Поразмыслив, она кивает. В течение следующих секунд опустошает обойму. Все мимо. Но с каждым новым выстрелом у нее прибавляется уверенности.
Она тратит еще три обоймы и в середине четвертой наконец-то попадает в банку.
— У меня получилось! — изумленно восклицает Тати. — Получилось!
— Получилось, — говорит Сигруд. Это была, скорее всего, не та банка, в которую она целилась, но дрейлинг не отнимает у девушки победу.
— Ух, как болит плечо. Я когда-нибудь к этому привыкну?
— Привыкнешь, — говорит Сигруд. — Или нет. Все зависит от тебя. Хочешь продолжить?
Она размышляет.
— Да.
Он кивает на банки.
— Хочу, чтобы ты попала в каждую хотя бы один раз.
У нее от изумления открывается рот.
— В каждую?!
— Да.
— Ты же вроде бы сказал, что мы не будем учиться меткости!
— Если человек хочет учиться, у него должна быть цель. Можешь подойти чуть ближе, если пожелаешь.
— Но… у нас боеприпасы не закончатся?
— Ну, у тети Ивонны их довольно много. Это меня не касается. Я хочу, чтобы ты поняла, каково это — поразить все мишени.
— Но у меня болят руки.
— Тогда они должны стать сильнее.
Она обиженно зыркает на него.
— Или ты хотела сегодня заняться чем-то другим? — спрашивает Сигруд.
Ворча, Тати проводит следующие два часа, стреляя из «Камаля». Она жалуется, что это больно, утомительно и уныло. Сигруд не возражает — она, безусловно, права. Но в ответ на ее жалобы он молчит. Он ждет и наблюдает. Всякий раз она берет винташ и пробует опять.
У нее получается одновременно лучше и хуже. Она понимает, как работает винташ, но теперь верхняя часть ее тела устала. «Но она должна и этому научиться, — думает Сигруд. — Как стрелять, когда у тебя силы на исходе».
Наконец она поражает последнюю банку. Когда она хрипло и измученно вскрикивает от радости, Сигруд улыбается.
— У тебя получилось, — говорит он.
— Наконец-то, — отвечает Тати. — Пропади оно все пропадом, ну наконец-то.
Сигруд вскидывает брови, делая вид, что не заметил этого чрезмерного увлечения взрослым языком. Он ждет, пока она поставит винташ на предохранитель, потом забирает оружие и показывает, как вытащить обойму.
— Давай что-нибудь поедим.
* * *
Они сидят в лучах заката и едят черный хлеб с ярко-желтым сыром.
— Мама не позволяла мне делать ничего подобного, — говорит Тати с набитым ртом. — Она не разрешала мне заниматься опасными вещами или… ну, я не знаю. Развлекаться. Казалось бы, она должна была научить меня этому.
Сигруд качает головой.
— У Шары была нелегкая жизнь. Ненормальная. И она точно не развлекалась. Думаю, она хотела, чтобы твоя жизнь была другой.
Тати вздыхает, как самый настоящий подросток.
— Снова-здорово. Я как зверь в клетке, которого кормят по расписанию.
Сигруд отламывает еще кусок сыра. Ему вновь приходит в голову, что это может оказаться правдой: вдруг Шара, опасаясь истинной природы своей дочери, загнала ее в ловушку, как волка? Ему трудно представить, чтобы Шара пошла на такое, но за тринадцать лет человек способен измениться. И Шара могла знать больше, чем он.
— Почему ты плакал, когда впервые пришел сюда? — спрашивает Тати.
— Что? — удивляется Сигруд.
— Когда ты только пришел и тетушка соорудила очаг на крыльце для тебя. Я вышла на тебя посмотреть, и ты плакал.
— Я… — Он опускает свою тарелку. — Я не был уверен, что это произошло на самом деле.
— Что произошло?
— Я… увидел сон. О моей дочери. Она… Она умерла некоторое время назад.
— О-о, — говорит Тати. — Мне очень жаль.
Сигруд кивает.
— Какой она была?
— Молодой. Умной. Даже гениальной. Она читала много книг. Возможно, она бы тебе понравилась. По крайней мере я так о ней думаю. Я провел с ней очень мало времени, и у нас были сложности. — Он недолго молчит. — Я не узнал ее так хорошо, как хотел бы узнать.
— Мертвые — это загадка, — говорит Тати, глядя на дикие холмы. — Они так много с собой забирают, что ты даже не знаешь, кого оплакиваешь. Это безумие, но я все еще… все еще не верю, что она умерла. В моей душе застряло крошечное зернышко веры, которое никак не получается раздавить, и оно твердит, что это все выдумки. Вроде театра. Безвкусная драма. Наверное, она где-то есть, она жива, просто за сценой, вдали от декораций. Я читала газеты, я знаю, о чем говорите вы с тетушкой. И все-таки внутри меня есть нечто — оно знает или думает, что знает, что она все еще жива. Это несправедливо. Такое чувство, что я не смогу оплакать ее по-настоящему, пока это не уйдет. Но оно не уходит.
— Я сожалею, — говорит Сигруд. Он слабо улыбается. — Сегодня ты отлично справилась. Когда я был молод, нас учили стрельбе из арбалетов и иже с ними, потому что ничего другого не было. У них отдача слабее, чем у огнестрельного оружия.
