Линда и Брюс согласились на свадьбу в церкви. Родители быстро уладили все договоренности в Конгрегационной церкви Сиэтла. 7 августа 1964 года священник провел спешную службу. Цветов не было. Линда была одета в коричневое платье без рукавов с цветочным узором, на Брюсе был его любимый костюм, пошитый в Гонконге. Шафером Брюса стал Таки Кимура. Со стороны Линды появились только ее мама и бабушка. Консервативный дядя-христианин уехал обратно в Эверетт и отказался присутствовать, как и остальная часть ее семьи[52]. Когда служба закончилась, Вивиан жаловалась: «Брюс мог бы принести цветы».

Как и ожидала Линда, пыль в конце концов уселась, и все остались живы. Брюс смог очаровать мать Линды, и она очень любила его. Он шутил: «Вы знаете, мама, у вас самые красивые ноги, которые я когда-либо видел у женщин вашего возраста!» Линда произвела впечатление на братьев, сестер и друзей Брюса своей непреклонностью и спокойной силой. «Холостяк Брюс постоянно связывался с красивыми шумными девушками, но женился на тихой, чувствительной девушке, которая умела слушать и позволяла ему идти своим путем, — сказал Питер. — Он знал, что такое настоящая красота, и знал, что она позаботится о семье. Хотя Линда — американка, она очень похожа на многих китаянок». Брюс соглашался с братом, в 1966 году сказав репортеру: «Линда больше похожа на женщину Востока, чем некоторые китаянки, которых я знаю. Она тихая, спокойная и не любит болтать дни напролет».

Брюс избежал конфликта с собственными родителями, не сообщив им до свадьбы, что женится не на китаянке. Его мать и отец были не рады этому выбору. Месяцы он убеждал их, что все в порядке, прежде чем они согласились принять ее в Гонконге. «Если она — твой выбор, — наконец согласилась мать, — тогда она и наш выбор».

Сам не желая того, Брюс следовал по стопам отца и женился на женщине, очень похожей на свою мать. И Линда Эмери, и Грейс Хой были вэньжоу — спокойные, ласковые и нежные. Обе влюбились в актеров после того, как увидели одно выступление. Обе женщины энергично преследовали цель своего обожания. И обе бросили вызов своим семьям, чтобы выйти замуж за бедных китайцев с большими мечтами.

Главным отличием была неожиданная беременность. Тот факт, что Брюс согласился жениться на Линде, несмотря на свои сомнения, сделал ее еще более преданной. «Я определенно была не из того типа красоток, с которыми Брюс встречался до нашей свадьбы, — говорит Линда. — Но я могла дать ему спокойствие, понимание и настоящую любовь». Она научилась быть идеальным партнером для блестящего, неустойчивого и экстравертного человека, и он полюбил ее за это. «Мы две половинки, которые образуют единое целое», — говорил Брюс друзьям.

Женитьба на Линде оказалась лучшим решением Брюса в его жизни. «Никто никогда не отдавал должного Линде, а ведь она заслуживала этого. Эта женщина была тем самым столпом силы, — говорит Таки Кимура, выражая широко распространенное мнение. — Не думаю, что Брюс достиг бы таких вершин без ее поддержки».

Высоты придут позже. А пока молодожены были двумя бросившими колледж юнцами, которые ждали появления на свет ребенка и у которых не было ни копейки за душой. Они переехали к семье Джимми, чтобы сэкономить деньги. В свою очередь, Линда была няней для детей Джимми и сиделкой для его жены Кэтрин, у которой недавно диагностировали последнюю стадию рака.

Этот снимок Вон Джек Мана появился на первой полосе «Чайниз Пасифик Уикли» в статье о поединке с Брюсом Ли (Собственность Роберта Луи)



Брюс с Джеймсом Йиммом Ли, который разработал макивары[53]для ног и рук. Ноябрь 1967 года (Фото Дэвида Тедмэна)



Глава восьмая

Противостояние в Окленде

1964 год стал самым успешным для японских боевых искусств. Дзюдо было включено в программу летних Олимпийских игр в Токио. Карате было одной из популярнейших причуд в Америке — им занимались даже Элвис Пресли и Шон Коннери. На каждой ярмарке Западного побережья наряду с танцами и конкурсами красоты непременно выступали японские мастера. Даже королевские семьи занималась карате. В Европе короли Испании и Греции хвастались получением черных поясов.

Удачно оседлал волну популярности карате некий Эд Паркер — тридцатитрехлетний мормон, рожденный на Гавайях, инструктор кэмпо-карате в нескольких школах Юты и Южной Калифорнии. Паркер быстро понял: лучший способ пропагандировать боевые искусства, свои школы — додзё — и самого себя состоял в том, чтобы обслуживать сообщество кино. В 1956 году Паркер открыл франшизы в Пасадене и Беверли-Хиллз, через которые прошло такое множество знаменитостей — Роберт Вагнер, Роберт Конрад, Натали Вуд, Джордж Хэмилтон, Уоррен Битти и Элвис Пресли, — что журнал «Тайм» назвал его «верховным жрецом и проповедником голливудской секты». Паркер умело использовал свое положение, чтобы сделать небольшую карьеру в качестве каскадера и актера в фильмах «Шоу Люси» с Люсиль Болл (1963), «Месть Розовой пантеры» Блейка Эдвардса (1978) и «Убить золотого гуся» (1978).

Летом 1964 года Паркер решил объединить эти два мира благодаря Международному чемпионату по карате в Лонг-Бич[54]. Цель заключалась в том, что лучшие мастера страны выступали и сражались перед аудиторией энтузиастов и обитателей Голливуда. Паркер провел предшествующие событию месяцы, рассылая приглашения авторитетным именам и разыскивая новые таланты. Его друг Джеймс Ли попросил Паркера приехать в Окленд, чтобы посмотреть на Брюса Ли. «Джимми знал: как только я увижу экстраординарный талант Брюса, я использую все свое влияние, чтобы помочь Брюсу получить признание», — говорит Паркер. Навыки Брюса («его удары заставляли воздух дрожать») и противоречивые взгляды заработали ему билет в Лонг-Бич. «Брюс был очень антиклассическим, — говорит Паркер. — Поэтому я сказал: если он придет на турнир и продемонстрирует свои навыки, люди получат более широкую картину мира боевых искусств». После нескольких лет в провинциальном театре Брюс получил право выступить на Бродвее.

Когда Брюс приземлился в Лонг-Бич, Паркер назначил Дэна Иносанто, своего главного инструктора, соглядатаем для Брюса. «Мистер Паркер дал мне 75 долларов и сказал: „Убедись, что он правильно питается, и покажи ему все в округе“», — вспоминает Иносанто. Сразу после знакомства с Иносанто Брюс затянул свою обычную песню: «Ударь меня так сильно, как только можешь». Дэн вложил всю силу в свой кулак. «Я был просто ошеломлен! — говорит Иносанто. — Он контролировал меня, как ребенка. Той ночью я не мог уснуть. Казалось, что все, что я делал в прошлом, было устаревшим».

В ночь перед турниром многие приглашенные исполнители и бойцы собрались в свободном танцевальном зале отеля для импровизированного обмена техникой. Брюс щеголял в черной кожаной куртке и джинсах. Никто понятия не имел, кто это такой, но Цутому Ошима — первый японец, преподававший карате в Америке, — взглянул на то, как Брюс двигался, когда шел, и сказал своему ученику: «Это единственный человек в этом зале, который действительно что-то умеет».

Международный чемпионат по карате, который состоялся 2 августа в Муниципальном зале на восемь тысяч мест, прошел с грандиозным успехом. Тысячи людей приходили, чтобы увидеть показательные выступления и поединки мастеров всех возможных стилей и техник. Брюс, все еще относительно неизвестный, был одним из второстепенных участников, которых поставили в самую «ленивую» часть дня. Когда он вышел в черной форме кунг-фу с белыми манжетами на помост, кондиционер уже был выключен, а публика начинала томиться в удушливой жаре после просмотра нескольких часов соревнований.

Паркер представил Брюса как практика не очень известного китайского искусства кунг-фу. Для помощи к Брюсу присоединился Таки Кимура. Выступление Брюса представляло собой усовершенствованную версию того же, что он демонстрировал на вечеринке Уолли Джея. Он отправил добровольца из зала в полет дюймовым ударом. Он отжимался на двух пальцах. Он показывал техники вин-чунь для самообороны и молниеносно быстрое упражнение «липкие руки» с Таки Кимурой.

Все эти приемы нравились публике, но центральным элементом его выступления была лекция, в которой он критиковал классические системы и выступал за более современный подход. «Он безупречно демонстрировал техники и движения из других стилей, — вспоминает Барни Сколлэн, восемнадцатилетний боец, которого дисквалифицировали из утреннего турнира за удар соперника в пах, — а затем один за другим он разбирал их и объяснял, почему они неэффективны. То, что он говорил, имело большой смысл. Он даже стойку всадника[55] разнес в пух и прах».

Перед аудиторией, заполненной приверженцами традиционного карате, которые потратили тысячи часов на тренировку стойки всадника, Брюс бесстрашно выступал за свободу:

— Учителя никогда не должны навязывать ученикам свои любимые шаблоны. Они должны выяснить, какие техники работают для учеников, а какие нет. Человек важнее приверженности стилю.

