— Я правда ненавижу эту книгу, — говорю я.
Дэйн с любопытством смотрит на меня.
— Я слышал, что она хорошая.
— Нет. Совсем не хорошая.
Это еще один аспект книги, который меня так бесит — ее необъяснимый успех. Критики не были добры и называли стиль посредственным, а сюжет производным. С такими отзывами Книга не должна была так уж прославиться. Но для сферы нон-фикшна это было что-то новое, где в то время преобладали книги о том, как разбогатеть с помощью молитвы, убийства в саванне или едва сдерживаемой вспышки Эболы. В результате она стала одной из тех вещей, которые люди читают просто потому, что так делают все остальные.
Я продолжаю перелистывать Книгу, резко остановившись, когда взгляд цепляется за две строчки.
«— Мэгги, там никого нет.
— Есть! — закричала она. — Они все здесь! Я же сказала, они разозлятся!»
Александр Яковлев
Я захлопываю Книгу и кидаю ее на стол.
Мужик
— Можете забрать, если хотите, — говорю я Дэйну. — На самом деле можете вообще все забрать из этой комнаты. Хотя это все равно почти мусор. Не уверена, существует ли где-то магазин со всяким хламом из фиктивных домов с привидениями.
Здесь стоят два шкафа, по одному с каждой стороны комнаты, их двери скошены из-за сводчатого потолка. Мы каждый подходим к одному, Дэйн открывает свой с ржавым скрипом.
— Здесь только чемоданы, — говорит он.
Я пересекаю комнату и заглядываю ему через плечо. На полу шкафа стоят два квадратных ящика. Мы вытаскиваем их из шкафа и открываем. У Дэйна проигрыватель. А у меня коллекция альбомов. У пластинки сверху знакомое название: «Звуки музыки».
Начались дни тяжелых переходов. Утром не знали, где будут в обед и где ночь сночуют. Города, люди, небо, полки, роты, перелески, обозы, мосты, пыль, храмы, выстрелы, орудия (или, как говорили солдаты, урудия), костры, крик, кровь, острый запах пота — все тучей изметнулось, давило мозг и казалось сном.
От их вида у меня возникает беспокойство, как и вчера вечером, когда я поняла, что папа не врал насчет того, что оставил тут все свои вещи. Я непроизвольно вздрагиваю, пытаясь стряхнуть его. То, что они существуют, еще не значит, что мой отец написал правду. Мне нужно это запомнить. Бейнберри Холл наверняка заполнен вещами, которые упоминались в Книге.
Голодали порой. Порой наедались до дурноты.
Пиши о том, что ты знаешь. Любимый совет папы.
Пили воду прямо из ручьев: хороши они здесь, — ручьи-то, — светлые, как слезочка; с устатку пьешь — не напьешься.
— Это мусор, — говорю я, пока иду к своему шкафу. — Надо это выкинуть.
Сражались мало, все больше ходили.
Дэйн делает наоборот и ставит проигрыватель на стол. За ним идет и чемодан с пластинками.
Солдаты к вечеру угрюмели от усталости, искали, на ком бы сорвать злобу.
— Надо попробовать его включить, — говорит он и перебирает альбомы. — Мне поставить мюзикл или… мюзикл?
— Попадись теперь австрияк, зубом бы заел!
— Я предпочитаю тишину, — говорю я немного резко.
Впрочем, это так, больше от истомы походной.
Дэйн понимает намек и отходит от стола, присоединившись ко мне у второго шкафа, когда я открыла дверцу.
К утру отдохнут, подобреют, и опять шутки, смех, — на бронзовых лицах зубы словно огоньки мелькают.
Внутри плюшевый мишка.
Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене, как заложник, его некогда коричневый мех стал пепельным от многолетней пыли. Один из его черных глаз-пуговиц отвалился, а из меха торчит извилистая ниточка, как будто зрительный нерв. На шее у медведя завязан красный галстук-бабочка, концы которого сплющены, будто его обнимали слишком долго.
— Пильщиков, а ну, расскажи, какой ты сон нынче видел?
— Он был ваш? — спрашивает Дэйн. Он сжимает мишку, отчего с его плеч поднимается волна пыли.
— Нет, — отвечаю я. — По крайней мере мне так кажется. Я его не помню.
И все, сколько их есть вокруг — вся полурота, — все посмотрели, улыбаючись, на Пилыцикова. А тот возился у костра — этакий здоровый, в зеленой рубашке без пояса, ворот расстегнут.
