– Я на перекрестке Слосон и Сентрал, около депо, – ответил Окс.

– Грузовик будет там через… шесть-семь минут. Машина «Эдисона», черно-оранжевая…

– Что?

– «Южная Калифорния – Эдисон» – то, что подвернулось быстрее всего. А что, с этим какие-то проблемы? Грузовик неугнанный, водитель действительно служит в «Эдисоне», но у него определенные обязательства перед сетью, и он оказался как раз в том районе, где забрали автомобиль. После того как мы поговорили с ним, он передал «Код семь» или еще что-то в этом роде.

Окс попытался найти причину своего необъяснимого раздражения и нашел ее.

– Мне нужен большой крытый грузовик с рампой, куда можно было бы завести автомобиль! И эти чертовы автовышки и подъемные краны мне совершенно не годятся… – Он уже чувствовал самый настоящий гнев. Дело шло не так. – Я не стану платить вообще ничего за эти проклятые…

– Старина, так ведь это именно то, что вам нужно. У «Эдисона» есть все виды машин, а не только ремонтные установки.

– О, – сказал Окс, чувствуя себя чем-то вроде камеры Вильсона, в которой только что нарушили вакуум, и ее содержимое осело дождем. – Ладно. Если это…

– Не сомневайтесь. Теперь слушайте: в фуре вместе с вашим заказом лежит пушка. Водитель настоял, чтобы все устроили так, будто это был налет. Вы согласны? Не прикасайтесь к пушке, на ней уже есть непрослеживаемые отпечатки пальцев.

– Но нож там тоже есть? Мне нужен нож… «Не буду же я убивать мальчика шумной пушкой», – добавил про себя Окс.

– И нож ваш тоже там. Успокойтесь, старина, расслабьтесь, что ли. Наладьте контакт со своим внутренним ребенком. – Раздались гудки, и Окс повесил трубку.

Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух, пытаясь не слышать пронзительных голосов в выдохе.

«Ребенок, которого ты упомянул, внешний, – думал он, – а внутренний – это старик, с которым я хочу… войти в контакт».

В грузовике Эдисона! Дрожь, вызванная этой мыслью, изумила его.

Он наклонился, поднял единственной рукой картонную коробку, стоявшую в ногах, и отошел от телефона, дав возможность одному из изнывающих от нетерпения распространителей крэка сделать звонок.

Коробка погромыхивала в его руке. «Такса, – горько думал он. – Это все равно что устанавливать таксу на чаевые официанткам – человеку, которому отделяешь долю, часто чрезмерно доверяешь, из-за чего переоцениваешь важность его работы». В коробку Окс упаковал десять небольших стеклянных пузырьков, которые составляли предположительно десятую часть новехоньких призраков, которых он наберет в наступающем месяце. Он заранее захватил их с собой, чтобы таким образом продемонстрировать свою добропорядочность.

Каждый пузырек он засунул в презерватив. Обстадт, вероятно, никогда не видел прежде сырого продукта и, несомненно, решит, что эта эксцентричная упаковка является стандартной. Девять пузырьков были в презервативах «Рамсес», а один – в «Трояне».

Безопасный сексорцизм. Троянский катафалк. Окс отнюдь не намеревался платить больше одного раза. Если Обстадт все еще оставался дилетантом… что ж, в нем может прорезаться интерес к марочным винам или чему-то; если же он уже накрепко подсел на «вкус настоящей крепости», то его ждала та же участь, которая постигла Окса в 1929 году.

(Этим утром Окс начал вспоминать события до 1989 года и пришел к выводу, что намного старше, чем думал.)

После того как он поспешно собрал сначала тысячу «дымков», которые передал человеку Обстадта, а потом и эти десять, у него осталось для собственного употребления только четыре пузырька без наклеек: четверо несчастных, безмозглых, недолговечных мальчишек из уличной банды. Так уж сложилось, что этот сорт разлитых в бутылки жизней он обычно презирал и назвал кучками дерьма. Они не смогут надолго сдержать шумную армию «Кости-экспресса», бушующую в голове Окса.

В разыгравшейся буре старые воспоминания, давно осевшие на дно его сознания, начали всплывать на поверхность (как омерзительный старый труп, появившийся из вод Ярры в Мельбурне в 1910 году сразу после того, как в реку бросили Гарри Гудини в наручниках, чтобы он продемонстрировал свой знаменитый трюк с освобождением, и он допустил естественную, хотя и неприятную ошибку, набросившись на давно разложившуюся дохлятину, решив, что это только что умерший Гудини).

Он вспомнил, что жил в Лос-Анджелесе в 1920-х годах, когда неоновое освещение было настолько новой и экзотической штукой, что его эфирное цветное сияние использовали для украшения церквей новых религий – собора «Всемогущего Аз есмь» и гигантской летающей тарелки, построенной Эйми Семпл Макферсон для Международной церкви четырехстороннего Евангелия на Глендэйл-бульваре. Под каким-то другим именем Окс был последователем всевозможных учителей-спиритуалистов и даже присоединился к пронацистскому «Легиону серебряных рубашек» Уильяма Дадли Пели – но когда его попросили назвать точную дату и время рождения, как это требовалось у «Серебряных рубашек», он сообщил ложные данные. Вообще-то он не знал реальной даты своего рождения, и поэтому, чтобы даже случайно не выдать истинных даты и времени, он называл числа и часы из опубликованных биографий кинозвезд.

(Это был Рамон Новарро, и Окс иногда задумывался – хотя никогда не раскаивался, – не могла ли страшная смерть Новарро в ранние часы Хеллоуина 1969 года быть отложенным последствием той лжи.)

И в 1929 году он каким-то образом вдохнул призрака, хранившегося в непрозрачном контейнере, и зловонная безжизненная субстанция забила его ум, заблокировала его психопищевод, вообще лишила его возможности вдыхать призраков. (Он подумал о разодранном лице, которое увидел вчера на лестнице, ведущей к подземной стоянке Музыкального центра.)

Окс знал, что ему каким-то образом удалось выжить после той катастрофы. (Попытка самоубийства? Что-то связанное с потерянной рукой? Воспоминания рвались, как дым на ветру.) Нечто вроде приема Геймлиха в экстрасенсорной сфере.

Тут подъехал грузовик «Эдисона», пассажирская дверь открылась, и на тротуар спрыгнул мужчина в новых ярко-синих джинсах и футболке со знаком «Табаско».

– Окс? – спросил он и продолжил, когда Окс кивнул: – Все готово. Водитель сейчас свернет в переулок, примет на борт вэн, а потом у вас будет полчаса на свои дела. Не уложитесь – ваши ежемесячные платежи вырастут. Что в коробке?