Как Брюс и думал, его выступление разделило публику на два лагеря. «Многие остались в восторге от него, — вспоминает Дэн Иносанто, — но были и те, кого он очень расстроил».

Кларенс Ли, инструктор карате из Сан-Франциско, говорит: «Ребята буквально становились в очередь, чтобы сразиться с Брюсом Ли после его выступления в Лонг-Бич».

Как и на гонконгских площадках его юности, наглый образ Брюса разделил мир на тех, кто был за и против него. «В тот вечер Брюс нажил большое количество врагов, — вспоминает Сколлэн, — а также ряд последователей».


Цутому Ошима — первый японец, преподававший карате в Америке, — взглянул на то, как Брюс двигался, когда шел, и сказал своему ученику: «Это единственный человек в этом зале, который действительно что-то умеет».


Эд Паркер, снимавший выступление Брюса на 16-миллиметровую кинокамеру, не волновался из-за возникших споров и противостояний. Можно даже сказать, это его забавляло. В тот вечер он пригласил Брюса присоединиться к нему на ужине для особо важных гостей в китайском ресторане. На встрече также присутствовали Джун Ри, «отец американского тхэквондо», и Майк Стоун, который победил Чака Норриса в финале турнира по карате. Как только Брюс появился в ресторане, он закатал рукава и попросил всех потрогать его предплечья, которые были словно железные трубы. «Поначалу я думал, что этот парень очень высокомерный — все-таки его речь оскорбила многих фанатов карате, — вспоминает Майк Стоун. — Но в конце концов он мне очень понравился».

Турнир в Лонг-Бич стал для Брюса первым выходом в свет, появлением в обществе. Майк Стоун станет первым знаменитым учеником Брюса, Джун Ри — союзником и сторонником, а Эд Паркер — образцом для подражания. Его выступление в тот день стало началом карьеры в Голливуде.



Когда летом 1963 года Брюс приехал в Гонконг, он не смог добиться роли в фильме, но его попытки привели к тому, что он вновь появился на радаре индустрии. Студия «Шоу Бразерс» наняла Брюса для сопровождения Дианы Чанг Чунг Вэнь, которая рекламировала в Калифорнии свой новый фильм, «Любвеобильная Лотос Пань». Работа Брюса заключалась в том, чтобы каждый вечер танцевать на сцене ча-ча-ча с Дианой, чья пышная фигура и вызывающая манера вести себя заработали ей прозвище «китайская Мэрилин Монро», и служить ее неприметным телохранителем во время турне. Для Брюса концерт стал возможностью рекламировать свои школы кунг-фу в Америке. Он принял роль помощника Дианы лишь при условии, что ему разрешат демонстрацию боевых искусств на каждом мероприятии.

После нескольких выступлений в Лос-Анджелесе пара в конце августа вернулась в Сан-Франциско. По возвращении домой на Брюса навалилось много забот. Джеймс Ли был в больнице со своей умирающей женой; беременная Линда ухаживала за убитыми горем детьми Джеймса и Кэтрин; филиал школы в Окленде боролся за выживание. Помимо всего этого, Брюс должен был появиться в театре «Сунь Сын» — на той же сцене, что и его отец двадцать лет назад. Это было наилучшей возможностью привлечь больше студентов для новой школы, но он знал, что столкнется с враждебной аудиторией. Слухи о том, что юный китаец критикует классические боевые искусства на вечеринке Уолли Джея и чемпионате в Лонг-Бич, распространились по китайскому кварталу Сан-Франциско. Ряд учеников и старых мастеров кунг-фу приобрели билеты, чтобы посмотреть, осмелится ли этот высокомерный практик вин-чунь оскорблять их в лицо.

Чтобы разрядить напряженную атмосферу, Брюс начал с шутки о вертикальном расположении текста по-китайски и английских горизонтальных предложениях.

— Уважаемые гости, вы можете приобрести мою книгу в фойе. Это напомнило мне, что западные люди, в отличие от китайцев, не ценят прочитанное. Когда люди на Востоке читают, ты понимаешь, что им это нравится, — объяснял Брюс, двигая головой вверх и вниз, словно говоря да. — А вот когда западные люди читают, они делают так, — говорил он, качая головой из стороны в сторону, словно говоря нет, — потому что на самом деле не могут насладиться книгой.

Толпа рассмеялась и, казалось, успокоилась, ожидая, что Брюс пойдет на примирение. Они ошибались.

Брюс вызвал своего нового партнера по сцене, Дэна Иносанто, который прибыл с Брюсом из Лос-Анджелеса. Используя Иносанто как мишень, Брюс демонстрировал практичность и эффективность вин-чунь, подчеркивая то, что его система лишена многих ненужных движений, найденных в других традиционных стилях кунг-фу. Чтобы подчеркнуть это утверждение, он копировал некоторые из широких ударов ногой из стиля Северного Шаолиня.

— Зачем бить ногой высоко и оставлять себя открытым? — спрашивал он, делая паузу, чтобы Иносанто контратаковал его. — Вместо этого вы можете бить ногой низко, а рукой высоко.

Игнорируя беспокойство публики, Брюс продолжил критическую речь.

— 80 процентов того, чему учат в Китае, — это вздор. Здесь, в Америке, эта цифра доходит до 90 процентов.

В зале послышался сердитый шепот.

— У этих старых тигров нет зубов, — добавил Брюс, явно обращаясь к традиционным мастерам Сан-Франциско.

Это оскорбление показалось публике перебором.

В сторону сцены полетела зажженная сигарета. За ней полетели еще и еще. Это был китайский эквивалент бросания гнилых фруктов. «Брюс говорил вещи, оскорбительные для китайских боевых искусств, — объясняет Иносанто. — Им не нравилось такое отношение, исходящее от молодого шифу».

Из задних рядов встал мужчина и закричал:

— Это не кунг-фу!

— Сэр, не хотите ли присоединиться ко мне на сцене, чтобы я мог продемонстрировать вам его? — улыбаясь, спросил Брюс.

Мужчина махнул рукой в знак отказа, а затем направился к выходу, выкрикивая на ходу:

— Ты не знаешь кунг-фу!

— Может, кто-то хочет вызваться добровольцем? — спросил Брюс, желая вернуть внимание зрителей.

С одного из мест возле сцены поднялась рука. Это был Кеннет Вон, юный ученик одного из «старых тигров» Сан-Франциско. Брюс жестом показал Кеннету присоединиться к нему на сцене.

«Когда Брюс вызвал Кеннета, все мы начали подбадривать, кричать и подстрекать его», — вспоминает Адэлина Фон, которая присутствовала на демонстрации с большой группой одноклассников Кеннета.

Как и Брюса, Кеннета считали наглым вундеркиндом, столь же дерзким, сколь и талантливым. Вместо того чтобы использовать лестницу, Кеннет просто запрыгнул на сцену, вызвав рев своих друзей и смех остальной публики.

Поблагодарив подростка за участие, Брюс объяснил ему задание.

— Я отойду на два метра, сокращу разрыв между нами и постучу тебе по лбу. Ты можешь использовать одну или обе руки, чтобы блокировать мой удар. Понятно?

— Да, — кивнул Кеннет. В эту минуту его улыбка была такой же широкой, как и у Брюса.

Два уверенных в себе молодых человека стали друг напротив друга. Толпа кричала и поддерживала Кеннета. Как пуля, Брюс проскользнул вперед и ткнул пальцами в лоб Кеннета. С той же скоростью Кеннет чисто заблокировал руку Брюса. Аудитория взревела. Брюс снова отошел назад и предложил повторить. Раздраженный неожиданным провалом, Брюс в этот раз двигался быстрее и жестче. В последнюю миллисекунду он сделал ложный выпад, вынудив Кеннета промахнуться, затем ударил в лоб с такой силой, что Кеннета отбросило на шаг. Рассерженный Кеннет поднял кулаки перед собой и стал в атакующую стойку. На мгновение показалось, что сейчас разразится настоящая драка.

Толпа пришла в неистовство. С балкона доносился свист. Кто-то крикнул: «Это было нечестно!» На сцену полетели десятки зажженных сигарет. Понимая, что толпа была на пороге бунта, Брюс отступил назад от Кеннета, улыбнулся и сказал: «Спасибо за участие». На сцену посыпалось еще больше окурков.

С напряженным лицом и сверкающими глазами Брюс подошел к краю сцены. Он сделал заявление, точный смысл которого стал горячей темой для дискуссий:

— Я хотел бы сообщить всем, что, если мои братья из Чайнатауна захотят изучить мой вин-чунь, они смогут найти меня в моей школе в Окленде.

Как только слова сорвались с его уст, Брюс покинул сцену. Люди с удивлением оглядывались: он и правда только что бросил открытый вызов всему Чайнатауну?



Новость о дерзком выступлении Брюса быстро разошлась, и резонанс рос с каждым пересказом. Он оскорбил весь Чайнатаун! Так неуважительно! Мы должны преподать этому смазливому танцору ча-ча-ча из Сиэтла урок! Люди, которые не присутствовали на выступлении, были возмущены в еще большей степени, чем аудитория зала в тот вечер.