Тати оживляется.
— Почему бы тебе не показать мне, как ты стреляешь? Я думаю, это будет потрясающе.
Он качает головой.
— Я ранен. Это было бы неразумно.
— О, пожалуйста.
— Нет.
— Прошу тебя!
— Нет, Тати.
— Всего один разок?
Сигруд молчит.
— Что, если я подброшу банку в воздух, — говорит Тати, подталкивая винташ к нему, — и ты…
Сигруд шлепает ладонью по ложу винташа, останавливая ее.
— Нет!
Тати слегка вздрагивает от неожиданности.
— Но почему?
— Тати… это не игрушка, — говорит он. — По-твоему, мы играем? Как ты думаешь, зачем я учу тебя стрелять?
— О чем ты?
— Твою мать убили, Тати! Люди, которые это сделали, все еще ищут тебя. Я точно знаю. Я должен тебя оберегать. И потому тебе надо узнать, как работает оружие.
Тати смотрит на него с возмущением.
— Так это все… это все было…
— Все это было ради выживания, — говорит Сигруд. — Я чуть не умер, пробираясь сюда, к тебе. Если обстоятельства того потребуют, я готов умереть, чтобы сохранить тебе жизнь. Таковы мои приказы. Но и ты должна понимать, что к чему.
Тати смотрит на Сигруда, на ее лице проступает смесь эмоций: гнев, ужас, полное отрицание. Он понимает, что она вот-вот уйдет или закричит. Всего этого слишком много для скорбящей семнадцатилетней девушки, которую раньше беспокоили только падение биржевых котировок и цены на сырье.
Сигруд пресекает это в зародыше. Он указывает на оружейную Ивонны и говорит:
— В том сарае более пятидесяти различных видов огнестрельного оружия. За то время, что мы проведем вместе, я хочу, чтобы ты постреляла из каждого по меньшей мере один раз. Ты дочь своей матери. Я знаю, что ты сможешь выстоять перед лицом опасности, в точности как это делала она. Но ты должна учиться. Обязана! Твоя мама не хотела, чтобы твоя жизнь была такой, Тати, но все случилось по-другому. И мы вместе должны ко всему подготовиться.
Тати моргает, осознавая услышанное. Потом начинает плакать, спрятав лицо в ладонях. Сигруд полагает, что реакция не такая уж удивительная — она измучена и потрясена.
Поколебавшись, он кладет ей на спину правую руку.
— Ты сегодня была молодцом, — говорит он. — А завтра будешь еще…
И тут, к полнейшему изумлению Сигруда, Тати обнимает его и крепко прижимается. Объятие вызывает почти невыносимую боль, но дрейлинг, стиснув зубы, переносит его без единого звука.
Какое-то время они сидят вот так. Потом открывается дверь и входит Ивонна. Она смотрит на Тати, которая обнимает Сигруда и плачет, потом на «Камаль» на крыльце рядом с ними и на множество латунных гильз, усеивающих двор.
— Это что… что вообще такое? — спрашивает она.
— Прогресс, — отвечает Сигруд.
* * *
Несмотря ни на что, той ночью Сигруд долго не может заснуть.
Он все еще чувствует ее объятия, ее слезы на своем плече. Маленькая, испуганная девочка, которая отчаянно нуждается в его помощи.
Он вспоминает Сигню, и Шару, и всех товарищей и соратников, которых потерял. Он не сомневается, что то же самое может случиться с Тати, с Ивонной, с Мулагеш. Кажется, печаль следует за ним, как туман.
Он вспоминает, как смеялся во тьме Ноков, когда Сигруд поклялся, что Тати не может быть божественной: «Я почти верю тебе, когда ты это говоришь».
Он вспоминает, как Тати нахмурилась и сказала: «Они ходили в обычную школу. Я нет. Мама нанимает для меня учителей. То есть нанимала».
Сигруд сидит на краю кровати и трет лицо.
Маленькая Татьяна Комайд, выросшая в неволе, вдали от своей естественной среды, в изоляции и карантине от общественной жизни.
«Шара должна была знать, — думает он. — Она должна была знать, что такое Тати». У него начинает вырисовываться ужасная идея: «Возможно, Шара не держала Тати при себе. Возможно, она держала ее поближе к черному свинцу — единственной вещи, которая способна убить Божество…»
Он содрогается. Это не может быть правдой, не может — и все тут. Сегодня эта девочка казалась ужасно похожей на человека: испуганной и юной, но сильной. Ашара Комайд не могла замыслить убийство такого существа, которое называла своей приемной дочерью.
Он опять вспоминает, что сказала Шара двадцать лет назад в пригороде Жугостана: «Наша работа требует от нас делать ужасный выбор. И мы его сделаем».
Сигруд зажмуривается. Он всеми возможными способами пытается успокоить гул сомнений в своем разуме. Пытается заползти обратно в скорбь, в свой холодный гнев, окутать себя эмоциями, которые вели его сквозь б
ольшую часть жизни и как будто дали ему право делать много вещей, которые он делать не хотел.
«Я должен найти „Салим“. Я должен выяснить, что такое Ноков и как он действует. Я должен это узнать, и побыстрее».