Окс протянул картонную коробку на кончиках пальцев единственной руки, как официант.

– За следующий месяц – авансом.

Человек в джинсах взял коробку.

– Хорошо, спасибо. Я позабочусь, чтобы он получил это.

Позади грузовика остановился новенький «Крайслер»; собеседник Окса направился к машине и сел, взяв коробку на колени.

Окс мрачно посмотрел на оранжево-черно-желтый грузовик – цвета Хеллоуина! – вздохнул и пошел к корме грузовика, откуда уже отъехал «Крайслер». Потянув сдвижную дверь, он с вялым удовольствием увидел выложенные на алюминиевом полу вещи, которые он заказывал: фонарь, бечевку, клейкую ленту и охотничий нож. В переднем правом углу он увидел ту самую пушку, на которой, как ему сказали, настоял водитель – блестящий револьвер с коротким стволом.

«Это мне не понадобится», – подумал Окс и, схватившись за косяк двери, поставил ногу на бампер и подтянулся.

Глава 31

А однажды она до смерти напугала свою старую няньку, крикнув ей прямо в ухо: «Няня, давай играть, как будто я голодная гиена, а ты – кость!» Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса
Ни напрягая все тело, ни пытаясь усилиями отдельных мышц сдвинуть хоть какой-то участок ленты, Кути не мог высвободиться или хотя бы ослабить свои путы, но ему удалось запустить пальцы в карманы джинсов.

Человек перебрался через пассажирское сиденье – фонарь размашисто качался на его шее – и склонился над Кути. Потом медленно протянул единственную руку, запустил пальцы во вьющиеся волосы мальчика и поднял его в сидячее положение. Затем сел на консоль лицом к Кути и посмотрел мальчику в глаза.

Кути беспомощно смотрел на него. Фонарь подсвечивал круглое гладкое лицо однорукого снизу, отчего нос походил на массивный протуберанец, а крошечные глазки ярко блестели.

– Эктоплазмы вовсе не осталось, да? – сказал однорукий. – Так что собачьих манекенов сегодня не получится. – Он ухмыльнулся. – Твой рот заклеен скотчем. Только через нос тебе будет трудно выдыхать. Ну-ка… – Он наклонился вперед, и Кути узнал, что у него в руке нож, лишь почувствовав, как узкий обух лезвия прикоснулся к нижней челюсти и проехал через щеку почти к самому уху с таким звуком, будто открывалась застежка «молния».

Кути выдохнул через рот, и обрезок ленты откачнулся от губ, как дверная створка. Он подумал было, что нужно сказать: «Спасибо. Что вам нужно?» – но только глубоко дышал открытым ртом.

– Мой компас указывает на север, – сказал однорукий. Твой дымок заклатратирован. Тебе нужно развернуть его, раскрыться.

Нагнув голову, он подбородком сдвинул фонарь в сторону и протянул правую руку, так что она вырисовалась силуэтом на фоне клепаной стены грузовика. Глядя искоса на тень, он пошевелил пальцами и сказал с наигранным весельем:

– Что ты скажешь насчет… носорога?

Потом изогнул пальцы и произнес:

– Маленьким мальчикам всегда нравятся клоуны. – Большой палец соприкоснулся с указательным, образовав остроконечный овал, а остальные пальцы растопырились. – Знаешь, как говорят петухи? Они говорят кукареку!

Кути запоздало понял, что однорукий показывает ему нечто вроде театра теней, и заморгал в растерянности.

– Полезное и забавное, но не очень захватывающее развлечение, – завершил преследователь, опустив руку и позволив фонарю снова свободно качаться, подсвечивая его лицо снизу. – Что может быть более захватывающим для одинокого маленького ангела, чем полет вверх на холм, где живут богачи? Да еще и на очаровательной тележечке! Полагаю, что смогу продемонстрировать примерную картинку этого.

Он снова уставился в глаза Кути и принялся невнятно напевать и покачивать круглой головой, пока у мальчика перед глазами не поплыло от монотонности происходившего. Кути, хоть и продолжал задыхаться, подумал, что, похоже, засыпает.

Внезапно движение грузовика стало тряским, лязгающим и направленным вверх, а сиденье сделалось твердым, деревянным. Он открыл глаза и дернулся в своих путах.

Сквозь стеклянные окна лился рассеянный облаками дневной свет, освещавший салон трамвая, поднимающегося по рельсам на холм. Однако место Кути было расположено вертикально, и, посмотрев по сторонам, он увидел, что трамвай был построен для движения по крутому склону – пол, сиденья и окна располагались ступенчато, как зубья пилы, на диагональном шасси. За окнами висел в небе городской горизонт из старой черно-белой фотографии.

На сиденье у окна рядом с Кути сидел маленький мальчик, одетый в шорты и вельветовую кепку, но смотрел он не в окно, а мимо Кути на кого-то, сидевшего по ту сторону прохода. Кути последовал за взглядом мальчика и вздрогнул, увидев того же самого круглолицего типа, по-прежнему одетого в грязную одежду бродяги, но теперь с двумя руками.

– Мальчики, где тот джентльмен, с которым вы шли сюда? – спросил круглолицый.

– На небе, – ответил сосед Кути. – Пошлите посмотреть. Если посланный не вернется, поищите сами. Во всяком случае, если он не сыщется раньше месяца, вы носом почуете его у входа на галерею[40].

– Гамлет – Клавдию, – сказал бродяга и кивнул. – Значит, прикидываешься малышом, да? Почему бы и нет? – Он улыбнулся мальчику. – В чем же дело? Тебе не нравится моя кастрюля?

– Не очень, – ответил мальчик.

Бродяга захихикал. Из-под ветровки он вытащил карандаш длиной в фут и толщиной с сосиску, а другой рукой он извлек откуда-то гигантскую кипу линованной белой бумаги.

– На вершине холма я заполню на обоих бумаги об усыновлении, – нежно пропел он.

Мальчик, сидевший рядом с Кути, решительно покачал головой.

– У меня самого найдется картинка, – сказал он.

И тут же вся трасса фуникулера выровнялась, нос кабины опустился, и корма поднялась, хотя ни один из троих пассажиров даже не покачнулся. А сиденья и пол оказались на одном уровне, как в обычном вагоне. Пасмурный дневной свет за окнами без перехода сменился темнотой, и в стеклах лампочек, висевших на обшитых деревянными панелями стенах, затрепетали язычки пламени.

Вагон, ставший длиннее и шире, двигался, пыхтя, по какой-то невидимой в ночи равнине. Человек с маленькими глазками сидел теперь на несколько рядов впереди, и был одет в визитку с белой сорочкой с жабо. В проходе рядом с ним стоял высокий темнокожий мужчина – его одежда была элегантно скроена, но казалось, будто ее сшили из широких красно-коричневых листьев.

