— Удалился, и минуты не прошло, — сообщил сэр Генри, потирая запястья.

С этими словами она выбежала из комнаты и тут же пропала из виду.

Хэл чертыхнулся, и Сим уже хотел было вылететь из дверей, когда навстречу ему ступил Брюс, следом за ним Псаренок, а уж за ним Киркпатрик, железной хваткой держа какого-то человечка, как терьер крысу.

Джордж и Кэти переглянулись.

— Мализ мимо вас не проходил?

— Нет.

– Хрюшка? – растерянно повторил Джордж. Известие поразило его и Кэти. – В ее комнате свинья! – Джордж бросился следом за Мисси. – Оставайтесь на месте! – крикнул он жене и мальчикам.

Хэл поглядел на Сима, и тот, осклабившись, понесся охотиться за Белльжамбом. Подойдя к убогому одру, Брюс поглядел сверху вниз.

— Савояр? — спросил он, и Хэл кивнул.

Мисси как раз забиралась в свою постель, когда Джордж остановился в дверях ее спальни. Он не видел никакого Джоди, никого, похожего на свинью.

— Так я и подозревал.

– Ну и где он, твой Джоди? – спросил он дочь.

— Мализ заколол его, — скорбно сообщил священник. — Хотя ему все едино не жить… сие его дядюшка.

Человек у кровати встал, и Хэл увидел, что на нем изящная рубаха, запятнанная кровью племянника. Горе и отчаяние прочертили его лицо глубокими морщинами.

– Он вот-вот вернется, – сказала маленькая девочка, разглаживая покрывало вокруг себя. – Ему нужно было выйти на минуточку на улицу.

— Он еще жив? — спросил Брюс, опускаясь на колени и склоняясь к самому лицу умирающего. — Он пытается говорить…

Тот несколько раз открыл и закрыл рот; граф склонился ниже, едва не касаясь ухом его губ, и Хэл ощутил стыд за государя, столь одержимого желанием выведать секрет своего Камня, что отказывает умирающему в праве почить с миром.

Джордж вздохнул с облегчением. После жуткого видения в капюшоне он ожидал чего-то худшего, когда услышал слово «свинья». От напряжения у него свело шею, и он со вздохом покрутил головой.

Потом того стошнило остатками крови, вынесшими облатку Последнего Причастия, будто крохотную белую лодочку. Брюс подскочил, с отвращением утирая лицо, рябое от кровавых брызг. Дядя преклонил голову и колени, а священник монотонно повел молитву.

Моргнув раз-другой, Брюс устремился прочь, и Хэл последовал за ним. Киркпатрик, чувствуя, как онемела рука, сжимающая скукожившегося продавца индульгенций, решил убедиться, что это действительно савояр, которого они искали, а не какой-нибудь другой несчастный прокаженный.

– Все в порядке! – крикнул он Кэти через плечо. – Джоди здесь нет!

— Манон де Фосиньи? — прохрипел он.

– Да вот же он, папочка!

Выйдя из молитвенного забытья, дядя поднял голову и бережно отвел потную прядь волос, прилипшую к бледному лбу усопшего.

— Малахия, — произнес он, и Киркпатрик вздрогнул.

— Его звали Малахия де Фосиньи, — негромко продолжал дядя. — Он считал сие имя слишком еврейским для Англии, откуда иудеи изгнаны, и потому изменил его.

Джордж сверху вниз взглянул на Мисси. Она ткнула пальчиком в сторону одного из окон спальни. Джордж взглянул туда, куда она указывала, и вздрогнул. Через стекло с улицы на него пристально смотрела пара огненно-красных глаз! Не было видно даже морды твари, только глазки, маленькие свиные глазки!

Во рту у Киркпатрика пересохло. Тряхнув головой, оруженосец отогнал эту мысль. Об этом лучше не поминать, подумал он.

* * *

– Это Джоди! – воскликнула Мисси. – Он хочет войти!

Куцехвостый Хоб и Долговязый Тэм увязли в каком-то кошмаре. Они наткнулись на дверь, но та не поддалась, и они пахали по слякоти, пока не набрели на нужник в заднем дворе. «А где сральня, — прошипел Куцехвостый Долговязому Тэму на ухо, — там есть и дверца, абы до нее добраться».