* * *
Проходит день, за ним еще один. Сигруд и Тати ежедневно практикуются на пустыре, теперь уделяя особое внимание пистолетам. Иногда Ивонна помогает («Он учит тебя стрелять как трехсотфунтовый мужик, — ворчит она как-то раз, — так что давай я лучше покажу, как все делают люди меньших габаритов, прежде чем ты себе что-нибудь вывихнешь»), но ей приходится постоянно ездить в город в ожидании телеграммы, так что чаще они с Тати оказываются наедине.
Дрейлинг чувствует, как она с ним сближается, желает его одобрения, заботы, внимания. Он дает ей нужное — самую малость, чтобы протянуть еще один день.
Сигруд понимает, что прибегает к тому, чему его учили: он ведет себя как дрессировщик, которому достался капризный зверь. Он ненавидит себя за это.
Он знает, что сделал правильный выбор. Но еще он понимает, что боится с кем-то сблизиться — и снова понести утрату. Он не может избавиться от ощущения, что ему судьбой предначертано сеять в этом мире смерть, причем такую, что чаще поражает невинных, а не нечестивых. Впрочем, наверное, это малодушная жалость к самому себе.
«Я профессионал, — думает он, наблюдая, как Тати чистит револьвер, — или трус?»
В тот день Ивонна, вернувшись из города, выпрыгивает из машины и даже не снимает шоферские очки. Она тыкает в Сигруда пальцем и рявкает:
— Ты. Внутрь. Сейчас же.
Сигруд встает, слегка кивая Тати, чтобы та поняла: все в порядке. Потом следует за Ивонной в дом.
— Старушка Мулагеш наконец-то дала о себе знать, — говорит Ивонна чуть-чуть насмешливо. Она сует руку в карман жакета, достает телеграмму и швыряет ему. — Хотя я понятия не имею, что это значит.
Сигруд открывает телеграмму. Она очень короткая и простая.
SQ QG6596 ТОЧКА
ПОСЛЕДНИЙ ИЗВЕСТНЫЙ АКТИВНЫЙ КВАДРАТ ТОЧКА
УКАЗАН КАК ДЕЙСТВУЮЩИЙ В 1718 ТОЧКА
Сигруд выпрямляется, чешет затылок и думает.
— Ну? — спрашивает Ивонна. — Это тебе чем-то помогло?
— Помогло. — Сигруд тяжело вздыхает. — Но мне понадобится карта. Карта мира.
— Но… постой. Какой в этом смысл? Это же… чушь.
— Военно-морской флот Сайпура не использует широту и долготу. У них своя секретная система географических координат — такие большие квадраты, из которых состоит океан. Квадраты внутри квадратов. — Он постукивает кончиком пальца по первой части телеграммы. — Это код конкретного квадрата — по первым двум буквам я могу сказать, что он расположен в Сартошанском море, к югу от гор Машев. Приблизительно вдоль границы между Жугостаном и Сайпуром. Если у меня будет карта, я смогу определить точнее.
— Значит, там в последний раз видели этот твой корабль, «Салим»?
— Если Мулагеш пишет правду, то да… в 1718-м, спустя два года после того, как он якобы затонул.
— Получается, история с затоплением — прикрытие?
— Полагаю, да. Видимо, корабль выполнял там какую-то секретную миссию, но я понятия не имею какую.
Ивонна достает из сумочки папку и садится напротив Сигруда.
— Значит, теперь ты поплывешь туда, чтобы проверить?
— Как? У меня нет лодки.
Она пожимает плечами.
— У меня есть.
— Правда?
— Конечно. У меня много лодок. Я владею небольшой транспортной компанией с центром в Аханастане. Точнее, я владею компанией, которая владеет другой компанией, которая владеет третьей компанией… ну, ты уловил суть. Я могу достать тебе лодку… если ты считаешь, что отправиться туда — действительно разумно.
Он вздыхает опять, еще тяжелее.
— Я… думаю, да.
Она бросает на него взгляд.
— Тебе велели защищать Тати.
— Как я могу защитить ее, если я не знаю, кто она такая? Куда я могу ее отвезти, если на самом деле не понимаю наших врагов? Я не знаю его пределов, его поведения, его желаний. Этот корабль, «Салим»… там все началось. Война Шары, все эти божественные баррикады — все проистекает оттуда.
— Итак, теперь ты отправишься странствовать по миру? — спрашивает Ивонна и фыркает. — Даже обсуждать это абсурдно… Сколько времени уйдет, чтобы добраться туда? И какая лодка тебе понадобится?
— Из Аханастана к северной оконечности Сартошанского моря… Это не легкая прогулка. Больше восьмисот миль, несомненно. Чтобы попасть туда, нужна по меньшей мере неделя, а то и больше. И поскольку я предпочитаю плавание в одиночку, мне нужна лодка, которой я смогу управлять сам. Может, сорока- или пятидесятифутовый кеч с бизань-стакселем.
— Не стану притворяться, будто что-то поняла, — говорит Ивонна. — Я плачу Дмитрию за то, чтобы он разбирался в лодках вместо меня. Если ты действительно уверен — если ты уверен, что должен следовать этим путем, — запиши свои требования, и я попрошу Дмитрия проверить, есть ли у нас что-то подобное. Если нет, я уверена, он разыщет нужное для тебя. — Ивонна достает портсигар и длинный костяной мундштук — одно из немногих аристократических пристрастий, которые она сохранила. — Еще две недели здесь. Это действительно безопасно?