Одним из этих возмущенных был Дэвид Чин — двадцатиоднолетний старший ученик одного из уважаемых мастеров Сан-Франциско, которого Брюс Ли оскорбил. В течение нескольких недель он призывал к ответу. Не откликнуться на такой вызов было невозможно. Но старейшины советовали остудить эту злость. Горячая кровь молодых людей приведет к насилию, а насилие вызовет нежелательное внимание со стороны белых властей. Старики помнили о погромах против китайцев. Они знали, что выживание Чайнатауна основывается на том, что он выглядит безобидным, сохраняет непроницаемое лицо и склоненную голову. Некоторые даже рассуждали, что последнее заявление Брюса и вовсе не подразумевало вызов. Молодой человек просто рекламировал свою школу, приглашая будущих студентов учиться у него. Кроме того, почему в Сан-Франциско кто-то должен переживать из-за никудышного инструктора кунг-фу в Окленде? Скорее всего, школа его провалится, а когда это произойдет, то это будет последним, что о нем когда-либо слышали.

Но отговорить Дэвида не удалось. Он собрал двух друзей, Бин Чана и Рональда «Я Я» Ву, в популярном кафе «Джексон-стрит». Здесь они должны были встретиться с одним из официантов — Вон Джек Маном. Они собирались написать официальное письмо, «принимая» открытый вызов Брюса. В то время как трое друзей выросли в Чайнатауне, двадцатитрехлетний Вон только что прибыл на корабле из Гонконга. Подтянутый, высокий и спокойный, Вон больше походил на худого ученика, чем на мастера боевых искусств, но был, тем не менее, опытным практиком кунг-фу Северного Шаолиня. Его недавние показательные выступления, где он демонстрировал запутанные формы и удары ногами, впечатлили местное сообщество. Вон мечтал бросить работу официанта и открыть собственную школу. В отличие от Брюса Ли, он почитал традиционный кунг-фу и хотел передать студентам из Чайнатауна именно то, чему его учили его мастера.


Толпа кричала и поддерживала Кеннета. Как пуля, Брюс проскользнул вперед и ткнул пальцами в лоб Кеннета. С той же скоростью Кеннет чисто заблокировал руку Брюса. Аудитория взревела.


Как только письмо было дописано, Вон Джек Ман настоял на том, чтобы внизу было его имя.

— Вот уж нет, — возразил Дэвид. — Вызов этому парню должен бросить я.

— Ну, а я собираюсь открыть квун, — ответил Вон. Он считал, что победа над Брюсом Ли обратит на него внимание и добавит уважения, что поможет привлечь достаточно студентов, чтобы открыть свою собственную школу кунг-фу.

Если кашу заварило оскорбление, то дальше ее подогревали амбиции. И Вон, и Брюс были молодыми людьми, которые пытались устроиться в чужой стране, где они были меньшинством. Один из них был приверженцем традиционных взглядов, второй мятежником — для того чтобы один добился успеха, другой должен был потерпеть неудачу.

Дэвид Чин на своем бежевом «Понтиаке» проехал по мосту из Сан-Франциско в Окленд, чтобы вручить письмо с вызовом, подписанное Вон Джек Маном. Когда он вошел в студию и попросил поговорить с мистером Ли, Брюс ответил:

— Да, вы ищете меня?

Он отложил китайский роман уся, который читал. Это была «Легенда о героях Кондора», история о двух братьях — мастерах кунг-фу, защищающих Китай от Чингисхана и монгольских захватчиков. Братья ссорятся и становятся врагами.

«Он был действительно дерзким, — вспоминает Чин. — Он уставился на меня, а затем положил ноги на стол. После того как я вручил ему письмо, он посмотрел на него, рассмеялся и сказал: „Хорошо, это не проблема. Назначьте дату“».

Дэвид не понимал, что Брюс, возможно, был нахальным симпатичным мальчиком, но не притворщиком. Помимо книг, борьба была единственным увлечением, которое успокаивало Брюса Ли. В хаосе того, что он называл «свежей, живой и постоянно меняющейся сущностью боя», он находил спокойствие. Прилив адреналина заставил гиперактивный мозг максимально фокусироваться.

Нет, он не был испуган — напротив, взволнован. Не был он и удивлен. В театре «Сунь Сын» он ткнул пальцем в глаз сообществу кунг-фу. Брюсу Ли было двадцать четыре года, и он хотел произвести революцию в боевых искусствах.

Хотя позже он утверждал, что не собирался оглашать открытый вызов, он был достаточно умен, чтобы понять, как зрители могут интерпретировать его слова. Это был не первый его поединок. Он знал, что если вы стоите на сцене перед аудиторией мастеров боевых искусств и утверждаете, что ваш стиль лучше, то найдется доброволец, который решит проверить это на практике.

В течение следующих нескольких недель Брюс и Дэвид Чин, который выступал представителем Вон Джек Мана, провели переговоры о времени и месте. Брюсу было все равно, когда состоится бой, но он настаивал на месте проведения. Если народ Чайнатауна хотел испытать его, они должны были бы приехать в Окленд и сделать это на его поле. «Единственное условие — бой пройдет в моей школе, — сказал Брюс Дэвиду. — Я никуда не поеду».

Сентябрь сменился октябрем, а переговоры все затягивались. Брюс чувствовал все большее разочарование и раздражение. Это было тревожное время в его жизни. Его новый филиал в Окленде привлек очень мало студентов — в хороший день их было максимум десяток. Деловой партнер Брюса, Джеймс Ли, был сильно подавлен и ушел в запой после похорон жены. Беременная Линда вынуждена была заботиться о двух горюющих детях Джеймса, Грегоне и Карене.

Исход боя определял судьбу Брюса. Если он проиграет, то и без того небольшая горстка учеников уйдет от него, а новые не появятся — никто не захочет учиться у молодого мастера, которого только что унизили. Он будет вынужден закрыть свою школу и вернуться к предыдущей работе — мыть посуду в китайском ресторане.

Чтобы ни один из бойцов не передумал, Дэвид Чин, как посредник, поддерживал высокий уровень враждебности провокационными насмешками. «Дэвид говорил одно Вону и совершенно другое Брюсу, пока наконец не вывел Брюса из себя. Тот требовал битвы тотчас же!» — вспоминает Лео Фон, один из учеников Брюса.

К назначенной дате — а бой должен был состояться в будний день в начале ноября — короткий фитиль Брюса уже был подожжен. «Немногие обладали более взрывным характером», — говорит Линда.

Около шести часов вечера, сразу после сумерек, Вон Джек Ман, Дэвид Чин и четверо его друзей переступили порог школы. Внутри они нашли Брюса, Линду и Джеймса. Брюс расхаживал в центре комнаты.

Увидев, что команда Окленда превосходит их в численности, и не зная, придет ли кто-то еще, Джеймс подошел к двери и закрыл ее, заперев всех внутри. Затем он отошел в заднюю часть студии и стал рядом с Линдой. Именно там он держал спрятанный пистолет на случай, если ситуация выйдет из-под контроля. «Атмосфера никак не напоминала дружескую, — вспоминает Дэвид. — Вызов был самым что ни на есть настоящим».

Оба участника никогда раньше не встречались. Дэвид Чин подошел, чтобы представить их.

— Брюс Ли, это…

Брюс отмахнулся от Дэвида.

— Ты был в театре «Сунь Сын»? — спросил он у Вон Джек Мана.

— Нет, — ответил тот, — но я знаю, что ты там говорил.

— Это должен быть товарищеский матч, — вмешался Дэвид. — Просто легкий спарринг, чтобы продемонстрировать, чья техника лучше…

— Заткнись, — прошипел Брюс на кантонском диалекте. — Твой друг уже мертв.

Такие угрозы заставили команду из Сан-Франциско занять оборонительную позицию. Уровень враждебности был выше, чем ожидалось. Они собрались в кучу, чтобы что-то обсудить. Когда они закончили, Дэвид Чин попытался установить некоторые основные правила.

— Никаких ударов по лицу, никаких ударов ногами в пах…

— Я не намерен соглашаться ни на одно из этих правил! — заявил Брюс. — Вы бросили мне вызов, поэтому я устанавливаю правила. Так что никаких правил. Это все.

Наблюдая за всем этим со стороны, Линда улыбалась. Она не говорила на кантонском диалекте и не могла следить за дискуссией, но она верила в своего мужчину. «Полагаю, я должна была нервничать, — вспоминала она позже. — Но на самом деле я была спокойна как никогда. Я нисколько не беспокоилась за Брюса и была абсолютно уверена, что он может позаботиться о себе».

— Давай же! — нетерпеливо сказал Брюс Вон Джек Ману.

Вон вышел вперед. Эти двое представляли собой столкновение между традицией и современностью. То, над чем Брюс насмехался, Вон Джек Ман хотел сохранить. Дерзкий и откровенный, Брюс был одет в белую майку и джинсы. Вдумчивый интроверт Вон Джек Ман носил традиционную черную форму кунг-фу с длинными рукавами и свободные штаны. Ни оба участника, ни несколько зрителей не могли знать, что последующее станет самым известным боем в истории кунг-фу, будет пересказано и переосмыслено бесчисленное количество раз в книгах, спектаклях и фильмах.



Какое-то время молодые люди просто смотрели друг на друга. На бумаге это был классический китайский поединок: северный стиль Вон Джек Мана, проповедовавший высокие удары ногами, против кулаков ярости с юга. Ростом под метр восемьдесят и примерно в том же весе, что и Брюс, Вон Джек Ман был выше и сухощавее. Ожидалось, что он будет использовать преимущество в росте и превосходное владение ногами, чтобы держать бой на расстоянии и разгромить соперника. Для победы Брюсу нужно было сократить дистанцию и перевести состязание в ближний бой.

