместо того, чтобы идти за ним след в след. Далее мне едва хватило времени подумать, что снег под ногой подается как-то легче обычного, после чего он рухнул вниз, увлекая в потаенную синюю бездну и меня.

Эйдлин прочитал пьесу одним духом, показал продюсеру и тоже запустился. Восьмисерийную комедию «Поцелуй на морозе» показали в рождественские дни 2001-го. Страна еще не оправилась от дефолта, актерам платили копейки, и Леониду удалось собрать такое созвездие знаменитостей, что можно смело заносить в книгу рекордов Гиннесса. В фильме играли Ирина Муравьева, Александр Михайлов, Дмитрий Назаров, Светлана Немоляева, отец и сын Лазаревы, Виктор Смирнов, Ксения Кутепова, Анна Большакова, Елена Коренева, Наталья Егорова, Виталий Соломин, Елена Драпеко, Владимир Долинский, Владимир Носик, Ивар Калныньш и другие. Жаль, из-за брака по звуку ленту редко повторяют по ТВ. Но если вы думаете, что на этом благосклонность Синемопы иссякла, то снова ошибаетесь: продюсеры Владилен Арсеньев и Юрий Мацук предложили мне возглавить авторскую группу первого российского мегасериала «Салон красоты».

Визг мой эхом отразился от ледяных стен и резко оборвался – это веревка, обвязанная вокруг пояса, сделала свое дело и остановила падение. Выскользнувший из пальцев альпеншток отправился дальше, разведывать глубины трещины. Его удара о дно я не услышала, хотя, должна признаться, не слишком-то и прислушивалась.

— Почему я?

— Нам нравятся ваши сюжеты.

Когда мне удалось перевести дух, я судорожно нащупала веревку, ухватилась за нее и подняла взгляд. И, к немалому своему ужасу, увидела ноги Чендлея, свисавшие с края трещины. Обрушение незаметного снежного моста застало его врасплох, а внезапный рывок при моем падении не дал ему возможности устоять на ногах. Как всякий опытный скалолаз, он попытался остановить скольжение, вонзив в снег альпеншток, однако обрести опору сумел лишь в последний миг, едва не упав в трещину следом за мной.

Оказалось, они уже обращались к нескольким «лидерам современной прозы», включая Сорокина с Пелевиным, и с удивлением обнаружили, что, кроме завязки, те ничего больше придумать не смогли. На авансе дело и заканчивалось. После дефолта, как знает читатель, у меня с деньгами было напряженно, и я согласился. Когда-нибудь опишу уморительную историю воздвижения стосерийной вавилонской башни из «мыльных» брикетов. Удалось выстроить, кажется, 67 этажей. Без лифта. Во-первых, ошиблись с режиссером, неким Харченко, болтуном и бездельником, едва владевшим профессией. Во-вторых, после падения обнаглевшего олигарха Гусинского, финансировавшего проект, деньги сразу кончились, а Владилен ушел в бега по степям и полупустыням Казахстана. Но я к тому времени уже заступил на пост главного редактора «ЛГ» и с облегчением свалил с себя эту меганошу. Поверьте, придумывать все новые и новые повороты в судьбе юной парикмахерши, вчерашней школьницы, которую играла Ольга Кабо, разменявшая четвертый десяток, становилось все трудней и трудней. Скольких ее кавалеров я отправил в тюрьму или на тот свет, скольким девушкам сломал судьбу или вверг в беспамятство — не сосчитать! Да что там говорить, до сих пор мои руки в крови от абортов, на которые я отправил безотказных подружек героини. Кстати, название для будущего эссе у меня уже есть — «Как я был мыловаром».