— Нет, — говорит Сигруд. — Но я не вижу другого выхода. И я не хочу брать тебя с собой. Все это может оказаться ловушкой.
— Потрясающе, — произносит Ивонна ровным голосом. — Что ж, пока ты думал о наших врагах, я поразмыслила о возможных союзниках. Ты упомянул об особых случаях в благотворительном фонде, и я кое-что вспомнила… Имя Мальвина Гогач тебе о чем-нибудь говорит?
Сигруд склоняет голову набок.
— Это одно из имен в списке, который был у нашего врага.
— Ага. Понятно. Твоя теория подтверждается. — Она открывает папку, что лежит на столе. — Гогач была одним из первых особых случаев, но Шара так и не добралась до нее. Она пыталась снова и снова. Гогач появлялась в каком-нибудь приюте. Мы узнавали об этом через систему внутреннего оповещения сиротских домов. Шара отправлялась с ней повидаться. Но еще до того, как она добиралась туда, девушка исчезала.
— Она поняла, что за нею охотятся? И каждый раз сбегала?
— Я точно не знаю. Шара упоминала о том, что каждый раз, когда приходила в приют, чтобы повстречаться с барышней Гогач, у нее возникало очень странное чувство, что она здесь уже была. Всего-то несколько минут назад, как будто чуть раньше вошла и снова вышла, а потом все забыла. Это было весьма необычно. И очень ее расстраивало. А потом она узнавала, что Гогач исчезла. Так повторялось снова и снова, по меньшей мере четырежды. Потом она попыталась разыскать эту Гогач еще раз, в Мирграде. И не рассказала мне, что тогда случилось.
— Думаешь, Шаре удалось с ней связаться?
— Да, — говорит Ивонна. — Я думаю, наша Шара наконец-то настигла барышню Гогач. Они встретились. Но я не знаю, что случилось потом. Зато я нашла в досье ее фото.
Она вытаскивает маленькую карточку и показывает Сигруду.
Единственный глаз дрейлинга широко распахивается. С дешевого черно-белого снимка глядит девушка, которая спасла его на скотобойне: тот же странно вздернутый нос, те же курчавые черные волосы, тот же дерзкий, неумолимый взгляд.
— Это она, не так ли? — спрашивает Ивонна.
— Да, — говорит он. — Без сомнения.
— Ну конечно, — тихо произносит Ивонна. — Первая, которую она выслеживала, и та, за кем она больше всего гонялась… Это фото сделали в первый раз, когда девушка попала в мирградский приют в 1732 году. Почти шесть лет назад. Как по-твоему, она сильно изменилась за это время?
Сигруд морщится, трясет головой. Ему не нравится иметь что-то общее с божественным.
— И… она поразительно похожа на Тати, — негромко продолжает Ивонна. Она кладет фото на стол, потом засовывает в папку, словно больше не желает на него смотреть.
— Сходство еще поразительней, когда видишь ее собственными глазами, — мрачно говорит Сигруд.
— Думаешь, эта Гогач избегала Шару при помощи божественных сил?
Он кивает.
— А потом, когда Шара ее настигла, они начали сотрудничать в этой войне?
Он снова кивает.
— Но мы понятия не имеем, способна ли Тати на что-то вроде того, что делает эта девушка?
— Если она и может, я этого не видел.
Ивонна вздыхает.
— М-да. Ты собираешься сказать ей, что уезжаешь? — спрашивает она, выдыхая слова вместе с дымом. — Или я скажу?
Сигруд вздыхает и закрывает глаза, думая, что делать. Он никогда не был настоящим следователем, но помнит, как Винья наставляла его однажды: «Всегда обещай источнику, что вернешься к нему. Говори, что он в безопасности. Скажи все, что он хочет услышать. Что угодно. Отчаявшийся источник поверит в самую дикую ложь».
«Как я себя ненавижу, — думает он, — за то, что прибегаю к советам Виньи в такой момент».
* * *
Тати медленно моргает, сидя на заднем крыльце, прижав колени к груди. Сигруд сидит рядом, огромный и неуклюжий возле этой маленькой, хрупкой девушки с руками, испачканными в масле и жире.
— Значит, две недели, — говорит она.
— Да. Может, больше. Но не так уж надолго, правда.
— Но ты можешь не вернуться.
— Я… Я вернусь, — говорит он. — Обязательно.
Она молчит.
— Я попросил Ивонну, чтобы она продолжила заниматься с тобой. — Он пытается улыбнуться ей. — Я сказал, что хочу, чтобы ты перепробовала все оружие. Я не шутил.
Она все равно молчит.
— Я обязательно вернусь, — обещает Сигруд. — Как только смогу.
— А знаешь, — говорит Тати, — что прошлой ночью ты мне приснился?
— Правда?
— Да. Мне приснилось, что ты уехал. Но еще — что ты вернулся гораздо раньше, чем мы ожидали. Даже раньше, чем ты сам ожидал. Как будто никуда не уезжал.
Он улыбается.
— Возможно, нам повезет.
— Удача не имеет к этому никакого отношения, — говорит она без тени притворной мудрости, к которой он привык. Это сухой, твердый тон уверенной в себе женщины. — Чему быть, того не миновать.
9. Слишком много ночной тьмы и недостаточно лунного света
Что же тебя беспокоит? Что гложет?