За спиной Кути раздался мальчишеский голос:

– Газеты, яблоки, бутерброды, патока, арахис! – Кути неловко повернулся в ремне безопасности, который был все еще примотан липкой лентой к его запястьям, и увидел мальчика в велюровой кепке. Теперь мальчик медленно шагал по вагону, держа на согнутой руке большую плетеную корзину, и смотрел прямо на двоих мужчин в дальнем конце.

– Где мы? – прошептал Кути, когда мальчик поравнялся с ним.

– Час до Детройта, – ответил мальчик, не глядя на него, – еще два часа, и будет Порт-Гурон. Потерпи, Кути. Газеты, арахис! – продолжал он, вновь повысив голос. В железнодорожном вагоне не было никого, кроме этих четырех человек.

Мужчина, у которого было теперь две руки, уставился на мальчика.

– Это я помню! – мягко произнес он. – Ты был им? Христос, в каком же году это было?

Мальчик с корзиной на мгновение приостановился, и Кути ощутил, что и он удивился. Но тут же вновь закричал:

– Яблоки, бутерброды, газеты! – и двинулся дальше. В железнодорожном вагоне пахло новой, только что из коробки, обувью.

Круглолицый встал на ноги и повернулся спиной к направлению движения поезда, опершись на спинку сиденья.

– Неплохо, неплохо, но я сдую напрочь твои соломенные баррикады. Мм… газеты? – сказал он, улыбаясь, протянул обе руки.

Мальчик вынул кипу газет и вложил их ему в руки. Круглолицый повернулся к открытому окну и выбросил всю пачку в ветреную черноту снаружи.

Выпрямившись, он сказал:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Темнокожий мужчина протянул мальчику несколько монет.

– Журналы, – сказал затем мужчина. Мальчик вынул из корзины стопку журналов; мужчина и их выбросил в окно.

– Заплати мальчику, Никотинус.



Кути сидел на деревянной скамейке, привязанный за запястья к совершенно анахроничному нейлоновому ремню безопасности и смотрел, как все содержимое корзины мальчика – сэндвичи, пакет с арахисом – последовало туда же.

Все это время темнокожий мужчина не сводил взгляда с круглолицего, который продолжал повторять:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Опустевшая корзина тоже вылетела из окна в обмен на горстку звенящих монет. Мальчик опустил полный денег кулак в карман, но тут же вынул его и приложил ко рту, будто съел одну из монет.

На мгновение мальчик застыл с пустыми руками за спиной Кути, а поезд грохотал в ночи, и огонь мигал за стеклами лампочек. Потом он разулся, снял пальто и кепку и, подойдя босиком к круглолицему, поднял их и вложил тому в руки.

На круглом лице появилась улыбка, хотя крошечные глазки в ней совершенно не участвовали. Он повернулся, выбросил одежду в окно и так же сказал:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Мальчик, как и прежде, протянул руку – и темнокожий Никотинус схватил ее и повалил мальчика на деревянный пол.



Кути швырнуло боком на заднее сиденье мини-вэна, сверху, сокрушая ребра, навалилась тяжесть здоровенного мужика, и он поперхнулся, да так, что его чуть не вырвало внушительным пластмассовым цилиндром, неведомо как оказавшимся у него во рту; фонарь оказался зажат между их телами, и он ничего не видел в темноте. По резкому горячему дыханию, обжигавшему его правое ухо и ресницы, он понял, что лицо врага почти соприкасается с его лицом.

Что-то несколько раз с силой ударило кулаком его в бок – точно по поясу, свитому из стальных проволок, – с треском распоров джинсовую куртку. Он знал, что это, несомненно, лезвие ножа, которое остановило металлическое плетение пояса «И-ОН-А-КО», но удары были яростными, и можно было не сомневаться, что следующий пробьет преграду и вонзится ему в кишки.

Он уперся языком в плоское донышко пластмассового цилиндра, но, прежде чем он смог выплюнуть его, чтобы закричать и укусить врага, челюсти, против его воли, стиснули раздражающий предмет.

Одновременно в его голове раздался крик: «Нет, Кути!»; это был Эдисон – и мальчик-продавец из поезда, в галлюцинациях, тоже был Эдисоном. «Я все сделаю!»

В тот же миг лезвие ножа соскользнуло с верхнего края проволочного пояса, и острие ткнулось в ребро. Кути обмер от шока, у него зазвенело в ушах.

Но уже через момент он со свистом глубоко вдохнул через ноздри, его голова повернулась, чтобы он оказался лицом к лицу с человеком, который убивал его, и нижние зубы сорвали крышку с пластмассового цилиндра.

И он с силой выдохнул прямо в широко открытый рот убийцы.

Тот ощутимо врезал коленом в живот Кути – продолжительный выдох мальчика завершился хриплым взвизгом, но убийца сложился пополам, свалился с сиденья, громко врезался в сдвижную дверь – фонарь болтался вокруг барахтавшегося тела, как сумасшедший светлячок, – а потом повалился животом на консоль, брыкаясь в воздухе с такой силой, что Кути услышал треск сухожилий, а не удары. В следующее мгновение Кути весь съежился, услышав, что его врага рвет, да так сильно и громко, что испуганный мальчик подумал, что у него лицо, наверное, должно лопаться, вышвыривая глазные яблоки и мелкие косточки на коврик пола.

Левая рука Кути мягко прикоснулась к боку, пальцы нащупали рукоять ножа, стиснули ее и осторожно вытащили лезвие из дыры, прорезанной в куртке. Кути вздрогнул и заскулил, почувствовав, как острие вышло из его плоти и лезвие царапнуло по металлическому плетению, но старательно сдерживался, зная, что его рукой управляет Эдисон.

Кути лежал половиной тела на сиденье и чувствовал, как из пореза на ребрах течет по животу горячая кровь. Он чуть не вскочил, почувствовав, как влажная сталь скользнула рядом с его правым запястьем, а потом рука вывернулась, освободилась и схватила нож.

В конце концов он выплюнул опустевший цилиндрик и прорыдал в приступе клаустрофобного ужаса.

– Вытащите меня отсюда, мистер! – скулил он. – О мистер, умоляю вас, вытащите меня отсюда!

Он желал всего лишь быть полезным пассажиром в своем теле – и с благодарностью почувствовал, как правая рука освободила его левое запястье, а потом он сел и наклонился, чтобы разрезать ленту, связывавшую лодыжки.

С каждым разрывающим внутренности приступом рвоты однорукий дергался вперед, и, наконец, его ноги задрались к потолку фургона и он свалился с консоли на пол.