А еще в 1999-м мне позвонил некто Константин Одегов и сообщил, что специально прилетел из Тюмени, чтобы получить согласие на экранизацию «Неба падших». Костя оказался крепким, молодым еще человеком, в недавнем прошлом профессиональным хоккеистом. Покончив с большим спортом, он увлекся кино, пока еще как режиссер клипов и видовых фильмов, не мечтал о большем. Кроме того, он сообщил, что в его жизни была такая же Катерина, один в один, он просто влюблен в мою повесть и готов потратить на экранизацию все свои сбережения, накопленные за годы спортивной каторги. Пораженный таким энтузиазмом, я уступил ему права безвозмездно или за чисто символические деньги — уж теперь не помню.

Спас нас упомянутый мною выше подарок от скалолазов, учивших восхождению на горы Тома, Сухайла и меня. Прежде чем мы покинули Ширландию, бесценная миссис Уинстоу вручила нам великолепную новинку собственного изобретения, с тех самых пор сделавшуюся неотъемлемой принадлежностью всех, кому предстоит ходить по льду, – привязываемые к подошвам башмаков рамки с направленными вниз шипами, цепляющимися за лед куда надежнее гвоздей-оковок с трехгранными шляпками и притом не передающими ступне так много холода. Приспособления эти назывались «кошками», а пары, подаренные нам миссис Уинстоу, были изготовлены из синтетической драконьей кости.

Получив добро, Костя, к моему удивлению, проявил не провинциальный размах, пригласив в проект знаменитых в ту пору Александра Домагарова, Вячеслава Гришечкина, Любовь Полищук, Игоря Воробьева. Не имея денег на большие гонорары, он увлекал актеров, давая прочесть им повесть, — и получал согласие. В роли роковой Катерины снялась выпускница курса Алексея Баталова и, поговаривали, его последняя, безответная любовь — юная Юлия Рытикова, обладавшая необычной, «экзотной красой», как сказал бы Игорь Северянин. Ну а главным героем — Павликом Шармановым — стал сам Костя Одегов, чего, по-моему, делать ему не следовало, но очень хотелось. Дорогостоящие авиационные съемки и прыжки с парашютом он из экономии заменил автомобильными гонками, даже смертельная катастрофа в конце тоже не стоила ничего: «мерседес» взорвался за пригорком, и были видны только клубы черного дыма.

Позади, в одной связке со мной, шел Сухайл. Провалившись в бездну и едва не утащив за собою Чендлея, я могла бы увлечь вниз и мужа, если бы не его кошки. Благодаря их шипам, он сумел удержаться на ногах и вонзить острие альпенштока в снег, закрепившись на месте еще надежнее. Если бы Чендлей не удержался на краю и повис на веревке вместе со мной всею тяжестью, этого могло не хватить, однако лейтенант вовремя остановился, и Сухайл удержал нас.

Затраты на съемку фильма составили около 50 тысяч долларов, но картина брала за душу и в прокате прошла лучше, чем голливудский «Гладиатор» со 150-миллионным бюджетом. Я хорошо помню полный зал огромного кинотеатра «Зарядье», ныне снесенного ради «висячих садов и мостов». Премьерные показы в Доме кино и ЦДЛ прошли на аншлагах, люди стояли в проходах, не хватило мест даже тюменским спонсорам. Вскоре мы повезли ленту в Гатчину, на фестиваль «Литература и кино», который возглавлял тогда Сергей Есин. Компетентное жюри прежде всего обратило внимание на несовершенства дебютной ленты, но зрители, голосуя на выходе сердцем, единодушно отдали предпочтение «Игре на вылет» — и угадали. Константин Одегов стал профессиональным режиссером, сняв впоследствии немало отличных фильмов, включая «Парижскую любовь Кости Гуманкова».

Конечно, обо всем этом я узнала только после того, как вновь оказалась наверху, в безопасности. До этого мне оставалось лишь беспомощно болтаться на веревке, поскольку до стенок трещины было не дотянуться, а качнуться к ближайшей из них я не осмеливалась. Однако вскоре Чендлей поднялся на ноги, а к Сухайлу присоединился Том. Вдвоем они взялись страховать Фу, после чего наш йеланский товарищ, приблизившись к краю, спустил мне веревки и с помощью носильщиков поднял меня наверх.