Ты хочешь пить? Тогда призови духа вод — божественное дитя,
И пусть она усладит язык твой каплями. Произнеси ее имя с достаточным напором, произнеси его властно,
И она будет вынуждена услышать и прийти.
Так скажи же! Скажи! Скажи — и узри!
«Латая лиры ляпсусы» (Т. III. 315–321), автор пьесы неизвестен
И вот он снова один.
Пока Сигруд ведет маленький кеч на восток вдоль берега Континента, к нему возвращаются все старые морские навыки. На протяжении часов он остается наедине с болью в боку, ветром и чудовищными грозовыми облаками на горизонте, крепостями из темных, клубящихся штормов, за которыми волочится дымчатая завеса плотного дождя. На протяжении этих странствий он не произносит ни слова, даже про себя. За много лет в глуши, в одиночестве он утратил тягу к словам. По мере того как цивилизация исчезает на горизонте позади него, эта глубокая, бездумная тишина к нему возвращается.
Бок болит, но не так сильно, как он ожидал. Ивонна снабдила его обезболивающими, но не опиатами, чтобы он смог выполнять свои обязанности во время плавания. Это непросто, но он справляется.
Он бросает якорь только дважды, сначала на крошечных островах Шури. Кочевое сайпурское племя поселилось на восточном краю крупнейшего из них, и поскольку строиться на земле они не могут, то строятся на море: их хижины и причалы стоят на сваях. Сигруд платит им небольшую сумму за пресную воду и немного соленой рыбы. Они хлопочут над горсткой дрекелей, словно это целое состояние.
В следующий раз он бросает якорь на краю Сартошана. Теперь у него есть мореходные карты, так что он может использовать код, который прислала Мулагеш, чтобы куда точнее определить нужную область.
Крошечная лагуна, прямо у верхней оконечности Сартошана. Почти международные воды — эта тема, как и множество вещей, связанных с территорией и суверенитетом, по отношению к Континенту всегда ужасно сложны. Но если бы он хотел что-нибудь спрятать, выбрал бы именно такое место.
Сигруд складывает карту и пристально глядит на горизонт. Он надеется там что-нибудь увидеть. Он надеется, что не подверг Тати и Ивонну опасности из-за ерунды. Он надеется, что через несколько дней уже не будет двигаться вперед в слепом отчаянии.
В такие моменты он тоскует о ней сильнее всего. Она всегда знала, как поступить. Куда пойти. С кем встретиться.
«Шара, — думает он, — неужели я дурак, что затеял это? Ты бы так поступила? Или тебя из-за этого и убили?»
* * *
Два дня спустя Сигруд плывет вдоль побережья Жугостана, наблюдая за тем, как на севере утесы становятся все выше, пока не превращаются в горы Машев — самые высокие в изведанном мире, гораздо выше Тарсильского хребта. Этот крошечный перешеек земли едва ли в пятьсот миль шириной — все, что соединяет Континент и Сайпур, но, поскольку путь преграждают горы Машев, здесь с тем же успехом мог бы располагаться океан.
Река Машев (если Сигруд правильно припоминает то, что однажды сказала Шара: весь этот регион назван в честь какого-то жугостанского святого, который умер здесь после особенно бурной вечеринки) представляет собой узкую струйку воды, которая превращается в ревущий поток весной, когда тает снежный покров. Он находит первый из длинных, узких островов, скопившихся вокруг дельты, и направляет кеч вокруг суши, не забывая о мелководье лагуны.
А потом видит это.
Оно похоже на здание вдали — возможно, длинный, низкий, приземистый бункер, построенный на самом массивном из островов. Потом кеч подходит все ближе и ближе.
Перед дрейлингом огромный корабль, длиной более тысячи футов. Сигруд почти не имел дела с сайпурским военно-морским флотом — свой опыт мореплавателя, опыт дрейлинга из Северного моря, он получил на куда более примитивных судах, — поэтому размеры потерпевшего крушение дредноута даже его заставляют немного опешить. Остов неприлично огромный, обломки металла и прочий мусор засорили нежные белые пески лагуны. Пляжи блестят от металла, но б
ольшая часть обломков заржавела, поглощенная морской водой и природными стихиями.
Он ведет кеч к более привлекательной части острова и бросает якорь. Человек Ивонны предоставил ему холщовый надувной плот — новшество, которому не очень-то хочется доверять, но у Сигруда получается его надуть, спустить на воду, подняться на борт и отправиться к берегу, орудуя двумя хлипкими маленькими веслами.
Он затаскивает плот на пляж и пытается найти что-то, чтобы привязать его, потому что ветра здесь яростные. Сигруд находит измученное, суровое дерево, растущее из земли чуть поодаль от пляжа. Привязывает плот, следя за тем, чтобы не задеть зазубренные, ржавые осколки металла на земле, потом отступает, чтобы оценить свой труд.
На втором шаге под каблуком раздается неприятный хруст. Дрейлинг смотрит вниз. Из песка торчит что-то серо-белое.
Он отступает, приседает и разгребает песок. Он почти сразу узнает, что под ним. Он ведь, в конце концов, такое уже выкапывал.
По песку разбросаны позвонки. Шейные, судя по ширине. И прямо рядом с ними — череп с двумя железными зубами.