– Эдисон! – громко сказал он, произнося слоги с усилием, будто сдвигал шлакоблоки. – Неужто снова ты?

Кути не знал, он сам или Эдисон нащупал рукоятку двери и сдвинул назад боковую дверь мини-вэна. Он спустился на пол кузова грузовика, качаясь, как будто шел по плывущей лодке, и в темноте нащупал путь к испещренной заклепками, разделенной на секции металлической стене, которая была дверью грузовика.

Порез в боку ощущался лишь точкой леденящего холода, но он чувствовал, что кровь пропитала складки рубашки на поясе, и горячая струйка уже побежала по бедру с внутренней стороны.

– Кути! – выдохнул он. – Дыши медленнее! Ты же не хочешь, чтобы мы с тобой упали в обморок.

Рот Кути захлопнулся, и он заставил себя отсчитывать четыре удара сердца перед каждым вдохом и еще четыре – перед выдохом.

Опять же без его участия правая рука легла на бок и прижала рану.

За спиной у него что-то заскребло и затопало – однорукий в мини-вэне очнулся.

Кути торопливо шарил левой рукой по ребристой двери фургона и вскоре нащупал массивный стальной рычаг и, со всей силы упираясь здоровой ногой, поднял его вверх.

Дверь, громыхая, поползла вверх, и в фургон хлынул великолепный солнечный свет, показавшийся его глазам, которые больше не защищали темные очки, ужасно ярким.

Прямо у носков кроссовок разверзлась пропасть, в которой неслась мостовая, а Кути щурился на ветровые стекла надвигавшихся сзади автомобилей; слева мелькнули низкое офисное здание и «Пицца-хат» с красной крышей. Не исключено, что люди в автомобилях глазели на него, разинув рты, но он видел в ветровых стеклах лишь чистые клочки отраженного синего неба.

Кути оглянулся, поглядел позади него и увидел в полутьме огромного фургона, что однорукий вперед головой выползает из мини-вэна на пол грузовика, и напомнил себе: Дыши медленнее!

– Что мне делать, мистер Эдисон? – крикнул Кути, и его голос теперь не отозвался эхом, а развеялся в открытом воздухе.

Он не ощутил ответа, и когда он попытался позволить призраку снова взять тело под свой контроль, то вынужден был схватиться за нижний край полуоткрытой двери, потому что колени начали подгибаться, и он чуть не свалился вниз.

Тут ему пришлось сделать шаг назад, потому что грузовик начал замедлять ход.

Кути оторвал от бока окровавленную ладонь и широко махнул ехавшим сзади автомобилям после грузовика, говоря при этом одними губами: «Притормозите, дайте спрыгнуть! Не наедьте на меня!» — и указал на мостовую. Потом снова бросил взгляд вниз – улица мчалась все так же стремительно, и его живот, а следом и шею обдало ледяным холодом.

«Ты упадешь, – думал он, – даже если он еще сбавит скорость, ты все равно не сможешь ловко спрыгнуть и свалишься, как тряпичная кукла». Он представил себе, как череп раскалывается о мостовую, как выворачиваются локти, как ломаются и складываются берцовые кости.

Прыгать было нельзя. А если выждать еще несколько секунд, то однорукий снова схватит его.

А потом по сетчатке его глаз ударила нездешняя череда красных и голубых вспышек, и между грузовиком и следующей машиной вклинился блестящий черно-белый патрульный автомобиль. Барабанные перепонки сотряс полусекундный всплеск сирены, и Кути снова подался назад, потому что грузовик продолжал снижать скорость, и Кути увидел, как нос патрульной машины слегка присел, когда она тоже затормозила, чтобы не врезаться в грузовик.

И Кути прыгнул.

Коленными чашечками он ударился о капот патрульной машины, ладони и лоб ткнулись в ветровое стекло, и оно приглушенно хрустнуло, и почти в тот же миг сам воздух содрогнулся от громкого удара, рядом с окровавленной ладонью Кути возникла дыра, а стекло вокруг кристаллизовалось в непрозрачные белые соты.

Затем в ветровое стекло ткнулись правое бедро и плечо Кути, и стекло стало походить на накрахмаленный белый холст. Мир качнул другой удар, и еще одна дыра появилась в ставшем матовым стекле около его вздернутого левого колена; потом ветровое стекло рассыпалось брызгами мелких зеленоватых кубиков, и оказалось, что Кути упирается руками в «торпеду».

Он резко вывернул шею и взглянул назад. Лицо однорукого виднелось чуть выше пола кузова, и в единственной руке подпрыгивал серебряный пистолет. Стоило взглянуть, как оружие исчезло в яркой вспышке, над Кути прокатился гром выстрела, и он почувствовал, как в полицейской машине что-то дернулось.

Патрульная машина резко затормозила и стала останавливаться, визжа шинами по асфальту и занося нос в сторону, но Кути смог удержаться за закругленные внутренние края «торпеды» и, как его ни кидало в разные стороны, не упал, даже когда шедший сзади автомобиль налетел на полицейскую машину и послышался скрежет и звон разбитого стекла, он лишь поднял плечи, плотнее сел на задницу да дернул подбородком.

Патрульная машина наконец остановилась. Оранжево-черный грузовик «Южной Калифорнии – Эдисона» прижимался к тротуару, вызывая цепную реакцию торможения и симфонию автомобильных гудков, а Кути сполз на бампер и прыгнул на асфальт. Тротуар под его ногами был совершенно неподвижен, а у Кути так кружилась голова, что ему пришлось пройти несколько шагов вприпрыжку, чтобы не упасть наземь.

Несколько человек уже остановили машины и спешили к месту происшествия.

– У кого-нибудь найдется мелочь, чтобы позвонить? – закричал Кути, сам изумившись своему поведению.

– Держи, мальчик, – рассеянно сказала женщина и протянула ему четвертак, не сводя глаз с полицейских и однорукого.

– Спасибо, – сказал Кути. Его со страшной силой шатало, а когда он шагнул на тротуар, мужчина в пиджачной паре задал ему какой-то вопрос.

– Там человек, – громко крикнул Кути, – кровью истекает. Где тут телефон?

Человек указал на винный магазин и посоветовал:

– Звони девять-один-один!

«Как же, спешу и падаю, – горько думал Кути, пробираясь неуверенной походкой под холодными солнечными лучами. – Девять-один-один. Я снова поговорю с родителями, которые, небось, уже напились до поросячьего визга, Эдисон сможет потрепаться с толстой леди с автостоянки супермаркета. По крайней мере, я получил назад свой четвертак».