Вскоре в драматическом театре на Васильевском острове в Санкт-Петербурге режиссер Владимир Словохотов поставил инсценировку «Неба падших» с Олегом Черновым и Еленой Мартыненко в главных ролях. Когда после десятилетней жизни на сцене ради обновления репертуара спектакль сняли, зрители настойчиво потребовали его вернуть, и он был восстановлен. В 2015 году питерцы привозили «Небо падших» на мой авторский фестиваль «Смотрины», проходивший на сцене театра «Модерн», и москвичи хорошо принимали эту работу. Владимир Словохотов, кстати, как-то за рюмкой рассказал мне такую историю. однажды ему позвонили из «Золотой маски» и сообщили, что очень хотят номинировать какой-нибудь спектакль его театра, поставленный по современной пьесе.

Выбравшись из трещины, я не сразу обрела способность сказать хоть слово. Сухайл стиснул меня в пылких объятиях. Я, как могла, ответила ему тем же, не обращая внимания на боль в ушибленном боку. Помнится, в голову еще пришла довольно глупая мысль о том, сколь далеко я продвинулась со времен первого выштранского опыта спуска на веревке, однако в тот раз ребра вроде бы так не болели. В то время я отнесла это на счет разницы в возрасте, и лишь впоследствии поняла, что минимум одно из помянутых ребер, по всей видимости, треснуло – о чем, естественно, следовало предупредить остальных… но нет, похоже, от девичьей глупости мне не избавиться до самой смерти.

— Возьмите «Небо падших». Идет на аншлагах.

Пожалуй, Сухайл так и не выпустил бы меня из объятий, не окликни нас Чендлей, оставшийся по ту сторону трещины. Вспомнив о нем, я одернула одежды, кое-как улыбнулась остальным и сказала:

— Чудесно! А кто автор?

– Я там, внизу, огляделась в поисках других образчиков замороженных драконов… но, увы, ни одного не нашла.

— Юрий Поляков. Вы должны его знать.

Фу вытаращил глаза, очевидно, усомнившись, верно ли перевел мои слова. Том выругался и расхохотался. Чендлей же снова окликнул нас, интересуясь, как мы намерены выйти из положения.

— Зна-а-ем. Это исключено.

Оставаясь в связке, трещины мы обогнуть не могли, а отвязываться после пережитого страха никому не хотелось. По счастью, совсем рядом края трещины сходились значительно ближе, и мы сумели организовать переправу, ну а поклажу затем перенесли в обход.

— Вы хоть спектакль посмотрите!

Примерно таковы были инциденты, замедлявшие путь. Не стану перечислять их все, поскольку отчет о нашем походе был напечатан многие годы назад в циркулярах Горного Клуба. Любой энтузиаст скалолазания, интересующийся подробностями, может найти сей отчет и вдоволь подивиться примитивному состоянию данного вида спорта в те времена и невероятной слепой удаче, позволившей нам остаться в живых. Для меня же следующий важный момент настал после того, как мы пересекли ледник, отпустили оставшихся носильщиков и вошли в ту небольшую долину, где Фу отыскал свой экземпляр.

— Обойдемся. Поставьте Улицкую — тогда дадим «Золотую маску»! — был ответ.

Любопытная вещь: люди, ныне истерически проклинающие коммунистов за вмешательство в художественный процесс и насилие над творческими личностями, сами, получив власть и полномочия в искусстве, установили ныне такую безапелляционную диктатуру либеральных ценностей и авангардных канонов, что советских чиновников от культуры (а я-то с ними успел хлебнуть лиха) порой вспоминаешь с мечтательной нежностью...

* * *

И опять зазвонил телефон. То был не слон, а друг моей комсомольской юности Александр Димаков, которого я слыхом не слыхивал лет двадцать. Оказалось, он теперь работает заместителем по общественным связям в крупной структуре, занимающейся благоустройством московских дворов, каковых в столице не счесть — а следовательно, и прибыль идет немалая. Так вот, владелец этого процветающего предприятия Артем Щеголев решил к 20-летию фирмы сделать подарок себе и своему коллективу.