Кто-то метнулся и рванулся вперед мимо Джорджа с левой стороны. Это была Кэти. Крича нечеловеческим голосом, она ринулась к окну и, подхватив на ходу один из стульчиков Мисси, швырнула его прямо в глаза зверя. Удар разбил окно, на Кэти посыпались осколки стекла.

Они нашли ее — вовсе черный прямоугольник на темном фоне — и открыли без особых хлопот. Осклабившись, Куцехвостый ступил внутрь; когда паче припрет, никому не нужны преграды на пути к опорожнению кишок.

Они вдвоем остановились в темноте какого-то просторного покоя — то ли залы, то ли трапезной. Воздух прямо сочился зловонием, а темнота открывала свое содержимое очень неохотно — плиты пола, смутные тени по обе стороны; устилающий пол тростник шелестел на каждом шагу.

Затем раздался вопль животного, закричавшего от боли, и жуткий визг. Джордж бросился к окну, – точнее, к тому, что от него осталось, – и выглянул наружу. С высоты второго этажа он ничего не увидел внизу, но визг все не прекращался. Судя по звукам, животное побежало к эллингу. В этот момент вскрикнула Кэти, Джордж мгновенно забыл о своих поисках и повернулся к жене.

Кровать со скамьей с торца. Еще одна. И еще с другой стороны.

Фигуры взмыли внезапно, люто, будто явленный кошмар.

Лицо Кэти было ужасно: глаза безумные, рот перекошен. Она с трудом пыталась выдавить из себя какие-то слова и под конец с громадным усилием выпалила:

— Ах вы, байстрюки! — проскрежетал голос, и Куцехвостый ощутил удар по руке. Потом по коленям. Услышал, как выругался Долговязый Тэм.

А потом увидел, что атаковало его. Безносые. Гниющие. Некоторые в намотанных на самые жуткие раны тряпках, некоторые прямиком с постелей, нагишом, с черными пятнами гнили на по-рыбьи белеющих во тьме животах.

– Все время эта тварь была здесь! Я хотела убить ее! Убить! Убить!

Прокаженные, чье прикосновение — проклятье, чье дыхание — погибель.

Взвыв, как бешеный пес, Куцехвостый принялся отбиваться, в панике маша руками. Услышал вопли Долговязого Тэма, ощутил, как кулаки врезаются во что-то, чего он даже видеть не желал.

Затем Кэти обмякла и стала оседать на пол. Джордж молча подхватил жену и поднял ее. Он унес Кэти в спальню, Дэнни и Крис последовали за ним. В этот момент Крис заметил, как его маленькая сестренка, вскочив с кровати, подбежала к разбитому окну и замахала кому-то ручкой. Джордж позвал ее и велел идти в родительскую спальню, и только тогда Мисси обернулась.

В дальнем конце вспыхнул огонь, очертив очумелую орду прокаженных, спальню которых Куцехвостый Хоб с Долговязым Тэмом разнесли вдребезги. Узрев свет, Куцехвостый устремился к нему навстречу, и рычавшая перед ним свора, словно по чудесному предстательству самого Христа, вдруг растаяла, как снег на согретой солнцем насыпи.



И тогда он увидел фигуру, несущуюся вперед с когтистым проблеском длинного стального клинка, размахивая им во тьме, как факелом.

Утром, в то время, когда Джордж и Кэти все еще дремали в своих креслах, а дети спали в их кровати, отец Манкусо собрался и поехал в Роквилл-центр.

Мализ понимал, что улизнул из палаты умирающих в последний момент. Прихватив свой плащ, он закинул суму на плечи, как только разнесся боевой клич Брюса, и устремился по коридору, очень удобно соединявшему палату умирающих со спальней прокаженных, из которой, как он знал, можно улизнуть наружу. Планы его полетели в тартарары — оставалось только бежать, и трясучий страх перед тем, что преследует по пятам, гнал его вперед.

Ему было очень холодно. С начала зимы отец Манкусо не так уж часто выходил из дома, и после поездки в машине у него немного кружилась голова. Он был признателен секретарю епископа, который предложил ему чашку чая. Молодой священник неоднократно беседовал с отцом Манкусо и всегда восхищался познаниями старшего священника в области юриспруденции. Они дружески болтали до тех пор, пока не раздался звонок епископа.

Встреча была короткой – слишком короткой для того, чтобы изложить все, о чем намеревался поговорить отец Манкусо. Епископ, почтенный седоволосый священник, был высоконравственным человеком, имя которого знали во всех уголках страны. Перед ним лежал доклад канцлеров по делу Лютцев; к удивлению отца Манкусо, он рассмотрел его с явной неохотой и осторожностью.