Он оглянулся, но двери патрульной машины не открывались, а ослепительное серебристое сияние солнца не позволяло Кути разглядеть однорукого. Он очень пожалел, что потерял темные очки.

– Куда же мы идем? – прошептал он с робкой надеждой, когда доковылял до угла винного магазина и вышел в длинный переулок, где стояли мусорные баки да к изрисованным и исписанным стенам были прислонены старые матрасы.

– Куда угодно, лишь бы можно было укрыться от других, – ответил Эдисон, и Кути выдохнул и облился потом от облегчения – старик не просто вернулся, но, похоже, снова был разумен и сможет взять на себя решение сложных вопросов. – Так и зажимай рукой рану, это задержит кровотечение. Мне нужно взглянуть на нее, а потом мы пойдем и купим что-нибудь необходимое для лечения. И немного спиртного. Я на самом деле не думаю, что нам удастся справиться с порезом без капельки спиртного.

– В ж…у спиртное, – сказал Кути, углубляясь в переулок.

Его лицо было покрыто холодным потом, но он улыбнулся, так как Эдисон, кажется, не собирался на сей раз бранить его за неподобающие слова.

Глава 32

…Как удивительны все эти перемены! Не знаешь, что с тобой будет в следующий миг… Ну, ничего, сейчас у меня рост опять прежний. А теперь надо попасть в тот сад. Хотела бы я знать: как это сделать? Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес
– Dios te guarde tan linda, – вполголоса сказала Анжелика Элизелд в морской ветерок.

Она сняла кроссовки и вступила в чуть ощутимый, усмиренный волнорезом прибой бухты Лос-Анджелес-харбор. В темной воде длинными дрожащими полосами отражались огни «Куин Мэри», и Элизелд тоже вздрогнула, глядя на громаду старого судна, вырисовывавшегося на фоне Сан-Педро.

Она спустилась к узкой полоске пляжа от автобусной остановки на перекрестке Черри-авеню и 7-й улицы и все еще откладывала окончательное решение о том, встречаться ей с этим Питером Салливаном на автостоянке или нет. Она поглядела на часы – для раздумий оставалось еще полчаса.

Она остановилась и оглянулась назад, на берег. В ста ярдах к западу все еще трепетал и бросал искры на ветер костер мексиканок. Можно было бы спокойно вернуться туда и еще немного поговорить с ними. Ушибленные колени и бедро ныли на холоде, и было бы приятно присесть у огня среди людей, которые не сочли бы ее помешанной, услышав ее тайны.

Элизелд подошла к костру, когда солнце все еще висело приплюснутым красным углем в расплаве неба на западе, и в своем измотанном состоянии сразу вспомнила испанский и смогла не только ответить на приветствия женщин, но и вести с ними полноценную беседу.

Она улыбнулась маленькой дочурке одной из них, и мать коснулась лба девочки и поспешно сказала: «Dios te guarde tan linda» – Храни тебя Бог, моя милая. Элизелд вспомнила, что ее бабушка поступала точно так же всякий раз, когда незнакомый человек смотрел на кого-нибудь из детей. Это должно было защитить их от mal ojo, дурного глаза. Но Элизелд также помнила, что это обычная предосторожность, и улыбнулась матери и перекрестилась. Лишь после того, как мать улыбнулась в ответ и Элизелд в ответ на приглашающий жест уселась на песок возле костра, она почувствовала себя лицемеркой.

Вокруг огня стояли veladoros, церковные свечи в высоких стаканах, и Элизелд очень скоро узнала, что женщины ждут полуночи и наступления пятницы перед El Día de los Muertos, чтобы искупать свои piedras imanes в морской воде.

Элизелд сообразила, что вчера вовсе не ошиблась в истолковании слов, что речь действительно шла о магнитах. Ее новая подруга Долорес развязала носовой платок и показала свой магнит от динамика музыкального центра размером с пончик. Лучше всего, как узнала Элизелд, были магнитики от старых телефонов – короткие цилиндры диаметром с десятицентовую монетку, похожие на дымовушки-змейки, которых ее братья всегда зажигали на Cinco de Mayo[41] и Четвертое июля.

Ей также рассказали, что ведьмы использовали магниты для ритуала превращения в животных, но piedras imanes также было полезно расставлять вокруг дома, чтобы привлекать удачу и отгонять чары. Магниты нужно подкармливать – бросать в грязь или песок так, чтобы они ощетинивались всякой железной крошкой, – и очень полезно было ежегодно в эту пятницу купать их в море.

Элизелд сидела, откинувшись на одеяло, которым был накрыт ящик со льдом, слушала сплетни, шутки и случайный выговор одному из детей, устроившемуся играть слишком близко к огню, и время от времени что-то отвечая и вставляя замечания, которые, по ее мнению, могла бы произнести ее бабушка.

И она слушала легенды – о человеке из Монтебелло, который был вынужден постоянно носить темные очки, потому что однажды ночью оставил глаза в блюдце с водой в своем гараже и вставил кошачьи глаза, чтобы лучше видеть, когда пришлось в полночь пойти купить кокаину, а вернувшись на рассвете, обнаружил, что собака съела глаза, лежавшие в блюдце, и он на всю жизнь остался с кошачьими глазами – с вертикальными зрачками и золотой радужкой (Элизелд прокомментировала, что по справедливости кошке нужно было отдать собачьи глаза). О том, каким образом использовать сырые яйца для исцеления от лихорадки – оказывается, если лихорадка очень сильная, яйцо потом необходимо сварить вкрутую; о los duendes, гномах, которые когда-то были ангелами, но опоздали последовать за Люцифером в ад и поэтому оказались заперты между Небом и адом и не обрели никакой обители во вселенной, а лишь скитаются по миру и из зависти разрушают человеческие начинания.

Элизелд уже не раз слышала легенду о La Llorona – Плачущей даме – призраке женщины, которая утопила детей в бурном разливе наводнения, а потом раскаялась в этом и с тех пор вечно блуждает ночами по берегам реки, оплакивая их смерть и разыскивая живых детей, чтобы украсть их взамен своих погибших. Еще ребенком Элизелд слышала, что эта история произошла в Сан-Хуан-Капистрано, и дети утонули в Сан-Хуан-крик, но за прошедшие с тех пор годы ее рассказывали о чуть ли не каждом городе с многочисленным латиноамериканским населением, и детей, по всеобщему мнению, топили в каждом водном пространстве от Рио-Гранде до Сан-Францисского залива. Существовал также вариант, согласно которому ацтекская богиня Тонанцин, ходит, рыдая, по деревням науатлей и крадет младенцев из колыбелей, оставляя вместо них каменные жертвенные ножи.