— Саша, а я-то тут при чем? Капустников не пишу. Обратись к Инину.

Тут я должна сделать паузу, дабы подробно описать окрестности, поскольку далеко не все читатели знакомы хотя бы с топографией гор в целом, не говоря уж о данной конкретной местности, а между тем подробности жизненно важны для дальнейшего развития сюжета.

— А теперь, Юра, самое интересное. Спроси меня: какой подарок?..

— Какой?

Гьяп-це – высочайшая вершина горной цепи, протянувшейся вдоль западных границ обитаемых земель Цер-нга, и горы более неприступной отыскать весьма затруднительно. Есть в мире горы повыше – в этом отношении Гьяп-це не претендует ни на какие титулы, но лишь немногие из них столь же зловещи на вид. Ее южный склон, на тот момент обращенный к нам, спускается книзу каскадом почти отвесных скальных обрывов такого темного цвета, что гора кажется почти черной, если только солнечный свет не падает прямо на нее. Льды и снега держатся лишь на крохотных каменных уступах, и их резкие, косые штрихи тогда помимо воли сложились в моем воображении в нечто наподобие лица: казалось, гора хмурится, злится, взирая прямо на нас. Силуэт ее имеет странную, необычную форму, очень похожую на башню, и башни более неприступной я не видала за всю свою жизнь. В последние годы ее пытались покорить трижды, но все три экспедиции потерпели неудачу, причем одна погибла едва ли не до последнего человека.

— Он решил экранизировать свою любимую повесть. Спроси меня: какую?

— И какую же?

К счастью, нам подниматься на вершину было ни к чему. Нас интересовала долина у ее подножья, цирк между двух кряжей или хребтов, спускающихся книзу с Че-джа и Гьяп-це. Последний, по коему недавние экспедиции и пытались взойти на Гьяп-це, впоследствии был назван хребтом Дюмона – в честь начальника первой из них. Второй я, в честь нашего спутника и товарища, без какового никто из нас не попал бы в эти края, попыталась окрестить хребтом Фу. Под этим названием он ныне известен в Йелане, однако в Ширландии все мои попытки потерпели крах, и наши скалолазы предпочитают называть его хребтом Трент.

— «Небо падших».

— Ого!

Фу и его соотечественники пришли сюда в поисках прохода через горы. Взглянув вверх, на седловину между двумя вершинами, я повернулась к Фу.

— О-го-го! Завтра ждем тебя для переговоров.

– Вы… думали… отыскать проход… здесь?!

На следующий день я сидел в богатом офисе на Пятницкой улице, Щеголев задерживался на заседании правительства Москвы, где, видимо, обсуждалась новая конструкция антитравматических качелей для детей или что-то в подобном роде. Мы с Димаковым под хороший коньячок с лимоном вспоминали нашу бурную комсомольскую молодость, перебирали друзей: как говорится, иных уж нет, а те долечиваются. Когда наконец прибыл шеф, я был в том веселом состоянии, когда жизнь кажется беспроигрышной лотереей, где билетики из барабана вместо попугая достает обнаженная женщина твоей мечты. Хозяин юбилейной фирмы оказался молодым еще человеком, лет сорока, обходительным, но явно озабоченным нелегким бизнесом. Вообразите, сколько столоначальников надо умаслить, чтобы получить подряд и право облагораживать наши дворы, которые замусоривались веками. После искренних похвал в адрес «Неба падших» и тоста за мой талант Артем, лишь пригубив коньяк, спросил напрямки:

— Сколько вы хотите за уступку прав?