Мне приходит в голову мысль. Печальная. Вполне возможно, что этот мишка когда-то принадлежал Кэти Карвер, и его оставили здесь, как и многие другие семейные вещи. А мой папа, не зная, что с ним делать, засунул игрушку в шкаф и забыл о ней.
Возьмет сук в руку толщиной — р-раз! — и сломает о колено и в огонь: нет ему больше удовольствия, как костры разводить.
Я забираю у Дэйна медвежонка, ставлю его на стол рядом с проигрывателем и возвращаюсь к шкафу. Внутри, на верхней полке, лежит что-то еще.
— Ныне, братцы, я в Шиханах был. Будто по своему двору с сыном ходил. А он на меня смотрит этак бочком, глаз-то у него синий да большой такой… К чему бы это?
Синяя коробка из-под обуви.
Пильщиков помолчал и, сделав свирепое лицо, дунул в косгор — искры столбом полетели.
Прямо как та, о какой папа писал в Книге. Где он нашел странные фотографии папы Кэти.
— Беспременно опять получишь крест, — сказал насмешливо кто-то.
Беспокойство возвращается. Теперь оно сильнее, вероломнее. Дрожащими руками я беру коробку, отношу ее к столу и открываю, уже зная, что найду внутри: полароид и стопку фотографий.
— Не. Такие сны я часто вижу. А когда крест получить, я будто женился…
Я не ошиблась.
— Хо-хо-хо! Вот он… От живой-то жены, да опять женился?
Камера лежит с одной стороны коробки, странная и тяжелая. Фотографии — всего их пять — кое-как валяются рядом. Но вместо пустого взгляда Кертиса Карвера на первой фотографии, к моему удивлению, я. Как и та, что в гостиной, эта девочка очень отдаленно похожа на меня.
— Ей-богу. Я и сам удивился. «Я, говорю, женатый уж».
Снимок сделан перед Бейнберри Холл, который маячит на заднем плане, словно подслушивает нас, а на переднем плане я в джинсах и футболке с Бэтменом. Это означает, что мне здесь пять. Поскольку на моей щеке нет шрама, я также предполагаю, что он был сделан в первые три дня нашего пребывания. Даже повязки нет.
А мне говорят: «Не, ты еще раз женись. Одна жена хорошо, а две в беспример лучше». — «Не водится, говорю, у нас так. Мне и одной довольно. Я человек расейский, не татарин какой». Упираюсь так… А они все свое. Так и женили. Утром проснулся — сам смеюсь, думаю, к чему бы это. А потом вдруг ротный бумагу: Пилыцикову крест. А, будь ты неладна. Так оно все занятно.
На следующей фотографии ничего этого тоже нет, там я стою с двумя другими девушками, одна примерно моего возраста, а другая намного старше. Мы в моей спальне, выстроились перед шкафом, наши глаза пылают красным из-за вспышки, поэтому мы похожи на детей-демонов.
Солдаты зубоскалят. И ни усталости, ни злобы…
Младшую девочку я узнаю. Я видела те же черты на лице женщины, которую встретила вчера вечером. Единственное различие — сейчас у нее есть твердость, не проявляющаяся в этой более молодой версии себя.
А труба уже сбор играет:
Ханна Дитмер.
— Готовься!
А это значит, что девочка постарше — Петра.
И опять поход, новые места, опять дороги, города, орудия, пыль, крики, выстрелы — усталость.
Она такая красивая, что у меня захватывает дух. Длинные ноги, кремовая кожа, светлые волосы, собранные в пучок на макушке. В отличие от нас с Ханной, которые застыли, уперев руки в бока, Петра принимает игривую позу. Рука на бедре. Одна нога согнулась назад. Босые ноги, ногти на ногах выкрашены в красный цвет.
А Пильщиков… ему что, кряжу, делается. Он этакий ровный всегда, хозяйственный, ходит, пытливо посматривая по сторонам, на рощицы, на сады, на домики и нет-нет да свое любимое словцо протянет:
Мы в ночной одежде — Ханна и я в пижамах, а Петра в большой белой футболке и спортивных шортах. Еще на ней ожерелье — крошечный крестик на тонкой золотой цепочке.
— Заня-ятно!..