Вон Джек Ман наклонил голову, когда Брюс перешел в позицию вин-чунь. Затем Вон сделал шаг вперед и протянул правую руку. Позже он заявил, что намеревался пожать руку («коснуться перчаток») до начала поединка, как это принято в спорте. Какими бы ни были его намерения, это была дорогостоящая ошибка. Заряженный энергией и сжатый в пружину Брюс вдруг распрямился, прыгнул вперед, ударив ногой по голени и выбросив четыре стрелы-пальца, целясь в глаза сопернику. Он попал в скулу, едва не угодив в глазное яблоко. Вон на время оцепенел и ослеп. Брюс продолжил наступление серией ударов кулаками. Его целью было воссоздание того боя за одиннадцать секунд, который он продемонстрировал в Сиэтле против мастера карате. «Если вы ввязываетесь в драку, вы должны победить парня в первые десять секунд, — объяснял Джеймс философию Брюса. — Вы не можете давать ему фору. Просто уничтожьте его».

«Этот первый шаг задал тон всей битве, — вспоминает Вон. — Он действительно хотел меня убить».

Пытаясь устоять перед стартовым натиском Брюса, Вон Джек Ман отступил назад и размахивал руками, описывая широкие круги. «Вон отступал, а Брюс пер на него. Он продолжал наступать, нанося вращательные удары, — вспоминает Дэвид Чин. — Вон Джек Ман все так же отходил и блокировал удары, которые сыпались все быстрее и быстрее». В середине своего наступления Брюс сменил стойку и щелкнул ногой в пах противника. Вон коленями заблокировал удар.

Это была хаотичная, агрессивная и быстрая серия. Вон успевал уклоняться, отражая удары Брюса открытой защитой — ветряной мельницей.


— Это должен быть товарищеский матч, — вмешался Дэвид. — Заткнись, — прошипел Брюс на кантонском диалекте. — Твой друг уже мертв.


Но он не мог притупить агрессию Брюса и, боясь за свою жизнь, ударился в панику — кажется, он сделал свой выбор «сражайся или беги». Он повернулся спиной и побежал, все еще размахивая руками по широкой дуге, чтобы защитить затылок от разящих кулаков Брюса. «Соперник убегал, — говорит Чин. — Он открыл Брюсу свою спину».

К той комнате школы, где они сражались, примыкала кладовка. В попытке убежать Вон бросился к двери. Брюс последовал за ним, целясь кулаками в затылок. Они втиснулись в узкую дверь, которая вела в кладовку, а затем через вторую дверь влетели в главный зал. Только что бежавший Вон, накренившись, резко остановился, развернулся и размашистым движением нанес рубящий удар по шее Брюса. Удар ошеломил соперника. Это было секретное оружие Вон Джек Мана.

До боя Вон надел пару кожаных наручных браслетов, усеянных металлическими шипами. Он тщательно скрывал их от всех, включая своих сторонников, под длинными рукавами. «Я был удивлен, — говорит Чин. — Я тоже этого не ожидал». Вон держал все в секрете по очень веской причине. В поединках скрытое оружие — бритвы в обуви, латунные кастеты в перчатках — категорически запрещены. Если бы кто-нибудь узнал об этом до поединка, Вону пришлось бы избавиться от браслетов.

Когда Брюс почувствовал кровь на шее и понял обман, он впал в бешенство. «Брюс был потрясен, — вспоминает Чин. — Я имею в виду, от неожиданной боли. Вон носил длинные рукава, чтобы скрыть свои браслеты». Брюс взревел и накинулся на Вона. Его яростные удары заставили Вона отступить к опасному месту в главном зале. Студия кунг-фу Брюса раньше была магазином обивочных материалов, в котором были два витринных окна с поднятыми платформами для показа манекенов. Обороняясь, Вон Джек Ман отступил к поднятой платформе. Не зная об этом, он споткнулся о нее и врезался в окно. Провалившись и согнувшись под углом 45 градусов, Вон оказался в ловушке. Он не мог ни встать, ни откатиться.

Брюс запрыгнул на Вона и обрушил на него град ударов.

— Сдавайся! — требовал Брюс. — Сдавайся!

Дэвид Чин и другие ребята из Сан-Франциско бросились и разняли двух бойцов.

— Хватит! Этого достаточно! — кричали они. Вон Джек Ман заранее попросил их вмешаться, если для него все пойдет плохо. «Прежде чем было достигнуто соглашение, мы прервали поединок», — говорит Чин.

— Признай свое поражение! — кричал Брюс по-китайски. — Скажи это! Признай свое поражение!

Вон молчал, пока друзья поднимали его, ошеломленного и униженного.

После того как Брюс Ли немного успокоился, он подошел к Вон Джек Ману. Так же, как и после поединка с каратистом, он попросил Вона не распространяться о поединке. Он не хотел, чтобы история стала достоянием общественности. Вон согласился.

Весь поединок длился около трех минут.

Компания из Сан-Франциско покидала студию тихо, с поникшими головами. Настроение по дороге домой у всех было мрачным. «Мы почти не разговаривали», — вспоминает Дэвид Чин, посмеиваясь.

На следующий день Бен Дер, друг Брюса, отправился в Чайнатаун, чтобы узнать детали поединка. «Накануне все только об этом и говорили, — вспоминает он. — Обсуждали, каким захватывающим будет этот бой. Поэтому я целенаправленно отправился в Чайнатаун на следующий день, чтобы посмотреть, о чем все говорят. В квартале была мертвая тишина. Никто ничего не говорил. И вот тут я понял, что этот поединок выиграл Брюс Ли».



Изгнанный из Гонконга, Брюс был отлично осведомлен о том, насколько последствия драки могут быть важнее самой драки. Спустя неделю после поединка он наведался в кафе «Джексон-стрит», чтобы уладить все с Вон Джек Маном. Враждебные отношения со всем Чайнатауном не входили в интересы Брюса.

— Эй, парень, я просто пытался прорекламировать свою новую школу, — сказал Брюс Вону, объясняя таким образом свою вспышку в театре «Сунь Сын». — Я не собирался бросать никому публичный вызов. Послушай, ты и я разделяем родословную кунг-фу. Мы как кузены в боевых искусствах. Кроме того, мы оба — китайцы в стране белых. Мы должны работать вместе, а не друг против друга. Нет причин для обид. Почему же мы сражаемся?

Вон Джек Ман, глаз которого украшал огромный черный синяк, все еще переживал боль от поражения, поэтому просто посмотрел на Брюса и не отвечал. Наконец Брюс ушел.

Брюс хотел сохранить бой в секрете, но поединок, связанный, пусть и косвенно, с самой красивой актрисой Гонконга Дианой Чанг, был слишком соблазнителен, чтобы пройти мимо него. В конце ноября колонка сплетен в гонконгской газете «Мин Пао Дэйли» озвучила крайне вымышленную версию мероприятия под заголовком «Диана Чанг притягивает рой бабочек, Брюс Ли дерется и получает легкую травму». В этом вымышленном пересказе Вон Джек Ман, названный «заморским братом», преследовал Диану Чанг, вынудив Брюса Ли бросить ему вызов, чтобы защитить честь Дианы. В этой версии поединок проходил на равных, пока в финальном раунде Брюса не сбили с ног. Вон победил.

Диана Чанг находится в Сан-Франциско, и ее красота очаровала и ошеломила наших молодых братьев за границей. Один из них долгое время преследовал ее, словно тень. В отчаянии от преследований, Диана пребывала в недоумении, что ей делать…

Неожиданно Брюс Ли, с уверенным взглядом и ци[56] в сердце, однажды ночью пригласил этого молодого человека на бой. Бой был равным, в результате оба пострадали, но Брюс Ли был сбит с ног и повержен в финальной стычке…

После этого инцидента заморский брат понял, что его победа случилась лишь благодаря удаче. Он убежал, не осмеливаясь вновь побеспокоить Диану Чанг.

Поскольку «Мин Пао Дэйли» была гонконгским аналогом «Нью-Йорк Таймс», местная газета на китайском языке в Сан-Франциско, «Чайниз Пасифик Уикли», переиздала эту же статью 26 ноября 1964 года. Когда Брюс услышал об этом, он рассердился. Мало того, что кто-то не сдержал обещание и растрепался о поединке, так еще и местная газетенка утверждала, что он проиграл! Он отправился в редакцию «Чайниз Пасифик Уикли», чтобы рассказать свою версию истории. 17 декабря в газете был опубликован его ответ.

Брюс сказал, что бой не имел ничего общего с Дианой Чанг. Он обвинял Дэвида Чина, который убедил Вон Джек Мана в том, что Брюс бросил открытый вызов всему китайскому кварталу, хотя на самом деле он только рекламировал свою новую школу. Брюс утверждал, что выиграл бой после нескольких ударов. Испуганный Вон Джек Ман порывался убежать, но Брюс сбил его с ног, прижал к полу и, подняв кулак, спросил: «Ты сдаешься?» Вон Джек Ман дважды воскликнул: «Я сдаюсь, сдаюсь».