Причиною моей одышки послужили усталость и разреженный воздух, но лишь отчасти. Седловина в том месте, где смыкаются склоны Че-джа и Гьяп-це, находится много ниже их вершин, однако куда выше долины внизу. Подобно южному склону Гьяп-це, спуск с седловины в долину почти отвесен – скорее это обрыв, нежели склон. Прямого пути из долины наверх не имелось. Хребет Дюмона также не примыкал к седловине вплотную; чтобы взобраться на нее с нашей стороны, следовало пересечь склон Гьяп-це поперек. Самый разумный (сие прилагательное так и хочется заключить в кавычки) маршрут пролегал по гребню хребта, ответвлявшегося от Че-джа, поперек ее склона, и далее – снова наверх, к седловине. Пожалуй, это было вполне по силам любому более-менее умелому скалолазу, но вовсе не всем и каждому.

Размякнув от алкоголя и похвал, я, честное слово, был готов отдать права чуть ли не даром, как в свое время Косте Одегову, в благодарность за любовь к моей прозе. Если думаете, будто русские писатели, даже очень известные, избалованы комплиментами, вы ошибаетесь. У русских вообще не принято хвалить друг друга при жизни, да и после смерти-то не особенно. Я всегда, честное слово, с восхищением и завистью смотрю на пишущих евреев: они сначала осваивают искусство восторгаться друг другом, а потом уже, если получится, овладевают литературными навыками. В общем, будь я трезв или полупьян, то, наверное, так бы и сказал: «Берите, Артем, даром, у меня еще есть!» Но я был пьян совершенно, и мне вдруг захотелось из озорства узнать, проверить, насколько меценат любит мою прозу не в словесном, а денежном эквиваленте. Я вспомнил жмотский гонорар, полученный двумя годами раньше за экранизацию «Апофегея», умножил его на десять, потом еще увеличил в два раза и с трудом сартикулировал сумму, за которую в то время можно было купить достойную двухкомнатную квартиру, не в центре Москвы, конечно. Димаков глянул на меня с уважительным недоумением. Но, как любил выражаться Дюма-отец, ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Артема.

– Им не рассчитывали пользоваться постоянно, – с сухой усмешкой ответил Фу. – Мы просто искали хоть какой-то проход, и этот перевал – самый легкодоступный на двести километров в любую сторону; хотите верьте, хотите нет.

— Что ж, я так примерно и рассчитывал. Это укладывается в бюджет. Согласен, но при двух условиях...

В отличие от его прежней экспедиции, нас проход через горы не интересовал: наше внимание – по крайней мере, поначалу – было приковано к долине внизу. На наше счастье, ее не так сильно завалило снегом, как мы опасались. Окрестные горы частично загораживают эту долину от превалирующих муссонных ветров, тогда как с юга она в полной мере открыта солнцу. Слишком уставшие даже для первоначальной рекогносцировки, мы разбили палатки на дне долины, у быстрого ручейка талой воды, стекавшей со склонов гор, и устроились отдыхать.

— Каких же? — я тонко улыбнулся, готовый услышать, что деньги мне будут выплачиваться в течение ближайших пятидесяти лет акциями ООО «Московский дворик». О-о-о, знаем мы вас, предпринимателей!

По причине сильных ветров «краткая передышка» растянулась на два дня дольше запланированного. Фортуна уберегла нас от новых снегопадов, которые вполне могли бы осложнить и без того сложную задачу еще сильнее, однако ни Чендлей, ни Фу даже не думали позволять кому-либо из нас отправиться в путь на седловину. Там, где мы разбили бивак, ветры не отличались особой силой, однако наверху дела обстояли куда хуже, и они опасались схода лавин. Именно снежная лавина, полагал Фу, и вынесла в долину его находку, так как здесь, внизу, мышечные ткани ни за что не могли бы храниться замороженными круглый год. И вправду: на дне долины порой становилось жарковато даже мне – весьма несуразное ощущение, когда находишься высоко в горах, со всех сторон окруженная снегом.

— В главных ролях должны сниматься Екатерина Вилкова и Кирилл Плетнев, — отчеканил Щеголев. — Если вы не против...

— Не против! — согласился я, тогда еще смутно представляя себе этих двух отличных актеров.

Впрочем, задержка не мешала Сухайлу обозревать окрестности на предмет планирования поисков. Взглянув на груды снега, принесенного недавними лавинами, он задумчиво покачал головой.