Женщины, с которыми Элизелд познакомилась нынче вечером, рассказали и еще одну историю. На борту «Куин Мэри», шепотом говорили они, жила bruja[42], каким-то образом потерявшая в момент собственного рождения всех своих детей, а потом утопившая мужа в море, а теперь она скитается, плача день и ночь, и поедает los difuntos, призраков, в бесконечных попытках заполнить пустоту, оставшуюся после той утраты. Она съела их так много, что стала очень толстой, и ее называли La Llorona Atacado – Надутая Плачущая дама.

Элизелд тогда задумалась, на роль какого фольклорного персонажа подошла бы она сама. Конечно, это была бы история о девочке, которую первый раз окрестили традиционно, водой, а второй раз – оплодотворенной яйцеклеткой, претерпевшей второе рождение (из молочной фляги!) в потоке монет, и сбежавшей из дома, чтобы скитаться вдоль далеких рек в заведомо тщетной попытке скрыться от призраков тех несчастных, которые пришли к ней за помощью и которых она привела к смерти.

Что девочка из этой легенды сделала бы потом? Вернулась бы в родную деревню?

Она снова посмотрела на часы. Без десяти восемь.

И она поплелась по песку к стальной лестнице, ведущей наверх, к стоянке. Пришло время встречи с Питером Салливаном.



Салливан припарковал фургон в темном углу стоянки и отошел на несколько сот футов, чтобы выкурить сигарету в центре круга яркого желтого света у подножия фонарного столба. В десятке футов над его головой вокруг лампы трепетали мотыльки, вспыхивая и угасая, как далекие беззвучные метеоры.

Он рано добрался до Блафф-парка и, сидя в фургоне, сделал себе сэндвич из той еды, что купил после того, как поспешно удрал из Вениса, и, хотя в его крохотном пропановом холодильничке еще оставались три-четыре банки пива, последние несколько часов пил «коку». Он всегда чувствовал, что Сьюки оказывалась в каком-то смысле где-то рядом, когда он бывал выпивши. И к тому же ему хотелось сохранять остроту рассудка на тот случай, если психиатр Элизелд все-таки появится.

Он смотрел на автомобили, проносившиеся мимо по Оушен-бульвару, и думал, не будет ли лучше просто сесть в машину и вернуться в Солвилль – как он успел узнать, так другие жильцы называли тот дом, в который он въехал сегодня.

Теперь, когда он протрезвел, – хотя, возможно, испытывал похмелье, – мысль об объединении усилий с этой Элизелд уже не казалась ему такой уж хорошей. Если она утратила душевное равновесие, на что вроде бы имела полное право, то она вполне могла навести Делараву на него. Разве можно брать ее в Солвилль, показывать ей эту замечательную мертвую зону – вдруг она сумасшедшая? Он вспомнил, как впервые увидел ее в Венисе – одетой в два слоя одежды, скрючившейся у самой воды и говорившей что-то в водосточную канаву!..

Он напоследок глубоко затянулся сигаретой и потрогал карман джинсов, где лежали ключи от машины.



И Элизелд коснулась его плеча.



Салливан знал, что почувствовал прикосновение за мгновение до того, как оно в действительности состоялось, и знал, что это была она, но остался стоять неподвижно, продолжая смотреть на автомобили, проезжавшие по Оушен-бульвару, и медленно, чуть ли не с присвистом выдыхая сигаретный дым, а сверху, в желтом свете почти беззвучно сыпался медленный снегопад из мертвых мотыльков.

Он бросил сигарету среди крошечных трупиков и лишь потом повернулся к ней и криво улыбнулся:

– Привет.

Она вздохнула:

– Привет. И что мы будем делать?

– Поговорим. Но не здесь, где могли бы привлечь внимание, как случилось днем. Вон там, в углу, стоит мой мини-вэн.

– А те… руки находятся там?

– Да. Если они опять станут моими руками, то мы будем знать, что кто-то к нам снова присматривается.

Они двинулись по асфальту прочь от света, их раскачивающиеся в воздухе пальцы разделяли три фута прохладного ночного воздуха. Падавшего на угловатую старую машину света как раз хватало для того, чтобы рассмотреть грязь на ней.

К собственному раздражению Салливан вдруг застеснялся того, что не вымыл автомобиль.

– Тут в мой фургон метнули яйцо. А впечатление такое, будто я блевал из окна, – намеренно грубо добавил он.

– И вы в это время очень быстро ехали задним ходом, – согласилась Элизелд и остановилась, рассматривая засохшие разводы. – Но когда и как это произошло?

– Сегодня. – Он провел ее мимо передка машины к боковым дверям. – Один парень, мой старый приятель, попытался сдать меня женщине, которая хочет съесть призрак моего отца; думаю, что она хочет захватить меня и использовать в качестве живой приманки. Этот старый приятель и бросил в меня яйцо, когда я отъезжал оттуда. – Он отпер боковую дверь и распахнул ее. Внутри все еще горел свет – аккумулятор мог питать одну-две лампочки хоть целый день, и заряда все равно с запасом хватило бы для того, чтобы запустить мотор. – Если хотите, то пиво и кока-кола там, в холодильнике.

Элизелд задержала на нем испытующий взгляд, а потом изящно вошла в машину.

Она оперлась бедром на столешницу, в которую был встроен умывальник, и Салливан, к своему стыду, заметил, что кровать все еще разложена и даже не застелена.

«Я, должно быть, не слишком-то желал встречи с нею», – подумал он, пытаясь оправдаться.

– Простите, – сказал он. – Я не рассчитывал на компанию. «И как это прикажете понимать?» – спросил он себя и, беспомощно взглянув на нее, взобрался в салон и закрыл за собою дверь.

– Вам следовало отмыть яйцо, – сказала она, и он в первый момент подумал, что у него испачкано лицо. Но тут же сообразил, что речь шла об испачканной двери.

– Вы полагаете, это важно?

– Я думаю, что это метка, – сказала она, – и более чем видимая метка. Как волшебное устройство наведения. Сырые яйца очень широко используются в колдовстве. Мне было бы лучше сейчас же выйти из вашей машины и уйти, маска там или не маска. И вам тоже, причем в другую сторону.

Салливан сел на кровать.

– Я знаю одно место, где статическое психополе заглушит сигнал яйца. В этом я уверен. Там наверняка найдется шланг, чтобы смыть все лишнее. – Она не производила впечатления безумной, а он устал, многократно прокручивая в уме одни и те же мысли. – Я думаю, что нам лучше держаться вместе.

– Вот, значит, как думает Питер Салливан. – Она прошла мимо него, села на пассажирское сиденье и оглянулась. – Ладно, на некоторое время. Но, по крайней мере, давайте сделаемся движущейся целью. – Она посмотрела в ветровое стекло и замерла.