Дэвид Чин, обвиненный в том, что он был зачинщиком, 7 января 1965 года ответил письмом в редакцию газеты. Он утверждал, что причиной этого поединка был открытый вызов Брюса в Театре Сунь Сын. Вон Джек Ман отправился в Окленд лишь для «обмена опытом» (то есть легкого спарринга), но Брюс, который был очень злым и заведенным, заблокировал дверь и настоял на «сражении, которое выявит сильнейшего» (это означает «никаких правил, полный контакт»). Чин утверждал, что ни одна из сторон не выиграла — бой закончился вничью. «Их разняли свидетели, чтобы избежать любых травм или задетых чувств».

После того как эта история разразилась в полномасштабной таблоидной полемике, все шло к тому, что даже такой интроверт, каким был Вон Джек Ман, должен был почувствовать необходимость ответа. Он согласился дать интервью. 28 января 1965 года на первой странице появилась его фотография в униформе кунг-фу, где Вон Джек Ман сидит в шпагате с обоюдоострыми саблями в руках.

Вон Джек Ман, который живет и работает в этом городе, признался, что он и есть тот самый «заморский брат», который сражался с Брюсом Ли в оклендской школе боевых искусств… Вон Джек Ман признает, что не присутствовал на выступлении, когда Брюс со сцены «вызвал всю китайскую общину», но говорит, что некоторые из его друзей были очевидцами, и все они утверждают, что Ли действительно пригласил всех «приходить, когда они захотят изучить его стиль».

…Вон Джек Ман говорит, что около 18:05 Ли, стоя в центре зала, попросил его сделать шаг вперед. Вон утверждает, что, согласно правилам мира боевых искусств, он протянул руку дружбы, но Ли начал атаковать… Вон говорит, что ни один из них не оказался на полу, но оба они качались и «пощипали» друг друга…


Бой занял слишком много времени, и я не знал, что делать, когда он побежал. Набивать костяшки о затылок этого сукиного сына было как-то глупо.


Вон Джек Ман отрицает, что Брюс прижал его к стене или что его сбивали с ног и вынудили просить «милосердия».

…Он говорит, что не намерен больше обсуждать этот случай в газете, и если он вновь будет сражаться, то вместо этого организует открытый поединок, чтобы каждый мог увидеть все своими глазами.

В сознании Вон Джек Мана последнее предложение было открытым вызовом Брюсу: если он не согласен с версией событий Вона, они могут снова сразиться на публике. Брюс проигнорировал шпильку и отказался публично ответить. (В глубине души он называл Вон Джек Мана «Бегуном».) Он не видел причин для реванша против бойца, который смухлевал и проиграл.



Сразу после поединка, когда приезжие из Сан-Франциско удалились, Линда думала, что ее муж будет в восторге. Вместо этого она обнаружила, что он сидел в дальнем уголке школы, положив голову на руки — он был удручен и физически истощен. Постоянно стремившийся к совершенству, Брюс Ли злился на свое выступление — точно так же, как он злился на себя после боксерского поединка в Гонконге. Для Брюса уродливая победа была почти такой же неудачей, как поражение. «Его выступление не было ни четким, ни эффективным, — вспоминает Линда. — По его мнению, бой должен был быть закончен в несколько секунд, а вместо этого он затянулся на три минуты. Кроме того, в конце Брюс почувствовал себя необычно измотанным, и это доказало ему, что он далек от идеального физического состояния. Поэтому он начал разбирать битву, анализируя, где поступил неправильно, и пытаясь найти способы, которыми мог бы улучшить свое выступление. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что одной основы его искусства, вин-чунь, было недостаточно».

Позднее Брюс сказал одному из своих друзей: «Это действительно досаждало мне после боя. Впервые я почувствовал, что с тем, как я сражался, было что-то не так. Бой занял слишком много времени, и я не знал, что делать, когда он побежал. Набивать костяшки о затылок этого сукиного сына было как-то глупо. Тогда я понял, что должен в чем-то изменить свою технику».

Последние несколько лет он публично критиковал традиционные боевые искусства, в то же время соблюдая все традиции вин-чунь. Но этот же стиль и подвел его. Его короткие быстрые техники были бесполезны против соперника, который оставался вне пределов досягаемости и отказывался ввязываться в ближний бой. А тренировка вин-чунь — деревянные манекены, «липкие руки» — недостаточно подготавливали к длительной встрече. Несмотря на десятилетнюю неустанную практику, Брюсу Ли, чье тело было сплошной быстросокращающейся мышцей, не хватало сердечно-сосудистой выносливости, если бой длился более трех минут.

Поединок против Вон Джек Мана оказался для Брюса прозрением. Ключевым событием, которое заставило его отказаться от своего традиционного стиля кунг-фу. Годами он проповедовал, что личность важнее стиля. После этой уродливой победы он, наконец, примерил эту истину на себя. Простой модификации нескольких методов было недостаточно. Ему нужно было начать с нуля и сформулировать свой собственный бренд боевых искусств.

Брюс также начал сомневаться в своих карьерных целях. Споры в таблоидах и негативная пресса после боя испортили его репутацию на сцене боевых искусств Области залива. Он нажил множество могущественных врагов. Видя, что обе его школы в Окленде и Сиэтле боролись за выживание, он задавался вопросом, хочет ли потратить всю оставшуюся жизнь на обучение боевым искусствам.

Брюс преподает Брэндону кунг-фу в квартире Баррингтон-плаза. 1966 год (Фото Moviestore collection Ltd / Alamy Stock Photo)



Глава девятая

Голливуд зовет

До появления Интернета парикмахерские Голливуда были главными справочными центрами для киноиндустрии — именно там члены этого сообщества получали новую информацию. Джей Себринг был первым стилистом, который понял, что услуга, которой великие дамы Голливуда давно наслаждались, может быть предложена и влиятельным мужам, к вящему их удовольствию. В то время как парикмахеры брали два доллара за стрижку «под ежик» и укладку брильянтином, Себринг мог получить пятьдесят за стилизацию ножницами, сушку феном и укладку лаком — а также за рассказ последних сплетен из отрасли. Очень быстро час в его салоне стал самым желанным приемом во всем Голливуде. Среди его знаменитых клиентов были Уоррен Битти, Стив Маккуин, Пол Ньюман, Фрэнк Синатра и Кирк Дуглас. Его рукам также принадлежит создание свободных локонов Джима Моррисона.

Как-то в начале 1965 года Себринг занимался волосами Уильяма Дозьера, щеголеватого ТВ-продюсера, который словно сошел с рекламного буклета. Дозьер работал над серией фильмов, которая должна была стать ответвлением истории про Чарли Чана — «Сын номер один Чарли Чана». По сюжету после убийства Чарли, вымышленного детектива из Гонолулу, его старший сын должен отомстить за смерть отца и продолжить его дело. Дозьер хотел, чтобы получился боевик с элементами триллера — «китайский Джеймс Бонд». Его радикальная идея состояла в том, чтобы на роль китайца пригласить действительно китайского актера. В ту эпоху «желтолицых» в качестве азиатов неизменно выступали белые актеры — им склеивали глаза и гримировали лица. В шестнадцати фильмах Чарли Чана играл шведский актер Уорнер Оланд. Из-за такого подхода хоть какой-то опыт имела лишь малая часть азиатских актеров — чаще всего они играли злодеев в фильмах про Вторую мировую войну и рабочих-кули с косичками в вестернах.

— Мне нужно найти восточного актера, который говорит по-английски и может справиться с ролью, — пожаловался Дозьер Себрингу. — Мне нужен кто-то с яркой мужской харизмой.

Себринг был одним из учеников Эда Паркера и несколько месяцев назад присутствовал на турнире в Лонг-Бич, поэтому ответил тотчас же:

— У меня есть парень, который вам нужен.

— Кто?

— Брюс Ли.

— Никогда не слышал о нем.

— Есть пленка его выступления в Лонг-Бич, — сказал Себринг. — Он вас просто изумит.

— Можно ее посмотреть? — загорелся идеей Дозьер.

21 января 1965 года Джей Себринг и Эд Паркер привезли пленку на просмотр в офис Дозьера на студии «Двадцатый век Фокс». Как только Дозьер просмотрел пленку, он понял, что нашел «своего» человека. Он немедленно позвонил домой Джеймсу Ли в Окленд.

Так Голливуд открыл Брюса Ли.

«Его в это время дома не было, поэтому с Дозьером говорила я, — вспоминает Линда. — Хотя я никогда не слышала о нем, а он не сообщил, что хочет, звучало это очень оптимистично. Когда Брюс перезвонил Дозьеру, тот объяснил, что хочет пригласить его в новый телесериал. Разумеется, мы были очень рады».

Это была необыкновенная возможность засветиться. Раньше единственной азиатской звездой в американском сериале была американская китаянка Анна Мэй Вон, снявшаяся в «Галерее мадам Лю Цзонь» (1951). Ни один азиатский мужчина-актер не играл главную роль в сериале на кабельном телевидении. Голливуд предоставлял так мало ролей для азиатов, что Брюс Ли, ветеран гонконгского кинематографа, даже не думал о том, чтобы сниматься в Америке. «Когда я вернулся в Штаты, то действительно не думал об этом. Посмотрите на меня и мое китайское лицо. Я не имею в виду никакие предубеждения, я просто мыслю реалистично: „Как часто в фильмах требуются китайцы?“ — объяснял Брюс в интервью журналу „Эсквайр“. — „А если и требуются, то все они играют одно и то же. Поэтому я послал все к черту“».