— Договор подпишем завтра. Деньги вам переведут двумя траншами. Первый, двадцать пять процентов, сразу после подписания договора, второй, семьдесят пять, после сдачи сценария. У вас есть режиссер?

– Если там, под снегом, что-нибудь есть, даже не знаю, как его отыскать. Среди развалин поселения хотя бы можно понять, где копать, – судя по расположению зданий, улиц и тому подобного. Но здесь… Окажешься в полуметре от того, что ищешь, и не заметишь. А перекопать все это… тут целого года не хватит.

— Есть!

– Тем более когда горы роняют на голову еще и еще, – проворчал Том.

— Кто?

– Нет, – поспешил заверить нас Фу, – останки лежали не там, где снег настолько глубок. По-моему, вон там, правее… хотя с уверенностью сказать трудно, – смущенно прибавил он.

— Станислав Митин. Он прекрасно экранизировал мой «Апофегей» с Машей Мироновой, Даниилом Страховым и Виктором Сухоруковым...

– С тех пор, как вы побывали здесь, прошло немало времени, – сказала я. – Любому на вашем месте трудно было бы вспомнить.

— Я видел по телевизору. Достойная работа. Выпьем за сотрудничество!



Утром я проснулся с головной болью и тяжким чувством совершенной бестактности, словно вечор в застолье я не только уронил в декольте чопорной соседке королевскую креветку, но еще и пытался достать ее руками.

Седловина

«Ну конечно же лукавый бизнесмен просто посмеялся над моей пьяной гигантоманией!»



Тут как раз позвонил Димаков:

— Юр, Артем передумал.

В части долины, указанной Фу, снег был вовсе не так глубок, и Сухайл решил, что попытка систематического поиска может принести результат. Он приготовил множество тонких бечевок, дождался, когда ветер утихнет до пределов разумного, добрался до места будущих раскопок и, растянув бечевки по снегу при помощи колышков, разбил участок на квадраты.

— Кто бы сомневался...

– Будем копать по порядку, – пояснил он. – Один квадрат – один человек. Глубина снега всего около полуметра. Найдя что-либо необычное – кости, клыки, когти, мышечные ткани, все что угодно, – копать прекращайте и зовите меня взглянуть.

— Первый транш — пятьдесят процентов. Завтра подписываем договор. Надо успеть к юбилею фирмы.

Труд оказался тяжел. Спину ломило, пальцы немели. Сколь бы теплым ни был воздух, копать-то нам приходилось снег, на глубину полуметра, вплоть до редкой травы – единственной растительной жизни в долине. Мало этого: отброшенный снег следовало просеять, дабы удостовериться, что в нем нет каких-либо мелких останков, указывающих на близость чего-нибудь покрупнее.

К сожалению, Митин так и не поставил «Небо падших», хотя мы с ним и успели написать лихой сценарий. Однако Стас, узнав о размере моего гонорара, возгорелся и потребовал себе такой же, не меньше. Это вдруг задело работодателя: богатые люди бросают деньги на ветер с какой-то загадочной избирательностью. В итоге фильм снял Валентин Донсков. Лента вышла весьма достойная, ее не только показали сотрудникам в день рождения фирмы, но и периодически крутят на ТВ. У Артема оказалось режиссерское чутье на актеров: Вилкова и Плетнев в самом деле классно сыграли свои роли, очень точно поняв и воспроизведя на экране моих литературных героев. Им удалось воплотить драму самоуничтожения талантливых, энергичных молодых людей в годы возвратной лихорадки капитализма: кто-то стал «Гаврошем первичного накопления», кто-то — «Манон коммерческой любви». Тема эта сложная и противоречивая, я посвятил ей несколько повестей и романов: «Небо падших», «Замыслил я побег...», «Возвращение блудного мужа», «Подземный художник», «Грибной царь», отчасти — «Гипсовый трубач» и «Любовь в эпоху перемен». Много, скажете? Нет, мало... Преображение «гомо советикуса» в «гомо постсоветикуса», по-моему, ключевая тема русской литературы конца ХХ и начала ХХI века. Тот писатель, который раскроет ее глубже и обширнее других, шагнет со своими книгами в ХХII век. Не верите? Ладно, подождем. Осталось всего каких-то 80 лет...