Сигруд копает дальше. Хотя труп старый, он находит фрагменты одежды. Пуговицы, медали и булавки. Он берет одну пуговицу, сдувает с нее песок. Он уже видел такие много раз, на дерзких и красивых синих униформах сайпурских военных моряков.
Он бросает пуговицу и садится на пятки, глядя в сторону разбитого дредноута. Корпус корабля расколот и разорван, в нем проступило что-то вроде ребер, и косые лучи серого света падают сквозь дыры. Дрейлинг встает и прищуривается, прикрывает зрячий глаз ладонью, рассматривая пляж на подступах к разрушенному кораблю.
Он замечает бугорки на песке. Окаменелости, которые, как он теперь подозревает, отнюдь не раковины морских моллюсков.
Сигруд берет фонарь, отмычки, пистолет и нож:. Идет к обломкам «Салима», обходя кости, погребенные в песке, перемешанные друг с другом скелеты нескольких сотен людей, которые, несомненно, когда-то служили на борту этой громадины.
Некоторые черепа раздавлены. И хотя дрейлинг не уверен, проломы на одном из них выглядят так, словно раздавили его голыми человеческими руками.
* * *
Он подходит к носовой части, которая в основном уцелела. «Салим» высотой в четыре-пять этажей, массивное сооружение, пусть и слегка наклоненное к западу, так что Сигруду трудно оценить его размеры.
Сигруд приближается к правому борту со стороны носа и смотрит вверх вдоль корпуса. Корабль слегка наклонился, пока лежал неизвестно сколько лет на изогнутой поверхности острова, и его бока раскололись и разделились, как мягкий сыр, который сжимают чьи-то руки. На корпусе зияют дыры, швы разошлись, и заклепки торчат, как будто его собирал пьяница. Хотя Сигруд — опытный скалолаз, такое заставляет его медлить.
«И все же, — думает он, — деваться-то некуда».
Морщась, дрейлинг натягивает пару толстых кожаных перчаток и подходит к одному шву, который идет вдоль корпуса до самого верха. Нужно схватиться за обе стороны шва, протиснуться внутрь, в пролом, и медленно подняться, руками и ногами цепляясь за бока.
Если, конечно, опора выдержит его вес. Чего никто не гарантирует.
Сигруд начинает. Корпус невероятно толстый, в особенности вдоль бронированного пояса — той части корабля, что должна была находиться прямо над ватерлинией, куда мог бы попасть снаряд, оттого борт и делают довольно крепким. Сигруд мог бы пролезть через переборку на внутренние палубы, но не хочет. Войти туда, где судно ужасно повреждено, было бы самоубийством.
Но дрейлинг замечает, что «Салим» — необычный корабль, по тем проблескам внутренней части, которую удается рассмотреть по пути наверх. В большинстве дредноутов имелось то, что называли цитаделью, — тяжело бронированная «коробка» под четырьмя главными орудийными башнями, защищающая боеприпасы и бункеры с углем от проникновения вражеских снарядов. Он имел дело с военно-морской разведкой, так что знает об этом инженерном трюке — но то, что он видит сквозь щели в корпусе «Салима», выглядит… необычно.
Сигруд останавливается на полпути наверх, убеждается, что ступни надежно вклинились в шов, вытаскивает фонарь и включает.
Два склада боеприпасов подверглись серьезным изменениям. Он не видит каналов, идущих наверх, к двум передним орудийным башням, — значит, их пушки не были готовы к бою. Камеры для боеприпасов на месте, но их объединили в одну, отгородили ее и снабдили очень тяжелой броней — такой мощной, что эта камера почти так же бронирована, как пояс, идущий вдоль бортов дредноута.
Это заставляет Сигруда удивиться: что же они там могли держать, если не боеприпасы?
Он кряхтит, прячет фонарь и продолжает карабкаться вверх.
Наконец он выбирается на главную палубу. Чем выше, тем разлом в корпусе становится все шире и в конце концов Сигруд понимает, что больше не достает до обеих сторон. Вздохнув, он разворачивается так, чтобы прицепиться к одной стороне шва, зажимая его между ногами и ладонями, и медленно, очень медленно ползет вверх.
Главная палуба наклонена, и потому, хоть Сигруду очень сильно хочется шлепнуться на нее и отдохнуть, он понимает, что это заставит его катиться по палубе, пока он не вывалится со стороны левого борта. Поэтому он выползает на нее и держится за перила, тяжело дыша и жалея, что не прихватил с собой наколенники, — искореженные пластины корпуса поранили ему ноги.
Потом он садится и застывает.
— Это еще что такое?..
Палубу «Салима»… украсили. В частности, сняли две задние орудийные башни и вместо них, используя что-то вроде сварочной горелки, выплавили печать или глиф — символ, относящийся к одному из континентских Божеств.
Сигруд таращится на него, не в силах осознать увиденное. Сама мысль о том, что некая часть оборудования, принадлежащего сайпурским военным, несет на себе благословение одного из Божеств, нелепа. Он встает и, чуть пошатываясь на наклонной поверхности, подходит ближе, чтобы рассмотреть символ.
Печать знакомая: зазубренный верх переходит в плавный низ с завитушкой… Он вспоминает, как Шара изобразила кое-что похожее в Таалвастане, выжгла символ на большой доске спичкой, а потом им пришлось обоим держать эту деревяшку над головой, пока они шли по земле, которую прокляли.