Салливан встал и торопливо полез на водительское место, держа ключ в руке.

В нескольких ярдах от переднего бампера стояли, неловко переминаясь с ноги на ногу и уставившись на машину, несколько человек. Салливан точно знал, что всего несколько секунд назад на стоянке не было никого, кроме его и Элизелд.

– Призраки, – коротко сказал он и включил двигатель. – Новые, вызванные к существованию нашими перекрывающимися аурами. – Он включил фары, и фигуры закрыли бледные лица тощими просвечивающими руками.

Он нажал на кольцо гудка, и фигуры покорно начали отступать в стороны. Одна из них, маленькая девочка, двигалась медленнее, чем остальные, и когда он включил сцепление, ему пришлось круто вывернуть руль, чтобы объехать ее.

– Чертова пигалица, – пробормотал он, вдруг задохнувшись. Дорога наконец освободилась, и он покатил к Оушен-бульвару.

Элизелд потянула через плечо ремень безопасности и со щелчком вставила язычок в прорезь замка.

– Я видела ее старухой, – негромко сказала она.

Он пожал плечами.

– Полагаю, что каждый из них может являться в любом из тех возрастов, которые когда-то были прожиты. Каждый или каждая.

– Я поняла, о чем вы. Пристегнитесь.

– Это совсем рядом, – сказал он и перебросил рычажок, включив левый поворотник.



Первый найденный Салливаном кран торчал в траве около угла стоянки Солвилля, но когда он повернул вентиль, в трубе лишь засвистел воздух. Он прошел через темную площадку к другому, выяснил, что он работает, и подвел к нему автомобиль. Сначала он тер дверь большой губкой, потом ему пришлось вернуться в машину за банкой «Комета», но в конце концов все брызги и скорлупки были смыты, и он запер двери.

Элизелд взяла из холодильника банку пива, и, войдя в квартиру Салливана, открыла банку, капнув пеной на выкрашенные красной краской половицы. Единственным источником света в гостиной служил стоявший в углу явно купленный на дешевой распродаже торшер, снабженный матовыми лампочками в форме язычков пламени, и Салливан обругал себя за то, что не догадался купить где-нибудь лампу. По крайней мере, электрические розетки для этого имелись – Салливан обратил внимание, что Шэдроу поместил шесть штук в одной только этой комнате.

Салливан внес в комнату гипсовые руки и приложил их к двери, будто рассчитывал, что они смогут удержать ее закрытой.

– Это и есть ваше безопасное место? – Голос Элизелд разнесся эхом в пустой комнате. Она покрутила ручку жалюзи на окне, пока планки не стали вертикально, потом подошла к противоположной стене и провела длинными пальцами по выделяющейся части, где Шэдроу, очевидно, когда-то заложил дверной проем. – И что же делает его безопасным?

– Его хозяин мертв. – Салливан прислонился к другой стене и стал медленно опускаться, пока не уселся на пол. – Он везде расхаживает, ведет переговоры, находится в своем настоящем теле, и он не… понимаете, он не деградировал умственно – он не призрак, у него в голове его истинное «я». Я думаю, что он умер уже давно и поэтому должен понимать это и предпринимать меры, чтобы удержаться в этой…

– …юдоли слез.

– Можно принять как технический термин, – согласился Салливан. – Это место должно быть мощнейшим источником психостатического поля. Я уверен, что он хорошо осведомлен о своем положении, потому что он превратил свое владение в лоскутное одеяло в буквальном смысле этого слова, перепутав тут все и вся. Похоже, что все первоначальные двери и окна были перестроены, и нетрудно заметить, что проводка здесь проложена просто-таки по рисункам Руба Голдберга. Я жду не дождусь, когда можно будет что-нибудь подключить.

– Проточная вода тоже может выдать.

– И здесь он тоже все запутал. Я сегодня днем заметил, что к унитазу подведена горячая вода. В бачке, пожалуй, можно варить кофе

– И греть булочки по утрам, – добавила она.

Она улыбнулась очень скупо, но и это смягчило напряженное положение небольшого подбородка, а в темных тревожных глазах появилась теплота.

– Горячие булочки с корицей, – невпопад добавил Салливан. – Кстати о булочках. Не хотите заказать пиццу или что-нибудь другое?

– У вас вроде бы нет телефона, – сказала она, кивнув на пустую розетку над плинтусом одной стены. – И сдается мне, что нам не стоит еще раз покидать это… этот бастион нынче ночью. У вас в машине найдется что-нибудь съестное?

– На сэндвич-другой, – ответил Салливан. – Консервированный суп. Пакетик «M&M».

– Я скучала по калифорнийской кухне, – сказала она.

– Как я понимаю, вы были в отъезде, – осторожно сказал он.

– Самое последнее время – в Оклахоме. Поздно ночью во вторник я села на автобус «Грейхаунда». Пересекла пустыню Мохаве. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что в глубине пустыни много ранчо?

– Интересно, что там выращивают.

– Вероятно, камни. – Она прислонилась к стене напротив него. – «О, смотрите, похоже, эта скала захворала!» А холодными ночами они укладывают гравий в инкубаторы. И: «Проклятие! Ночью лиса утащила самые упитанные наши валуны!»

– «Ранние заморозки погубят нежные кварцевые выходы», – подхватил Салливан.

Она по-настоящему засмеялась – два слога контральто.

– Не подумайте лишнего, – сказала она, – но ваш мертвец включил здесь отопление на полную мощность, а регулятора я нигде не вижу. – Она расстегнула «молнию» комбинезона и спустила его с плеч, продемонстрировав жеваную фуфайку «Грейсленд», когда же она спустила комбинезон до колен и села, чтобы освободить ноги, он увидел, что на ней линялые джинсы.

Она начала развязывать шнурки кроссовок, и Салливан заставил себя отвести взгляд от длинных ног, обтянутых бледно-голубой тканью.

– Надеюсь, вы доверяете не всем, – сказал он.

Она тут же вынула из правой кроссовки кожаный цилиндрик с белым пластмассовым носиком. К донышку была прикреплена цепочка с кольцом, как у брелока. Элизелд надела кольцо на большой палец и, раскрыв ладонь, показала ему баллончик.

– Слезоточивый газ, – сказала она и снова улыбнулась, но уже гораздо холоднее. – На тот случай, если суп окажется слишком пресным. Я не доверяю никому… слишком уж сильно.

Салливан не стал изображать обиду.