В случае принятия предложения Брюсом это событие стало бы историческим. Он стал бы Джеки Робинсоном[57] в мире азиатских актеров. Пожалуй, даже более важным было то, что он смог бы наконец выйти из тени своего отца и даже превзойти его. «Я чувствовал, что должен был что-то сделать лично, — сказал он репортеру из журнала TV and Movie Screen. — Что бы я делал, если бы вернулся в Гонконг? Да ничего. Я бы сказал: „Принеси чаю“ — и слуга принес бы. Вот так просто. Я мог бы целыми днями валяться и лодырничать. Я хотел сделать что-то для себя — заслужить честь для своего имени. Если в Гонконге я ехал в большой машине, люди говорили: „О, гляди, Брюс Ли в машине своего старика“. Что бы я ни делал, это было отражением того, чего добилась ранее моя семья».

Брюс был так захвачен этой идеей, что тотчас согласился прилететь в Лос-Анджелес на пробы, несмотря на то что его жена была на девятом месяце беременности.



1 февраля 1965 года, в первый день китайского Нового года, Линда родила в больнице Восточного Окленда. Как и предсказывал Брюс, это был мальчик. Родители дали ему английское имя Брэндон Брюс Ли и китайское имя Гок Хо, что означает «Национальный герой». «Брюс был очень горд тем, что у него родился сын, первый внук в семье», — говорит Линда. Брэндон появился на свет здоровым младенцем весом четыре килограмма, с черными, как смоль, волосами, которые быстро выпали. Им на смену пришли платиново-белые. «Наш первый ребенок — белокурый, сероглазый китаец, — с гордостью говорил Брюс всем. — Может быть, единственный в своем роде». Как и его отец, Брэндон быстро стал сущим наказанием для своей неопытной матери. «До восемнадцати месяцев Брэндон не спал по ночам. Его нельзя было усмирить соской, у него не было любимого одеяла, он просто все время кричал, — вспоминает Линда. — Как это ни парадоксально, это, по-видимому, ознаменовало начало его жизненного пути».

Брюс настолько хотел воспользоваться подвернувшейся возможностью попасть в Голливуд, что не стал отменять прослушивание, несмотря на рождение сына. Спустя три дня после выписки молодой жены и новорожденного из больницы он оставил их и прыгнул в самолет. «Брюс был суперпапой, но он не менял подгузники, не вскакивал посреди ночи, — объясняет Линда. — У него были более весомые задачи — например, создание карьеры и оплата счетов».

Джей Себринг встретил новоиспеченного отца в аэропорту Лос-Анджелеса. Они виделись впервые. Мужчины быстро нашли общий язык, когда Брюс увидел мощный автомобиль Джея, «Шелби Кобра». Наряду с быстрыми автомобилями и азиатскими боевыми искусствами, Джей и Брюс разделяли любовь к модной одежде, стильным стрижкам и красивым женщинам. Себринг — богатый и успешный плейбой, который встречался с актрисой Шэрон Тейт — был привратником голливудской секты крутых (Стив Маккуин был ее Королем). Кинопроба на студии «Двадцатый век Фокс» стала первым шагом в принятии Брюса в эту секту.

Уильям Дозьер провел с Брюсом предварительное собеседование, чтобы выяснить, какие темы будут обсуждаться и что нужно будет продемонстрировать. После этого Дозьер и съемочная группа привели Брюса на студию, декорации которой соответствовали роскошной гостиной в пригородном доме, и усадили его в складное кресло перед элегантным диваном. Одетый в черный костюм, белую рубашку и черный галстук с небольшим узлом, Брюс выглядел как продавец библий или молодой помощник священника на похоронах. Волосы были аккуратно разделены пробором слева и зачесаны назад, чтобы открыть лоб и артистичные черные брови. Брюс скрестил ноги и сложил руки на коленях. Невооруженным глазом было видно, что он нервничает.

Когда пленка пошла, Дозьер, стоящий за камерой, дал первое задание.

— Брюс, посмотри в камеру и назови нам свое имя, возраст и место рождения.

— Моя фамилия Ли… Брюс Ли. Я родился в Сан-Франциско. Мне двадцать четыре года.

— И ты работал в кино в Гонконге?

— Да, где-то с шести лет, — ответил Брюс, постоянно двигая глазами.

Его волнение было очевидно всем. Пытаясь снять напряжение, Дозьер спросил:

— Насколько я понимаю, у тебя только что родился мальчик. Поспать не удается?

— Да, три ночи уже не удается, — вяло улыбнулся Брюс.

— Расскажи команде, — продолжал Дозьер в своей легкой манере, — в какое время обычно снимают картины в Гонконге.

— Чаще всего съемки приходятся на утро, потому что Гонконг — очень шумный город, все-таки три миллиона человек. Поэтому каждый раз съемки назначаются на время с полуночи до пяти утра.

— Им бы понравилось здесь, — пошутил Дозьер. — Ты ходил в колледж в Штатах?

— Да.

— Что изучал?

— Э-э… — Брюс сделал паузу, его глаза дернулись вверх и вправо[58]. — Ф-философию.

— Ты сегодня говорил мне, что карате и джиу-джитсу не самые могущественные или лучшие формы восточных единоборств. Какая самая сильная или лучшая форма?

— Ну, нельзя назвать лучшую, — усмехнулся Брюс. — На мой взгляд, кунг-фу очень неплохое.

— Расскажи нам вкратце о кунг-фу.

— Что ж… Кунг-фу возникло в Китае. Это предок карате и джиу-джитсу. Это более совершенная система. И она более текучая — я имею в виду, более последовательная. В движениях кунг-фу есть непрерывность, а не одно движение, два движения, а затем остановка.

— Ты не мог бы объяснить принципы стакана воды и как это применимо к кунг-фу? — спросил Дозьер, подняв тему из предварительного собеседования.

— Да, если мы говорим о кунг-фу, лучшим примером будет стакан воды, — улыбнулся Брюс, наконец почувствовав себя комфортно. — Почему? Потому что вода — самое мягкое вещество в мире, но все же она может проникать в самую твердую скалу или в гранит, например. При этом вода еще и непрочная — я имею в виду, что вы не можете схватить ее, ударить ее или как-то ей повредить. Поэтому каждый последователь кунг-фу пытается повторить этот принцип: быть мягким, как вода, гибким и адаптироваться к противнику.

— Понятно. Какая разница между ударами в кунг-фу и карате?

— Удар кулаком в карате похож на железный прут — вуэм. Удар в кунг-фу похож на железную цепь с прикрепленным к концу железным шаром, — усмехнулся Брюс, облизывая губы. — Он летит — вуэнг! — и вот уже внутри все болит.

— Хорошо, сейчас мы прервемся, — сказал Дозьер, — а потом ты встанешь и покажешь нам движения и несколько приемов кунг-фу.

— Хорошо, — кивнул Брюс.

После того как в камеру была вставлена новая катушка пленки, Дозьер попросил Брюса сыграть классических персонажей из кантонской оперы. Опираясь на свой опыт наблюдения за отцом на сцене, Брюс успешно повторил движения воина и ученого мужа.

— Ученый — хиляк сорока килограммов веса, — усмехнулся Брюс, жеманничая перед камерой. — Он будет ходить как девушка, вздернув плечи и все такое.

— То есть по их походке ты можешь сразу понять, кто они, — сказал Дозьер.

— Да, какого героя они представляют.

— Теперь покажи несколько движений кунг-фу.

— Их трудно показать в одиночку, — картинно пожал плечами Брюс, — но я постараюсь сделать все возможное.

— Может, кто-то из ребят согласится? — спросил Дозьер, играя свою роль в этой постановке. — Ребята, кто-нибудь хочет?..

Съемочная группа засмеялась. «Давай, давай», — кричали они, подталкивая в кадр помощника режиссера, лысеющего мужчину пятидесяти лет с седыми волосами и в черных роговых очках. Он явно не ожидал, что станет объектом шутки. «Бывают и несчастные случаи!» — поддразнивал его Брюс.

— Существуют различные виды боевых искусств, — объяснял Брюс на камеру. — Все зависит от того, куда вы бьете и какое оружие используете. Если в глаза, то используете пальцы.

С этими словами Брюс выбросил пальцы вперед, остановившись в миллиметрах от глаз мужчины и убрав руку еще до того, как тот успел среагировать.

— Не волнуйтесь, я не буду… — заверил Брюс помощника, а затем вновь выбросил пальцы вперед. — Или прямо в лицо, — добавил Брюс, направив кулак в лицо. Помощник режиссера вздрогнул.

— Подождите-ка, — прервал их Дозьер, выйдя вперед и схватив помощника за руку. — Давайте переместим джентльмена таким образом, чтобы все действия попадали в камеру. Отлично.

После того как они встали на позиции, Брюс продолжил:

— А потом — удар согнутой рукой, поворот талии и удар кулаком.

И он нанес три удара — таких быстрых, что шея помощника задрожала взад-вперед, как у болванчика.

— Давайте дадим нашему помощнику режиссера прийти в себя, — весело заметил Дозьер. Приглушенные смешки съемочной группы перешли в безудержный гогот, а Брюс попытался прикрыть свою улыбку рукой. Наконец расслабившись и почувствовав себя комфортно, Брюс пошутил:

— Вообще, кунг-фу — очень подлое. Вы знаете китайцев, они всегда бьют низко.