Что она в тот раз сказала? Память не торопится с подсказками. «Убежище Колкана, — объяснила Шара. — Оно смягчает эффект любой божественной деятельности, которая происходит под ним или над ним, — не считая колкановской, разумеется. Если верить преданиям, Колкан создал это чудо из-за того, что Жугов с последователями постоянно вламывались в монастыри Колкана и склоняли его девственных последователей к дебошам — в конце концов, ему это надоело. Колкан выжег этот символ над входами и выходами из монастырей, чтобы никто не смог проникнуть в них чудесным образом».
Сигруд рассматривает печать, склонив голову набок. По его прикидкам, переделанная камера для боеприпасов, которую удалось разглядеть через проломы в корпусе, находится прямо внизу.
С чего бы начать? Что бы ни происходило на борту «Салима», похоже, это было в каком-то смысле и каким-то образом одобрено сайпурским правительством: никто не устраивает масштабную переделку внутренностей дредноута без существенных ресурсов и грамотных рабочих.
«Значит, сперва офицеры, — думает Сигруд. — И командование». Он смотрит на мостик корабля, потом — на главную палубу между ним и тем местом, где стоит сейчас сам. Палуба во многих местах проломлена, как дорога после землетрясения. Кое-где броневые пластины полностью провалились внутрь. Один неверный шаг — и Сигруд упадет в зияющую дыру с зазубренными металлическими краями.
Он вздыхает и разминает квадрицепсы. «Будем надеяться, что я не слишком располнел».
* * *
Чтобы пересечь покрытую дырами палубу, приходится прыгать только дважды. Оба раза дрейлинг на миг зависает над темным, ржавым провалом, сквозь который видны зияющие дыры в нижних палубах, а потом его ботинки ударяются об обшивку по другую сторону. Оба раза он убежден, что испорченный металл не выдержит, согнется под его весом и он рухнет вниз, чтобы убиться насмерть. Но оба раза он ошибается. «Повезло, — думает Сигруд. — Очень повезло».
Он подходит к трапу на мостик и обнаруживает лежащую внизу искореженную дверь. Она обычно закрывает вход на мостик, и судя по тому, как выглядят ее растертые в пыль засовы, она была заперта, когда ее выбило из проема. Сигруд касается металла, подмечает, что дверь почти разорвана напополам. Дотронувшись до одного разрыва, он не может не ощутить, что тот соответствует человеческим пальцам — словно кто-то ухватил металл одной рукой, как кусок мокрой глины, и как следует дернул.
Дрейлинг поднимается по трапу на мостик и заглядывает внутрь. Средства управления уничтожены, пол усеян костями, мусором и птичьим пометом. Что бы тут ни случилось, это было давно, и других запахов, кроме соли и ржавчины, не осталось.
Сигруд смотрит на корму корабля. Главная палуба там разломана и искорежена очень странным образом. Сила взрыва как будто направлена снизу, как если бы кто-то выпустил снаряд изнутри корабля.
Или, возможно, что-то другое. Может, кто-то вырвался оттуда сквозь палубы, как хищная птица вырывается из лесных зарослей.
Он сбегает вниз по трапу и огибает надстройку, пока не находит вход в каюту капитана.
Дверь заперта, но она в таком состоянии, что несколько сильных пинков позволяют сорвать ее с петель. Сигруд включает фонарь и забирается внутрь. Как и большинство капитанских кают, эта в прошлом выглядела довольно шикарно, учитывая обстановку с кожаным диваном, картинами на стенах и — самое главное — отдельной уборной. Но, судя по отметинам от воды на стенах, эту комнату в какой-то момент затопило.
Сигруд подходит к столу и выдвигает ящики, которые пронзительно скрипят. В нижнем стопка заплесневелых папок, документы в них безвозвратно испорчены. Во втором — револьвер и коробка с патронами, хотя дрейлинг сомневается, что от них будет какой-нибудь толк после затопления. Верхний ящик заперт.
Сигруд осматривается и находит кусок железной обшивки, который упал со стены. Он запихивает его в щель над ящиком и толкает.
Ящик с хрустом открывается. Внутри журнал в кожаном переплете. Похоже, вода его почти не повредила.
Сигруд вытаскивает журнал, листает. Некоторые страницы в пятнах расплывшихся чернил, но несколько в середине разборчивые. Он подносит их к свету и читает:
«…и взорву, если не смогу ждать, чтобы это закончилось. Сегодня худший день за последнее время. Утром мне пришлось срезать члена экипажа, который повесился на нижней палубе накануне ночью. Кудал, так его звали. Старшина 3-го класса. И хотя никто ничего не сказал, я знаю, что лишь немногие винят его за то, что он сделал.
Как бы трусливо и непатриотично это ни выглядело, я отчаянно желаю покончить с миссией. Это пустая трата нашего времени, пустая трата наших ресурсов, и, хотя мы не подвергаемся никакой физической опасности, я искренне верю, что миссия причиняет экипажу психологический вред. Надеюсь, у нас больше не будет таких случаев, как с Кудалом. Но сомневаюсь, что нам так повезет.
Хуже всего, я лично не в силах представить себе, как это существо в трюме может помочь военной разведке. Я бы сказал ей, чтобы прекращала эксперименты и прикончила тварь, — но, честно говоря, не уверен, что это существо можно убить.