Я помню этот вечер. Или, по крайней мере, его версию, описанную в Книге. Ночевка прошла просто ужасно. Это была одна из первых вещей, которой я была одержима в девять лет — то, что я абсолютно ничего не помню об этой кошмарной ночи. Я ночами не спала, боясь, что все прочитанное — правда. Потому что это действительно было страшно. Что-то вроде кошмара в фильме ужасов, который никто не хотел бы испытать. Но я вот испытала и не могла ничего из этого вспомнить, что означало, что со мной что-то не так.
Протянет вслух и ни к кому не обращаясь.
После нескольких бессонных ночей, во время которых я смотрела в потолок в обеих моих спальнях в разных домах моих родителей, я начала понимать, что причина, по которой я не могу вспомнить события в книге, заключалась в том, что их никогда и не было.
Я предполагала, что это относится и к ночевке.
Или вдруг заговорит о том, что на душе у него, и нимало не заботясь, слушают его или нет.
Но, судя по этому снимку, я ошибалась. В какой-то из двадцати дней, проведенных в Бейнберри Холл, Ханна и Петра ночевали здесь.
— И вот, братцы, чуда какая. Гляди, и церкви наши, и народ по обличаю наш, только говорят, как в рот каши набрали — не поймешь сразу. Особливо церкви. Намедни я зашел в одну, все крестятся по-нашему, иконы наши, бог Салавоф в кунполе нарисован — наш, — этакий же седой да бородатый. «Иже херувима» и та наша. А вот воюем… Чудно!
По крайней мере частично.
И умолкал. Серыми пытливыми глазами смотрел кругом, задумывался, круто заквашенный, неповоротливый.
Петра есть и на следующей фотографии, там она стоит на кухне с моей мамой. Они обе непреднамеренно синхронно смотрят на гигантскую дыру в потолке. Обе в профиль, с запрокинутыми головами и обнаженными шеями, они вполне могли бы тут сойти за мать и дочь. От этого я задумалась, видела ли моя мама эту фотографию, и если да, то каково это — видеть себя с похожей молодой девушкой. «Девчачьей» девушкой. Такой дочери у нее никогда не будет.
— Заня-ятно!
На фотографии есть еще два человека, маячащих на заднем плане. Чуть ближе — пожилой мужчина во фланелевой рубашке и джинсах поднимается по лестнице. За ним стоит кто-то помоложе, едва различимый. Все, что я могу разглядеть — это полумесяц лица, согнутый локоть, половина черной футболки и кусочек джинсовой ткани.
Раз отряд шел целый день, преследуя уходящего врага.
Уолт Хиббетс и мой папа. Через два дня после инцидента на кухне.
Враг, или, как говорят солдаты, «он», был где-то рядом. Еще не успевали дотлеть костры, зажженные им, еще четко виднелись в дорожной пыли следы кованых сапог, и чудилось порой, что в воздухе носится запах гари и пота, ост_авленный австрийцами.
Как и ночевка, это одна из самых известных сцен в Книге. И, если верить этой фотографии, тоже опирается на правду.
— Вот-вот «он».
Я держу обе фотографии рядом, изучая их, мой желудок медленно наполняется тошнотворным чувством, которое началось в тот момент, когда я нашла коробку из-под обуви. Это чувство тоски, которое приходит с плохими новостями, разбитыми надеждами и внезапным разбитым сердцем.
К вечеру стало известно, что «он» остановился, может быть готовый завтра дать бой.
Это чувство осознания, что то, что ты считал ложью, может оказаться правдой.
И, как вода в запруде, стали собираться роты и полки и стеною растекаться по фронту.
Часть меня знает, что это совершенно нелепо. Книга — вымысел, несмотря на то что на ее обложке, прямо под названием, написаны слова «Настоящая история». Мама так сказала. И все же тихий голосок в моей голове шепчет, что, может быть, я ошибаюсь. Это тот же самый голос, который прошлой ночью, прямо перед тем, как мне показалась Эльза Дитмер, предположил, что человек в Комнате Индиго — это мистер Тень.
Рота, где был Пильщиков, расположилась подле леска, огороженного деревянным забором с каменными белыми столбами. В стороне была чистенькая изба с высоким коньком — там поместился сам ротный. Усталые солдаты, радуясь отдыху, живо притащили соломы, сучьев из леса — на разжигу ломали забор, — зажгли огни. Где-то недалеко, вот будто за этим лесом, слышались выстрелы, но они были привычны, как писк комара для лесника, и никто не думал о них.
Я слышу его сейчас, он шипит мне в ухо.