Брюс сделал замах в сторону лица старика, резко присел и ударил того в пах. Все тело помощника качалось взад и вперед в ответ на удары — они были слишком быстрыми, чтобы мозг успевал на них реагировать.

— Не переживайте, — сказал Брюс, похлопывая помощника по руке.

— Это просто естественная реакция, — признался помощник директора.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Брюс.

— Проделайте то же самое еще раз и покажите на камеру, — инструктировал Дозьер.

— Вот удар пальцами, вот кулаком, затем удар после разворота — и нижний, — кричал Брюс, делая четыре стремительных удара. Помощник судорожно дергался от страха. — Потом переходим на удары ногами — прямо в пах, а затем выше!

И так же быстро, как рукой, Брюс щелкнул ногой в пах и ногой с разворота в голову.

— Или, если я смогу отступить, — сказал Брюс, отступил и щелкнул ударом сбоку в сантиметрах от лица помощника.

Съемочная группа за камерой в открытую хохотала, пребывая в восторге и неком благоговейном трепете при виде скорости, точности и контроля Брюса Ли. Он показал им то, чего они никогда раньше не видели.

Брюс улыбнулся, похлопывая помощника директора по руке.

— Он волнуется.

— Ему нечего волноваться, — заявил Дозьер.

После этого Брюс успокоился. Пять лет работы на сцене перед живыми зрителями по всему Западному побережью наконец окупились.

На следующий день Брюс вернулся к своей жене и новорожденному сыну.



Три дня спустя (то есть через неделю после рождения Брэндона) Брюсу Ли позвонили и сообщили, что его отец умер. Все это не было простым совпадением. Хой Чен долго болел, страдая от ужасного кашля. Доктора сказали ему, что годы курения опиума ослабили сердце и легкие. Когда он узнал, что у него родился внук, который продолжит семейную родословную, патриарх клана наконец смог покинуть этот мир.

Линде было трудно оправиться от родов — они оставили ее в ослабленном состоянии. Брюс разрывался между тревогой о здоровье жены и конфуцианским долгом присутствовать на похоронах отца. В конце концов было решено, что Брэндон и Линда переедут к ее матери в Сиэтл, пока Брюс будет в Гонконге — он задержится там на три недели, с 15 февраля по 6 марта.

Согласно китайскому обычаю, если сын не присутствует возле отца, когда тот умирает, он обязан ползать, чтобы просить прощения. В дверном проеме морга Брюс опустился на колени и пополз на четвереньках к гробу отца, без остановки причитая, как того требует традиция. Брюс описал эту службу как «пересечение китайского обычая и католического предписания; весь этот расклад напоминал сплошную сумятицу противоречий». Из-за китайской традиции Брюс не мог постричься или побриться. «Я похож на пирата с длинными волосами и бакенбардами».

Первое письмо Брюса к Линде было наполнено беспокойством о ее благополучии: «Единственное, о чем я беспокоюсь, — это твое здоровье. Надеюсь, ты сходишь ко врачу. Не думай о расходах, твое здоровье гораздо важнее… Не забудь сходить на прием и не забудь сообщить мне о результатах (анализ крови и т. д.). Если необходимо что-то сделать, делай! Не беспокойся о расходах. Я смогу оплатить все».

Как старший сын, Питер помог Грейс справиться с завещанием и имуществом Хой Чена. Брюс потратил свою часть наследства на подарки для себя (три скроенных костюма и пальто), матери Линды (кошелек и нефритовые украшения) и самой Линды (парик и, самое главное, бриллиантовое обручальное кольцо, чтобы заменить то, которое они позаимствовали у жены Джеймса). «Будем надеяться, что я смогу провезти все так, чтобы таможенники не нашли. Я не могу позволить себе заплатить пошлину, — писал Брюс Линде. — На самом деле с завтрашнего дня я остаюсь без денег. Ты узнаешь почему, как только увидишь меня: парик, кольцо и много чего еще».

Брюс вернулся в Америку в середине марта. Питер решил остаться в Гонконге, преподавать в школе и заботиться о семье.

Вскоре после возвращения домой Брюсу позвонил Уильям Дозьер. Всем очень понравились кинопробы Брюса. Переговоры о съемках «Сына номер один» продолжались, но могли затянуться еще на два или три месяца. Тем временем Дозьер хотел заключить с Брюсом эксклюзивный контракт на 1800 долларов[59].

— Как тебе такое предложение?

Брюса, ежемесячный доход которого за преподавание составлял около сотни долларов, не нужно было спрашивать дважды. Это была самая большая зарплата в его жизни.

Деньги жгли Брюсу руки. Он решил взять свою жену и ребенка на длительный отпуск в Гонконге, чтобы познакомить с семьей. Брюс преподнес Линде эту идею как медовый месяц, который раньше они не могли себе позволить: «Детка, эту поездку ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь. Обещаю тебе. Мы скупим весь Гонконг». Они планировали отбыть в начале мая, когда Брэндон достаточно подрастет для путешествия.

Брюс и Джеймс решили закрыть школу в Окленде. После шести месяцев количество студентов все равно не позволяло им покрывать арендную плату. Брюс — по крайней мере, тогда — отказался от своих планов создания национальной сети школ кунг-фу и решил вернуться к семейному бизнесу — актерской игре. «Примерно в то время я обнаружил, что не хочу до конца жизни обучать людей самообороне, — объяснял Брюс. — Я приехал на Международный чемпионат по карате в Лонг-Бич и открыл себя Голливуду».

Перед отъездом Брюс подвергся ритуалу, знакомому новым актерам в Голливуде, — поиску агента. 22 апреля Уильям Дозьер написал Брюсу рекомендацию: «Я беру на себя смелость рекомендовать тебе авторитетного и честного агента, Уильяма Беласко, президента Progressive Management Agency в Голливуде». В письмо Дозьер вложил и презентационный материал для проекта «Сын номер один». Несколько дней спустя Брюс встретился с Уильямом Беласко и подписал с ним контракт — Уильям стал первым и последним голливудским агентом Брюса. Во время их беседы Беласко сообщил Брюсу, что «Сын номер один» приостановлен до июля. Брюс согласился вернуться из Гонконга, когда проект возобновится.

«Прочитав „презентацию“, я был в восторге от всего проекта и добавил несколько своих собственных идей, чтобы сделать персонаж сына Чарли Чана „круче и утонченнее“, — отвечал Брюс Дозьеру в письме от 28 апреля. — Этот проект обладает огромным потенциалом, и его уникальность заключается в переплетении лучших как восточных, так и американских качеств, а также никогда ранее не встречавшихся боевых приемов кунг-фу… У меня есть чувство, что Чарли Чан может по успеху приблизиться к Джеймсу Бонду, если его правильно подать».



Обеспокоенный тем, что семья может не принять его белую жену, которая не говорит по-китайски, и светловолосого сына, Брюс позвонил своей матери и сказал ей, что она увидит «единственного белокурого и сероглазого китайца в мире». Он также разрекламировал многие замечательные качества Линды, в особенности кулинарные таланты.

7 мая они прибыли в дом все еще скорбящей семьи. Мать Брюса пребывала в глубокой депрессии. Родственники вели себя с Линдой вежливо, но отстраненно, принимая ее очень сдержанно. «Приятельскими отношениями и не пахло, — вспоминает Линда. — Они предпочли бы, чтобы Брюс женился на китаянке». Вся любовь и внимание его семьи были сосредоточены на маленьком Брэндоне, как будто Линда была просто нянькой.

К пущему неудобству Линды, квартира на Нэйтан-роуд, просторная по меркам Гонконга, ей показалась тесной и слишком людной. Здесь нельзя было скрыться ни от других людей, ни от гнетущей жары (температура доходила до тридцати по Цельсию) и влажности (85–90 процентов). Смена климата привела к тому, что Брэндон заболел. Но даже когда их первенец выздоровел, он оставался очень трудным ребенком. «Брэндон был ужасным малышом, — говорит Линда. — Он плакал все время. Не от боли, а просто в силу характера».

Брэндона — первого внука в семье — чествовали словно маленького императора. Любой признак малейшего беспокойства заставлял всех китайских женщин вскакивать. Вне зависимости от времени ночи, мать Брюса, сестра или тетя выпрыгивали с постели при первом хныке, чтобы успокоить его. «Поскольку мы жили в такой тесноте, — говорит Линда, — Брэндону нельзя было плакать или даже пискнуть, чтобы ему на спасение не примчались благонамеренные бабушка или тетушка». Их чрезмерная защита ощущалась как скрытый упрек в сторону возможностей Линды как матери. Чтобы отстаивать свою позицию, Линда заблаговременно вставала утром и ходила взад-вперед по комнате с малышом на руках. Невыносимая жара, тесные условия жизни, странный жизненный ритм семьи, языковой барьер, недосыпы — все это выматывало Линду. Хуже того, Брэндон становился «самым испорченным ребенком, с которым вы когда-либо сталкивались».

Чтобы доказать своим родственникам, что его американская жена не бесполезна, Брюс хвастался ее кулинарными способностями. «Она может приготовить что угодно. Просто попросите. Вы обязаны попробовать ее соус для спагетти. Просто попросите. Получатся величайшие спагетти на земле». Он продолжал и продолжал, пока все не пришли к Линде с требованием приготовить ее всемирно известные спагетти. Она попыталась отделаться от них, но, наконец, поддалась давлению.