Работать подолгу удавалось не каждый день. Горы, окружавшие долину, заслоняли солнечный свет с потрясающей быстротой даже в ясную погоду, а между тем небо частенько бывало беспросветно пасмурным. Порой тучи, окутывавшие Гьяп-це почти ежедневно, спускались так низко, что полностью укрывали от глаз и седловину. К тому же копали мы одновременно лишь вчетвером: пятый отдыхал и следил за Гьяп-це – на случай внезапной лавины.



Внимательно осмотрев участок, Чендлей усомнился в предположении Фу.

март–май 2019

– По-моему, вряд ли эту штуку принесло лавиной, – сказал он.



Мы прекратили копать и повернулись к нему, разминая костяшками пальцев ноющие спины.

Переделкино

Взмахом руки лейтенант указал на место раскопок.

– Либо вы не там ищете, а на самом деле раскапывать следует вон те большие кучи, либо ее вынесло не туда, куда сходит большая часть лавин. Не стану исключать возможности, что некоторые лавины ведут себя нетипично, быть может, та как раз к подобным исключениям и относилась – но вероятность очень уж мала.

– Как же тогда наш экземпляр попал в долину? – спросил Том.

– Могло сдуть, например. Так вышло с одним малым на Фейлоне. Не слышали этой истории? Он погиб лет десять, а то и пятнадцать назад, пытаясь доказать, что эту вершину можно покорить еще одним способом. Тело лежало у всех на виду, но никто не хотел рисковать жизнью только ради того, чтобы его достать. Но вот однажды оно исчезло, и вскоре на него наткнулась группа пеших туристок – каких-то дам на активном отдыхе. После разобрались, что труп снесло штормовым ветром.

Излагая свою историю, Чендлей ни разу не извинился передо мною за то, что завел речь о столь мрачных материях в присутствии дамы, и я была этому втайне рада.

– А как вы полагаете, где мог находиться наш экземпляр, если его сдуло сюда ветром?

Возможно, лейтенант и не стал извиняться за неделикатность, однако сохранил достаточно учтивости, чтобы не закатить глаза. Указующий жест в сторону гор и без того демонстрировал меру глупости моего вопроса со всею возможной наглядностью: в тот день Че-джа и Гьяп-це были окутаны туманом настолько, что сквозь густую серую пелену мы едва могли различить седловину.

И все же никто из нас не забывал, что говорил Фу: там, наверху, вполне мог оказаться еще один экземпляр. Если удастся определить, откуда принесло первый…

Сомнений быть не могло: каждый из нас всей душой надеялся на перемену погоды, которая позволила бы наконец подняться на седловину. Раскопки внизу мы вели не столько оттого, что ожидали найти здесь нечто полезное, сколько потому, что пока не могли рискнуть подняться повыше. Обычно я отнюдь не религиозна, однако в те дни горячо молилась об очищении небес и стихании ветров.

Пока что нам удалось отыскать всего лишь несколько ошметков мышечных тканей, истлевших настолько, что трудно было судить, какому животному они могли бы принадлежать. В тот вечер, когда раскопки завершились, мы с Томом и Сухайлом, сидя у костра, обсуждали сложившееся положение.

– По-моему, там, на высоте седловины, драконам не выжить, – сказала я, поджав колени к груди и крепко обхватив их руками. Даже у самого огня, закутанная во всю имеющуюся теплую одежду, мерзла я нестерпимо: дневное тепло исчезало без следа сразу же после захода солнца. – Конечно, лабильность развития может творить чудеса… но не сотворит же животных, способных прокормиться лишь камнем да льдом!

Том согласно кивнул.