Ты знаешь, что это правда. Ты всегда знала.
Пильщиков разогревал в котелке кашу.
Что меня так напрягает, так это то, что я узнаю этот настойчивый шепот.
В темнеющем молчаливом воздухе потянуло дымом, и четко слышался треск сучьев в рощице, куда солдаты ходили за дровами.
Это мой папа. Звучит так же, как и перед смертью.
Над дальним лесом догорала зеленоватая заря, и небо было темно-бирюзовое, и на нем уже загорались робкие звезды. Только солдаты поужинали, вдруг из избы толстоусый фельдфебель, тот самый, которого в полку втихомолку звали сазаном:
Я слышу его снова, когда выуживаю из коробки две последние фотографии. Первый — это снимок папы, делающего типичное селфи. Вытянутая рука. Подбородок опущен. Кусок голой стены на заднем плане за его левым плечом. Он смотрит прямо в камеру, отчего мне кажется, будто он смотрит куда-то за ее пределы, в будущее, его глаза смотрят на меня сквозь расстояние в двадцать пять лет.
— Ребята, кто нынче в разведку?
«Никогда не возвращайся туда», — говорит мне его голос. — «Там небезопасно. Особенно для тебя».
Так и обомлели все.
Надеясь, что папин шепот исчезнет, если я больше не буду смотреть на его лицо, я переключаюсь на последнюю фотографию. Снимок был сделан под головокружительным углом из одного из окон, выходящих на задний двор. На земле стоят два человека на краю леса.
Вот тебе и отдых. Это после таких-то переходов идти в разведку? Избави, господи! Ноги же у всех подламываются.
Один из них — моя мама.
Притаились все, съежились, и сразу угас смех.
Второй — пятилетняя я.
Но понимают: надо же кому-нибудь идти.
Это именно то фото, которое папа описывал в Книге. Которое он сделал, когда нашел полароид. Мой взгляд скользит к левому краю рамки против моей воли, и я одновременно знаю и боюсь того, что там увижу.
И от этого сознания сердитый мороз побежал по коже.
И действительно, за край рамы цепляется темная фигура, прячущаяся среди деревьев.
А фельдфебель уже идет от одного костра к другому и все спрашивает:
Это мог быть ствол дерева, затемненный тенью.
— Ребята, кто в разведку?
А еще это мог быть человек.
— Вот Пильщиков, ему надо идти! — сказал кто-то, усмехаясь.
Я не могу точно сказать, потому что качество изображения очень плохое. Оно зернистое и немного на расфокусе, из-за чего все слегка размытое. Несмотря на это, темная фигура имеет отчетливый человеческий облик.
— Пильщиков? — переспросил фельдфебель. — А ну, где ты, Пильщиков?
Но самое ужасное в этой фигуре то, что она стоит почти на том же самом месте, что и человек, которого я видела прошлой ночью. Это может быть совпадением. Но бурлящее беспокойство в моем животе говорит, что это не так.
— Пильщикову, Пильщикову надо идеи! — загалдели солдаты.
Снова раздается воображаемый шепот моего отца.
Обрадовались, что нашлось, на кого свалить.
Это мистер Тень. Ты знаешь, что это он.
Ну, что же, теперь хочешь не хочешь, надо идти.
Но мистер Тень ненастоящий. Как и вся Книга ненастоящая.
— Пильщиков, где ты?
Я продолжаю смотреть на фотографию, думая о том, что произошло через несколько мгновений после того, как она была сделана. Моя рука летит к щеке, кончики пальцев касаются гладкой кожи под глазом. Я понимаю, что этот шрам — очередное доказательство того, что Книга, пусть и фантастическая, содержит в себе крупицы правды.
— Вот я.
Я бросаю фотографии на стол, и они рассыпаются по его поверхности. Сверху оказывается селфи моего папы, его глаза смотрят прямо в мои, как будто он уже знает, что я собираюсь сделать дальше.
Выйти из кабинета, оставить тут Дэйна.
— Ты идешь?
Пойти на улицу, мимо пикапа, обходя все оборудование на лужайке, и направиться к задней части двора.
— Так точно…
Мимо внешней стены, увитой плющом, поднимающимся до самого окна второго этажа.
— Ну, собирайся живо.
Протолкнуться в окутанный тенью лес, тем самым частично воссоздавая фотографию отца, и помчаться вниз по склону холма, пробираясь сквозь сорняки, проходя мимо ярко-красных зарослей, спотыкаясь о корни деревьев.