Загвоздка была в том, что в действительности она не знала, как приготовить этот соус. Ее секретным ингредиентом была смесь приправ для соуса «Лоурис», о которой в Гонконге не слышали. В колонии не было западных супермаркетов. Кроме того, Линда раньше никогда не готовила более чем на пять человек. Брюс пригласил двадцать ближайших родственников и друзей на предполагаемый банкет. С приближением вечера на Линду напал страх. Она нашла достаточное количество томатов и подобие специй, но никогда раньше не готовила на газовой плите и быстро обнаружила, как легко горят томаты. «Это было ужасно, — вспоминает она, — просто безнадежная катастрофа. Мои спагетти были пропитаны запахом сгоревших томатов. Его семья ела, улыбаясь и причмокивая, но я уверена: они жалели, что Брюс „связался“ со мной».

Это был не тот медовый месяц, который обещал Брюс, но в одном он был прав: поездку Линда запомнила на всю оставшуюся жизнь.

Пока Линда ухаживала за Брэндоном, Брюс стремился улучшить свои боевые искусства и повысить свой авторитет в качестве инструктора кунг-фу. Он попросил своего мастера, Ип Мана, помочь с планом следующей книги: учебное пособие вин-чунь. Брюс нанял фотоагентство «Маунт Тай», чтобы сделать двести фотографий Ип Мана, демонстрирующего технику вин-чунь. Весь процесс занял неделю. «Ип Ман не любил фотографироваться, но по просьбе Брюса сделал исключение, — говорит Роберт Чан. — Брюс был одним из любимых учеников Ип Мана из-за своей преданности боевым искусствам».

Вместе с тем в Гонконге Брюс продолжал зацикливаться на своем уродливом поединке с Вон Джек Маном. «Чем больше я думаю о том, что не одолел его вчистую, тем больше злюсь! — писал он Джеймсу Ли. — Я не должен был торопиться, но ярость подвела меня — сам-то этот бездельник ничего собой не представляет!» Чем дольше он переваривал эти мысли, тем увереннее становился в том, что вин-чунь подвел его. «Мой разум существует для того, чтобы создать собственную систему, — писал он Таки Кимуре. — Я говорю о системе всеобъемлющей, но основанной на простоте». В течение лета он отправил Джеймсу подробные описания в комплекте со схематичными рисунками нового стиля, которые он обобщил как «сочетание главным образом вин-чунь, фехтования и бокса».

Когда Брюс не занимался разработкой нового стиля с упором на простые движения, он искал традиционных инструкторов по кунг-фу, которые научат его сложным техникам для карьеры в Голливуде. «В этой поездке я овладею несколькими витиеватыми формами кунг-фу для телепередачи, — писал Брюс Таки. — Зрители любят причудливые движения». В своей практике боевых искусств он осознавал разницу между тем, что было эффективно для него как бойца (боевая часть), и то, что выглядело хорошо с художественной точки зрения (искусство). Нижние удары были для боя, а верхние — для фильмов.

Приближался июль. Брюс ожидал, что его вызовут обратно в Калифорнию, чтобы начать съемки «Сына номер один», но он начал понимать, что Голливуд — это место, где обещаний дается много, но выполняется мало. Его агент, Беласко, уведомил его, что «Сын номер один» был приостановлен, пока Дозьер не завершит еще один телевизионный проект. «Ну что, я пока не попадаю на обложку журнала „Лайф“, — шутил Брюс в разговоре с Таки Кимурой, — потому что они хотят сосредоточиться сначала на „Бэтмене“».

Тем временем Беласко хотел, чтобы его новый клиент не расстраивался, и поэтому искал для него другие роли. Отличная возможность подвернулась с фильмом «Песчаная галька» — лентой об американских моряках, которые вместе с экипажем кули патрулируют китайскую реку Янцзы в 1920-х годах. В фильме была заметная роль китайского члена экипажа по имени По-Хань, который втянут в боксерский поединок против американского моряка-задиры. Беласко сказал Брюсу, что режиссер Роберт Уайз очень заинтересовался молодым китайцем, но решил отдать роль ветерану актерского цеха, японцу Мако Ивамацу. Это был ужасный удар, поскольку роль была идеальна для Брюса, а в фильме снимался его будущий ученик и друг Стив Маккуин. Если бы Брюс получил эту роль, то его карьера вышла бы на совершенно иной виток. «Песчаная галька» была выдвинута на «Оскар» в восьми номинациях, в том числе и в «Лучший актер второго плана» для Мако.


Мои спагетти были пропитаны запахом сгоревших томатов. Его семья ела, улыбаясь и причмокивая, но я уверена: они жалели, что Брюс «связался» со мной.


Разочарованный задержками на телевидении и потерей прекрасной роли в кино, Брюс решил обратиться к своим друзьям детства, которые все еще работали в киноконцерне Гонконга. Он хотел не только похвастаться «Сыном номер один», но и надеялся заключить контракт, эффективно используя имя Голливуда — эту технику он использовал с большим успехом несколько лет спустя. Его доводы были простыми: я собираюсь стать самым известным китайским актером в Америке; подпишите меня сейчас, пока вы еще можете потянуть мои гонорары. Похоже, такой подход достиг некоторого успеха. Несколько руководителей выразили искренний интерес. Никаких конкретных предложений не поступило, но, садясь в самолет на Америку в аэропорте Кайтак, он верил, что карьера в Гонконге была жизнеспособным резервным вариантом.



Брюс, Линда и Брэндон высадились в Сиэтле в начале сентября 1965 года и перебрались к матери, отчиму и бабушке Линды. Они не знали, как долго пробудут здесь. Брюс с тревогой ожидал зеленого света по «Сыну номер один». Дозьер обещал и обещал — «скоро, очень скоро» — но проект все откладывался, поскольку продюсер занимался «Бэтменом».

Недели переходили в месяцы. Жилищные условия становились все хуже. «Брэндон все время кричал, — говорит Линда. — К тому времени он уже был безнадежно испорчен. Он кричал, будил мою бабушку. Мне вновь приходилось вставать и носить его на руках, чтобы он не тревожил ее».

У Брюса было много — очень много — свободного времени. Он иногда преподавал кунг-фу в Сиэтле, совершил пару поездок в Окленд, но в основном сосредоточился на тренировках и развитии собственного стиля. «В этот период Брюс посвящал себя самоанализу, — вспоминает Линда. — Он снова стал самокритичным, потому что чувствовал, что это поможет ему снова двигаться вперед». В поисках вдохновения Брюс прочитал ее библиотеку, в основном книги по боксу и фехтованию, но также и философии. Он смотрел 16-миллиметровые записи боксеров, таких как Джек Демпси и Кассиус Клей, который недавно сменил свое имя и стал Мохаммедом Али. Брюс любил чванство Али и был одержим «призрачным нокаутом» Сонни Листона[60], который случился 25 мая 1965 года. «Если это не было подстроено, — писал Брюс Таки Кимуре, — то Листон очень удачно подобрал время, чтобы попасть на приближающуюся силу кулака Клея. Настолько удачно, что ушел в нокаут».

Во время пребывания у родителей мать Линды «действительно узнала и полюбила Брюса». Хотя миссис Эмери, возможно, и считала его очаровательным, но переживала из-за отсутствия у него постоянной работы. Каждый день она возвращалась домой со своей работы в «Сирс» и находила зятя за чтением, просмотром фильмов или тренировкой.

— Когда твой муж найдет настоящую работу? — многозначительно спрашивала она.

— У меня скоро будет роль в кино, — настаивал Брюс, ссылаясь как на телешоу о Чарли Чане, так и на всех гонконгских продюсеров, которые якобы хотели подписать с ним контракт.

— О, да, да, да, — снисходительно кивала миссис Эмери.

Прожив четыре месяца с тещей, они поняли, что нужно было уезжать. Брюс решил временно переехать в дом Джеймса Ли в Окленде. Его финансовое положение стало неустойчивым. На подарки и отпуск в Гонконге он потратил все деньги, полученные по контракту в Голливуде, а перспективы «Сына номер один» выглядели сомнительными. «Мы подготовим для тебя этот проект или какой-то другой, — пытался успокоить Брюса Дозьер, — но будь уверен: мы постараемся предоставить тебе лучшую возможность для съемок». Дозьер ожидал реакции общественности на «Бэтмена», премьера которого была запланирована на «Эй-Би-Си» посреди сезона, 12 января 1966 года. Если сериал станет успешным, то сеть сразу же запустит следующий проект.

18 декабря 1965 года Брюс написал одному из своих учеников в Области залива: «Мы с Линдой отправимся в Окленд на месяц, а после отправимся в Голливуд или Гонконг. Вероятность подписания контракта со студией „Двадцатый век Фокс“ — 85 процентов. Если сделка не выгорит, в Гонконге меня ждут еще два контракта».

Будущее Брюса Ли оказалось на распутье и целиком зависело от рыцаря в плаще из Готэма.



Брюс Ли в костюме Като навестил Тордис Брандт на съемочной площадке фильма «Двойник Флинта». Приблизительно август 1966 года (Фото Дэвида Тедмэна)



Глава десятая