– Хорошо. – Он вытянул ноги перед собой и сунул палец в петлю на уголке поясной сумки, которая висела на его левом бедре, а потом, не понимая толком, ведет он себя честно или только рисуется, дернул за петлю – «молния» с треском открылась, и из холщовой сумки появилась рукоять пистолета, прихваченная липучками.

На лице Элизелд не проявилось никаких эмоций; она лишь отозвалась эхом:

– Хорошо.

Она разулась, сняла носки, высвободилась из комбинезона и отшвырнула его в сторону.

Потом вытянула ноги и пошевелила пальцами в воздухе.

– Но, – продолжил Салливан. Он расстегнул пряжку, снял с себя ремень и толкнул его вместе с сумкой к двери. – Я решил доверять вам.

Она две-три затянувшиеся секунды смотрела на него без всякого выражения, а потом отбросила в сторону баллончик в кожаном футляре. Он стукнулся об пол в добрых шести футах, и Элизелд сказала мягким тоном:

– Что ж, в таком случае мы партнеры, да? Пожмем друг другу руки?

Он встал на четвереньки и так и подошел к ней. Они обменялись рукопожатием, и он отполз обратно к своей стене и на прежнее место.

– Партнеры, – сказал он.

– Что вы знаете о призраках?

«Переходим к делу», – подумал он.

– Люди едят их, – начал он наугад. – Их можно извлекать из стен, или кроватей, или пустого воздуха, делать заметными, воспроизводя музыку того времени и выставляя приманки вроде, например, киноафиш; когда они из-за этого приходят в возбуждение, то начинают притягивать к себе стрелки магнитных компасов, и окружающий воздух делается холоднее, потому что они забирают из него энергию. Им нравятся сладости и спиртное, хотя они не могут переварить ни того ни другого, а если пробуждаются и блуждают на свободе, то едят главным образом такие вещи, как битое стекло, сухие прутья и камни. Они…

– Выращенные на ранчо в Мохаве.

– Янтарные россыпи камней, – согласился он. – Пока новые, они похожи на слабенькие облачка дыма – или если их никто не тревожит. Непробужденные, безмятежные. Принято говорить, что их едят, но на самом деле их вдыхают. Но если они пробуждаются и скитаются по миру, то начинают аккумулировать материальную субстанцию, накапливают физическую массу, подбирая землю, и листья, и собачье дерьмо, и что там у вас…

– Что там у вас, – поправила она очень вежливым тоном, но передернув при этом плечами. – Я настаиваю.

– …и превращаются в плотные человекоподобные тела. Они находят старую одежду, они владеют речью достаточно хорошо, чтобы выклянчить мелочь на спиртное. У них не бывает новых мыслей, и они склонны говорить и говорить о старых обидах. Много уличных сумасшедших, которых вы видели – возможно, большинство из них, – как раз и являются такими вот материализовавшимися призраками. Когда они переходят в это состояние, то становятся несъедобными. Я работал на женщину, которая оставалась молодой благодаря тому, что находила и поедала призраков, сохранявшихся в эфемерном состоянии в старых библиотеках, отелях и ресторанах. Она живет на воде, на борту «Куин Мэри»…

– Я совсем недавно услышала о ней! И она утопила своего мужа в море.

Салливан снова на четвереньках добрался до Элизелд и взял с пола начатую банку с пивом.

– Никогда не слышал о том, что она была замужем. Вы позволите?

Элизелд слегка приподняла одну бровь.

– Пожалуйста, партнер. Мне было нужно всего лишь немного промыть горло от пыли.

Салливан сделал большой глоток холодного пива. Потом он сел рядом с Элизелд и поставил банку на полу между ними.

– Что вы знаете о сеансах? – чуть слышно спросил он. – Там вызываются определенные призраки?

Она сначала подняла банку, допила пиво и лишь потом ответила:

– Я знаю, что индейка может очень больно ударить крылом – поэтому их следует плотно завязывать в крепкий мешок. Прошу прощения. Когда имеешь дело с призраками, разумно бывает сначала принять меры по их сдерживанию и лишь потом призывать их. Они действительно являются на призыв – иногда. Сеансы – опасное дело; иногда кто-то из них является в действительности. – Она широко зевнула и снова передернула плечами, а потом посмотрела на две белые руки, прислоненные к двери. Салливан подумал о призраках, которых они видели на автостоянке несколько минут назад, и предположил, что ей в голову пришла та же самая мысль.

– Я не голодна, – сказала она, понизив голос.

Он знал, о чем она подумала: давайте не будем открывать дверь.

– Я тоже, – ответил он.

– Вы можете положить вместо подушки свою куртку, а я сверну комбинезон. Давайте поспим и продолжим этот разговор, когда встанет солнце, а? Можно даже… не выключать света.

– Хорошо. – Он встал, снял куртку, свернул ее, но положил на пол всего в нескольких футах от Элизелд, и вытянулся вдоль стены.

Она наклонилась в сторону окна, чтобы поднять сброшенный комбинезон, а потом несколько секунд выразительно смотрела на Салливана. Пистолет и баллончик с газом лежали посреди комнаты, как острова.

В конце концов она вздохнула и, неопределенно нахмурившись, легла неподалеку от Салливана, поставив на полу между ними пустую банку из-под пива.

– Вы прочитали интервью до конца? – спросила она, медленно опустив голову на неплотно свернутый комбинезон, и добавила, отвернувшись от Салливана к стене: – Интервью со мною в «Л.-А. уикли».

Салливан запомнил ту фразу: «Я настроена против всего порядка вещей, в котором воспитывалась, – я не католичка, я не пью, и я, кажется, не имею особого влечения к мужчинам».

И еще он вспомнил Джуди Нординг, и Сьюки, и свой сонет, который был столь патетически продекламирован с высоты мусорного бака. «Пожалуй, я настроен так же», – подумал он и вполголоса ответил:

– Да.

Когда же он закрыл глаза и уже начал погружаться в сон, ему пришла в голову еще одна мысль: однако вы, доктор, только что отхлебнули несколько глотков пива.

Книга третья

Смотри, чтобы твою кожу на ботинки не пустили!

Я не делаю заявлений о том, что наши личности переходят в другое измерение или другую сферу. Я ничего не заявляю, потому что мне ничего не известно об этом, да и никому не известно. Однако я заявляю, что можно построить аппарат настолько чувствительный, что, ежели в другом измерении или другой сфере есть личности, желающие связаться с нами, пребывающими в нашем измерении или сфере, этот аппарат хотя бы предоставит им возможность выразить свое сообщение получше, чем качающиеся столы, постукивания, доски Уиджи, медиумы и другие примитивные методы, которые ныне считаются единственно доступными способами коммуникации. Томас Альва Эдисон.«Сайнтифик Америкэн»,30 октября 1920 г.


Глава 33