И часу не прошло, Пильщиков вышел за лесок, прошагал с полверсты полем за сторожевую цепь и попер в тьму, дальше.
Наконец, я останавливаюсь у группы мраморных блоков, торчащих из земли, как гнилые зубы.
Где-то вправо есть бугор, невидимый теперь во тьме, и ротный приказал узнать, занимает ли его неприятель, и ли нет.
Кладбище.
Пильщиков не спеша отошел шагов триста от цепи и лег в траву около плетня, от которого пахло гнилью и дневным жаром. Смутно было у него в душе — разобраться надо. Ночь уже поползла настоящая — все закрыла черным мягким одеялом.
Очередная вещь, о которой папа не врал.
Лесок остался позади, и тревожно в нем гугукали незнакомые ночные птицы — не то совы, не то сарычи, перепуганные, должно быть, кострами и многолюдством.
За мной Дэйн кричит мое имя. Он тоже теперь в лесу, пытается меня догнать. Он застывает, когда видит надгробие.
Вправо, где-то далеко, стреляли. Там стояло зарево, красноватое, шапкой — пожар. Пильщиков потянул носом — пахло землей и травою, — знакомый запах: будто в ночное выехал, в родных Шиханах.
— Ого, — говорит он.
А впереди, вон там, за дальними холмами, бродили последние отсветы вечерней зари, там тихо и темно было. Там «они».
— Вот и я так подумала.
Может быть, далеко, а может быть, здесь вот, рядом, лежит вот так же, как Пильщиков, ждет встречи, готовый убить, притаившийся, злой.
Я сажусь на корточки у ближайшего камня, отряхиваю грязь и вижу имя, высеченное в мраморе.
— Смотри, если встренешься с ним, маху не давай, — наказывал ротный, дашь маху — и сам пропадешь, и нам плохо придется.
И потом я начинаю смеяться.
А Ники фор Пильщиков и сам знает — маху давать нельзя: или убей, или тебя убьют.
Поверить не могу, что думала — даже на мгновение — что Книга была правдой. Это показывает, каким хорошим лжецом был папа и как сильно я недооценила его талант. Ну конечно же, он наполнил «Дом ужасов» реальными событиями и местами. Если на твоей территории и правда есть кладбище, то вполне естественно о нем упомянуть. Когда добавляешь много фактов в вымысел, сплетая их вместе, как змеиное гнездо, некоторые люди точно этому поверят. Политики постоянно так делают.
Где-то в стороне гукнула сова. И тьма будто гуще стала.
И на секунду я тоже поверила. Тяжело не верить, когда находишь так много вещей, упомянутых в Книге. Проигрыватель. Фотографию со мной и с мамой. Ночевку, потолок на кухне и кладбище. Из-за всего этого я поверила, что в Книге все правда.
А сердце стучало тяжко дун, дун, дун…
Но теперь я смотрю на имя на надгробии и понимаю, что всегда была права: Книга — полная чушь.
Почти не дыша, пошел Пильщиков дальше. Вот плетень кончился, началась широкая дорога, и за дорогой хлеб стеной стоял.
ПИРАТ
Он был хорошим псом
Помял Пильщиков колос: «Пшеница».
Дэйн, который уже подошел ко мне, смотрит на камень и говорит:
Только в нее шагнул, а она как зашумит сердито, словно живая: «Не топчи меня» Аж страшно стало. Да и жалко: хлеб на корню мять — нет дела злее.
— Это чертово кладбище домашних животных?
«Межой пойду», — решил Пильщиков и взял по дороге влево.
— Похоже на то, — отвечаю я. — Если нет, то у Гарсонов были нехилые проблемки.
Ротный велел считать шаги. Пильщиков попробовал считать, но как дошел до семидесяти, так и сбился То ли оно дальше восемьдесят, то ли девяносто… Да нельзя зараз и шаги считать, и неприятеля выслеживать, и думать о нем. Шел просто, переги баясь, слушая. Искал межу. Вдруг дорога пошла скатом в ложок, а по самому краю ложка тут и межа. Снизу потянуло сыростью, и трава здесь была мокрая от росы.
Мы прогуливаемся по остальной части кладбища. Хоть оно и старое и вполне себе стремное, но все же оно совсем не похоже на то место, что описывал папа. Тут есть несколько камней для собак, куча надгробий для кошек и даже для пони по имени Ветерок.