Сегодня вечером раздам экипажу затычки для ушей. Стук и крики слышно даже на баке, и никто не может спать. Я и сам все слышу в те ночи, когда тварь ведет себя особенно злобно. А по ночам она, как правило, становится злее — или, по крайней мере, громче.
Мне не нравятся здешние ночи. В них есть что-то неправильное. Слишком много ночной тьмы и недостаточно лунного света, если в этом есть хоть какой-то смысл.
Капитан-лейтенант Бабурао Верма, 17-й день месяца змеи, 1717 г.
Сегодня у нас опять были гости из Галадеша. Она явилась на распроклятой яхте, словно какая-нибудь наследница промышленного магната — которой, я полагаю, она и является. Если политика могла бы считаться промышленностью, Винья Комайд стала бы ее самым прославленным отпрыском.
И снова весь экипаж оставался на палубе, пока она и ее лизоблюды допрашивали существо. Я предпочитаю, чтобы другие лизоблюды занимались допросом, поскольку они не настолько суровы, чтобы диктовать нам наши обязанности.
Я понял, что они опять били существо светом, потому что оно выло, словно самый чудовищный из шквалов. Уверен, его вой было слышно и на гребне хребта Машев. Кое-кому стало плохо, и пришлось подыскать место, где о них смогли бы позаботиться, потому что я не мог отправить их в каюты или медотсек, ведь и то и другое, конечно же, внизу. В конце концов мы просто занялись ими на мостике. Все равно на этом корабле нам больше не служить. Мы плавучая тюрьма, а не гордое судно под флагом Сайпура.
Они записали допрос, а потом заставили нас освободить мостик, пока занимались шифровкой. Это, конечно, не по протоколу. Возможно, они не хотят, чтобы хоть что-то из того, что здесь творят, открылось. Такое поведение заставило бы менее преданного моряка, чем я, задуматься, насколько происходящее официально.
Я не знаю, что именно должно возродиться, но не хочу видеть, как оно получит второе рождение.
Капитан-лейтенант Бабурао Верма, 21-й день месяца дельфина, 1717 г.
Сегодня я спустился в трюм, чтобы поглядеть на существо. Знаю, я не должен был так поступать. Это против моего приказа. Но я все равно это сделал — я хотел попросить, чтобы оно перестало плакать. Это было чересчур, это было слишком громко.
Стекло толстое, и я не увидел его в темноте, потому обратился к нему через микрофоны, которые они установили. Опять же, я знаю, что нарушил еще один приказ. Но я попросил его притихнуть. Я попросил его перестать плакать.
Оно не послушалось. Я понял из того, что оно сказало, что ему больно. Что ему слишком часто включали свет.
Я не включил свет. Я оставил камеру темной — мне сказали, что так оно предпочитает. Но оно мне не ответило.
Хотелось бы мне, чтобы оно не плакало, как ребенок. Хотелось бы мне, чтобы оно не плакало голосом юного парнишки.
Я коммандер сайпурского флота, и я горжусь своим долгом, своей службой и своей страной. Но я не подписывался стать тюремщиком. В особенности тюремщиком детей, даже если они довольно странные.
Я никогда не…
Слова опять начинают расплываться. На остальных страницах можно прочитать лишь бессвязные обрывки.
Сигруд стоит и думает. Потом швыряет журнал в сторону и выходит из каюты.
«Это устроила Винья, — думает он. — Это она натворила. До Мирграда, до Вуртьястана, до всего».
Он находит лестницу в трюм и начинает спускаться. «Это был ее проект, ее замысел — неофициальный, в отдаленных спорных водах».
В темных углах тесного и вонючего трюма скопился мусор и кишит морская живность.
«Что же она здесь держала?»
Время от времени в темной грязи мелькает белый осколок кости или блестит в свете фонаря латунная пуговица.
«Кого она пытала и допрашивала?»
Кажется, Сигруд знает, что это было. Точнее, кто это был.
Он как будто попал в брюхо огромного спящего существа. Темные поверхности сочатся жидкостью или скрипят, ветер хлещет сквозь дыры в корпусе.
Вниз, вниз. Все ниже, ниже и ниже.
И, спускаясь, Сигруд вспоминает.
Он вспоминает Слондхейм — тюрьму, в которой провел больше семи лет. Монструозную крепость, построенную в расщелине, рассекающей высокий утес, — в черной трещине, на дне которой бился прибой. Темные каменные стены, испещренные камерами и комнатами, плеск воды внизу. Тюремные лодки, снующие туда-сюда, болтающиеся фонари и железные клетки с вопящими грязными людьми.
Он вспоминает свое первое путешествие в такой клетке. Скрипучая древняя лодка. Скалы, вытянувшиеся над ним, эхо криков, отблески факелов. И его собственный рев о свободе.
Сигруд пробирается на очередную палубу, разминая костяшки. «До чего страстной любовью, — думает он, — это государство любит свои тюрьмы».
И вот наконец он подходит к искомому — массивной камере, которую заметил, когда взбирался по корпусу. С этой точки обзора нет никаких сомнений, что по своей изначальной цели перед ним темница.
Внушительная металлическая дверь, покрытая замками. Толстые стеклянные иллюминаторы, словно немигающие глаза. По обеим сторонам встроены огромные электрические фонари — такие яркие, что могли бы осветить городскую площадь.