От сырости ли или от какой другой причины, только вдруг дрожь захватила Пилыцикова, по спине побежали колючие мурашки, а зубы ляскнули. И сердце сжалось, словно на него положили кусок льда. Пильщиков нутром почувствовал, что он теперь один. В целом мире один.
Показывая на эту могилу, Дэйн говорит:
Один перед этим небом, усеянным звездами, перед этой тьмой. Убьют его, и никто об этом не узнает.
— Может, именно его призрак видели твои родители.
Страх поднял волосы на его затылке.
— Призраков не существует, — отвечаю я. — Хоть людей, хоть лошадей.
Тьма сразу стала жуткой, будто она была полна злых врагов, каждую минуту готовых броситься, растерзать.
— Да ладно. Не отметайте вы так быстро призраков.
В один момент Пильщиков обессилел.
— Вы же не верите во все такое?
С размаху, как подломленный, он сел в траву. А кругом было тихо, и тьма лежала- неподвижно. В лесу все кричали птицы, и вдали стояло зарево пожар. Успокоившись немного, Пильщиков встал на одно колено, снял картуз, начал слушать. Откудато издали шел смутный гул.
Выражение Дэйна становится задумчивым.
Пильщиков прилег ухом к земле.
— Верю ли я в привидений? Не совсем. По крайней мере не так, как другие люди верят в сверхъестественное. Но я действительно верю, что некоторые вещи случаются. Которые мы не можем объяснить, как сильно бы ни пытались. Необъяснимое. Так называла это моя бабушка с маминой стороны.
— Она была верующей?
Старая мужичья привычка.
— О да. Она была ирландкой старой закалки. Выросла на историях о духах и банши. Я всегда считал глупостью, что она верит в такое, — его голос становится все тише. Не громче шепота. — Но потом я увидел нечто в десять лет. Может, это был не призрак. Но что-то.
Бывало, едешь один нвяью, послушаешь землю — сразу узнаешь, есть ли люди на дороге, далеко ли едут и сколько их…
— Что-то необъяснимое? — спрашиваю я.
Теперь земля гудела ровно и глухо.
Он слегка краснеет и почесывает затылок. Такой мальчишеский жест, до странности милый. Из множества версий Дэйна Хиббетса, с которыми я столкнулся за последние двадцать четыре часа — дерзкий красавчик-смотритель, энергичный работник, источник информации — эта мне нравится больше всего.
Он долго слушал ее, и вдруг ему почудилось, что где-то вдалеке раздался вздох, похожий на заглушенный стон:
— Мы тогда жили в старом доме в одном из соседних городков, — говорит он. — Он был высокий и узкий. Моя спальня была на верхнем этаже, как бы изолированная от всего дома. Мне было десять. И я хотел личного пространства. Но потом однажды в октябре я проснулся от звука, как открывается дверь в мою спальню. Я сел и увидел, как бабушка заглянула в комнату. «Я хотела пожелать тебе спокойной ночи, парнишка», — сказала она. Она всегда меня так называла. Парнишка. А потом она ушла и закрыла за собой дверь. Перед тем как снова лечь спать, я проверил часы на тумбочке. Было час тридцать два.
— у…у…у!..
Утром я спустился и увидел, что родители сидят за столом на кухне. Мама плакала. Папа просто выглядел шокированным. Я спросил у них, где бабуля и почему они мне не сказали, что она приехала нас навестить. Тогда мама мне все и рассказала. Той ночью бабушка умерла. Ровно в час тридцать два.
Пильщиков встрепенулся и сильно прижался к земле.
Болтали солдаты, что земля каждую ночь плачет.
После этого мы стоим в тишине. Заговорить означало бы разорвать внезапно возникшую между нами странную связь. Это похоже на наш разговор в кабинете, но на этот раз связь кажется сильнее, потому что мы затронули личное. В этой тишине я думаю о рассказе Дэйна и о том, что это скорее мило, чем страшно. Из-за этого мне хочется, чтобы мой папа тоже сказал мне что-то подобное перед смертью. Но вместо этого я получила смутное предупреждение о Бейнберри Холл и извинения за то, в чем он так и не удосужился признаться, из-за чего я и оказалась здесь.
— Я должна признаться, — говорю я наконец.
Уже давно ему хотелось послушать ее плач, но все не доводилось. Иьвот теперь, затаив дыхание, он слушал эти странные стоны. Что это было? Может быть, это был гул далекой канонады… Он не мог решить. Он просто верил, что земля на самом деле плачет. Да и как ей не плакать? Ведь в каждый бой тысячами гибнет крестьянский люд Земля — всем им родная… Каждого жалко…
— Дайте-ка догадаюсь, — невозмутимо отвечает Дэйн. — На самом деле вас зовут Ветерок?
— У…у…у!..
— Почти. Я вернулась сюда не только чтобы сделать ремонт в Бейнберри Холл. На самом деле я приехала, потому что хочу понять, почему мы тогда отсюда сбежали.
— Да, плачет.
— Вы думаете, за этой историей кроется что-то еще?
Пильщиков привстал.
— Я это знаю.
— Плачет матушка. Плачет землица.
Я рассказываю ему все. Мои сложные отношения с Книгой. Загадочные последние слова отца. Моя уверенность в том, что родители скрывали от меня правду в течение двадцати пяти лет.
— Я знаю, что папа был лжецом, — говорю я, кивая в сторону могилы Пирата. — Теперь я хочу знать, как много он врал. И зачем.
Любовно он глянул в тьму, растроганный. Здесь она, землято. Не один он… Чего бояться? Вот кто его пожалеет. Вот кто с ним родной. Земля.
— Но вы уже знаете, что это неправда, — говорит Дэйн. — Зачем столько проблем, чтобы просто уточнить детали?
Он посмелел. Показалось — родное все кругом, как в Шиханах. И земля, и запах травы, и звезды на небе.
— Потому что… — я замолкаю, пытаясь выразить то мое предчувствие, которое не описать словами. — Потому что меня почти всю жизнь связывали с этой книгой, она как будто бы определяла мое существование. И все же родители отказывались что-либо про нее рассказывать. И поэтому я росла одинокой, растерянной и чувствовала себя чокнутой, потому что все думали, что я стала жертвой чего-то необъяснимого.
Сердце так забилось, что Пильщиков захотел придержать его рукой и… наткнулся на серую шинель, на пуговицы и на маленький крестик «Георгия», с которым он не расставался никогда с того самого дня, как получжл его.
Дэйн одобрительно кивает, когда я использую термин его бабушки.
И смяк как-то. Лицо ротного выплыло из тьмы.
— Это хорошее слово.
— Узнай, есть они на холме или нет.
— Да, правда, — говорю я, улыбаясь, хотя в глазах собираются слезы. Я стираю их тыльной стороной ладони, пока они не успели вытечь. — Но я никогда этого не испытывала. Ничего не было. И теперь я хочу узнать настоящую историю. Вот вам мои бессвязные, до стыдного личные подробности.
И опять тьма стала злой, и опять Никифору показалось, что он одинокий и беспомощный. Он затаил дыхание и сжалсй и, помня приказ ротного, полез дальше. Страх капля за каплей опять начал падать в душу. Сжимая обеими руками винтовку, он пошел по меже, вниз, в лог, чтобы оттуда пробраться к холму. Он теперь знал, где наши и где враги. Пугало только, что тихо кругом. Так тихо, что слышно, как сердце стучит. А сапоги гремят, и трава шумит сердито. От усталости и напряжения в глазах у него порой вспыхивали золотистые искры.
— Спасибо за вашу честность, — отвечает мне Дэйн. — Наверное, это было тяжело.
Вдруг странный звук поразил его слух. Будто машина пыхтела где-то далеко. Пильщиков остановился и стал слушать.
— Да, — говорю я. — Но Бейнберри Холл запутан уже в такой лжи, что мне показалось, пора начать говорить правду.
Звук повторялся через равные промежутки. В нем было что-то знакомое, даже родное для Никифора, а что — он не мог понять.
29 июня
Вслушиваясь, он осторожно полез дальше. Звук становился слышнее. Вот где-то здесь он начинается, будто в этой траве, растущей на склоне холма…
День 4
— Что такое? — думал Пильщиков, напряженно вслушиваясь.
Будто вот-вот знакомое, а не узнаешь…
На следующий день я снова был в лесу, на этот раз с Хиббсом. Джесс была внутри с Мэгги, пытаясь облегчить боль нашей дочери с помощью детского аспирина и мультиков. Наш визит в травмпункт закончился лучше, чем я ожидал. Хотя он был долгий — мы пробыли там больше трех часов — и дорогой. Но Мэгги не пришлось накладывать швы, и это было хорошей новостью.
И вдруг он присел от ужаса:
Плохая новость заключалась в том, что на нашей территории было кладбище, поэтому я и попросил Хиббса пойти со мной. Мне нужен был кто-то, кто помог бы мне пересчитать надгробия.
— Батюшки, да ведь это храпит кто-то!
— До меня доходили слухи, что они здесь, но я сам никогда им не верил, — сказал Хиббс, пока мы осматривали землю в поисках новых могил. Пока что я нашел только три. Две, видимо, принадлежали старшему сыну и внуку Уильяма Гарсона — Уильяма младшего и Уильяма III соответственно — и одна была слишком старой, поэтому буквы не было видно.
Все внутри у него метнулось.
— Никто не знал об этом месте? — спросил я.
Бежать!
— Кто-то наверняка знал, — ответил Хиббс. — Но время шло, у дома появлялись новые владельцы, а лес продолжал расти. Это грустно, если так подумать. Место упокоения некогда великой семьи теперь забыто в лесах. А вот еще, кстати.
Но сдержался. Замер. Весь напрягся, слушая. Да, теперь ясно: храпит кто-то. Здорово так храпит, настоящим мужичьим храпом. Пильщиков, как зверь, весь насторожился, пригнулся и полез туда, откуда слышался храп. Ступнет раз и остановится. Ступнет другой и остановится. Крался и весь дрожал. Всякий момент он готов был и выстрелить, и ударить штыком.
Он показал на четвертое кирпичное надгробие, вылезающее из земли. Там было высечено имя и дата.
Руки клещами вцепились в винтовку.
Индиго Гарсон
Любимая дочь
1873–1889
Неясное забелелось в темноте, и оттуда густо, трубой валил храп. Настоящий такой, вкусный, от которого самому спать хочется.
— Девочка была красавицей, — сказал Хиббс. — Тот ее портрет в доме? Он абсолютно точный, так мне говорили.
— Вы много знаете о семье Гарсонов?
Пильщиков осмелел. Он уже прямо шел к спящему.
— О да, я много слыхал за мои годы.
Вот «он». Весь тут. Вот-вот… Руки разбросал, голова запрокинулась. Но кто? Может быть, наш, русский? Пильщиков потянул носом незнакомый запах:
— Вы знаете, что случилось с Индиго? Она умерла такой молодой.
— Австрияк. Наши так не пахнут.
— Я слышал ее историю, — сказал Хиббс. — Мой дедушка знал ее. Когда еще был мальчиком. Сказал, что этот портрет — точная ее копия. Так что ничего удивительного, что художник, который его писал, был безумно в нее влюблен.
Он присел и стал щупать кругом.
Так я сначала и подумал, когда увидел портрет. Что единственная причина, по которой художник изобразил бы Индиго Гарсон в такой ангельской манере, заключалась в том, что он был в нее влюблен.
Винтовка и ранец из кожи лежали сбоку- На винтовке штык — нож. Поблескивает в темноте. Пильщиков потянул винтовку к себе. Теперь враг был безоружен.
— Она любила его в ответ? — спросил я.
«Га. Спит. Заня-ятно!..» — подумал Пильщиков и пристально присмотрелся к спящему.
— Да, — ответил Хиббс. — Говорят, что они хотели сбежать и пожениться. Уильям Гарсон был в бешенстве, когда узнал. Он сказал Индиго, что она была слишком юна, чтобы выходить замуж, хотя для тех времен шестнадцать — довольно распространенный возраст невест. Он запретил Индиго встречаться с художником. Подавленная своей несчастной любовью, Индиго покончила с собой.
Здоровый австрияк. Болынемордый. Рот раскрыл, а в горле будто телега едет и тарахтит. И таким родным, страшно близким пахнуло на Пилыцикова от этого храпа, что он заулыбался.
Я содрогнулся при осознании того, что еще один житель Бейнберри Холл совершил самоубийство.
— Умаялся. Тоже, поди, достается.
— Как?
Он минуту посидел возле спящего на корточках, не зная, что делать, послушал, затаив дыхание. Кроме храпа и далеких выстрелов, ничего не было слышно.
— Отравила себя, — Хиббс указал на склон, где росли растения, их тонкие ветви были покрыты алыми ягодами. — Этим.
Потом, не торопясь, он надел на себя ранец и взял в правую руку винтовку австрийца, а в левую — свою винтовку и осторожно пошел назад довольный, хитренько улыбающийся…