Переполох внутри озадачил его, и он гвоздил скопище ножом налево и направо, пока оно не рассеялось, а затем ринулся вперед, пока противник не опомнился, чтобы наброситься с новой силой. И вдруг прямо перед собой узрел знакомое лицо одного из хердманстонцев и врезал в него другой рукой с визгом ужаса, потянувшимся за ударом, как огненный хвост.

Куцехвостый увидел удар в самый последний момент, сумел уклониться от худшего, но все равно схлопотал так, что только звезды из глаз брызнули.

Епископ твердо настоял на том, чтобы отец Манкусо прекратил всякое общение с Лютцами, и сказал, что для расследования дела уже назначил другого священника.

Увидев, как его товарищ упал, Долговязый Тэм ринулся вперед, вырвавшись из хватки полудюжины рук. Перецепившись о пинающиеся ноги, с ревом приземлился на четвереньки, когда Мализ рванул вперед, свирепо лягнув его в рот, а потом принялся разить ножом вправо-влево, чтобы не подпустить прокаженных.

Возразить на это отцу Манкусо было нечего.

Последний взмах наугад пришелся как раз в тот миг, когда Долговязый Тэм только-только выпрямился, успев подивиться откровенному злосчастью такого совпадения и тому, что Господь настолько обошел его своей милостью. Лезвие задело горло лишь вскользь, заставив охнуть, но журчание крови, хлынувшей на грудь, открыло ему правду. Закатив глаза, он поглядел на потрясенное, мертвенно-бледное от страха лицо Мализа и капающую с кинжала кровь.

– Возможно, вам следует сходить к психиатру, – продолжил епископ.

— Содомит, — с усталым присвистом выдохнул Долговязый Тэм, рухнув во весь рост так, что голова подпрыгнула.

Перепрыгнув через него, Белльжамб устремился к двери сквозь ряды прокаженных, кинувшихся врассыпную, натыкаясь друг на друга, слыша несущиеся вдогонку трехэтажные проклятия.

После этих слов отец Манкусо совсем расстроился.

Куцехвостый Хоб, смутно вспомнил он, выскакивая под дождь.

* * *

– Схожу, если найду подходящего, – сказал он.

Лампрехт знал, что сведения — это жизнь. Именно их он продавал Мализу, хотя, признал торговец, лучше б приберег, чем ввязываться в эту коварную игру.

Теперь же он стоял в кольце хмурых людей, горюющих из-за смерти одного из своих и готовых прикончить его, дай только повод. Понимая, как ограничен в средствах, Лампрехт решил начать с предъявления своих верительных рацей.

– Послушайте, Фрэнк, – мягко и дружелюбно обратился епископ, заметив, с каким неудовольствием отец Манкусо воспринял его совет, – все это я делаю ради вашего же блага. Вы одержимы идеей о вмешательстве демонических сил. А у меня такое впечатление, что это вмешательство, по большей части, сосредоточено вокруг вас лично. Возможно, это так, возможно, нет.

— Kretto a in deo patrem monipotante kritour sele a dera, ki se voet te tout, a nou se voet; e a in domnis Gizoun Kriston, filiou deous in soul…

— Довольно. — Киркпатрик оборвал его пощечиной. — Здесь это не пройдет — ты сыплешь враками, как барышник.

Епископ встал, обошел стол и, подойдя к креслу, где сидел отец Манкусо, положил ему руку на плечо.

— Что он говорит? — нетерпеливо поинтересовался Брюс.

– Пусть кто-то другой возьмет на себя это бремя, – сказал он. – Оно пагубно влияет на ваше здоровье. А у меня в отношении вас большие планы, предстоит еще многое сделать. Я не хочу терять вас. Вы меня поняли, святой отец?

— Это «Верую», — ответил Киркпатрик, и аббат Джером нахмурил лоб. Сие ни капельки не походило ни на одну из знакомых ему версий «Верую», в чем он и признался.

— Это по-гречески, — растолковал Киркпатрик. — Из Константинополя.



— Раны Христовы! — воскликнул Сим, копаясь в коробе на глазах у Лампрехта, терпевшего адские муки. — Али косточка с пальца ноги?

В понедельник утром Кэти твердо решила, что Дэнни и Крис пойдут в школу. Измученная, разбитая, она собрала все силы, чтобы исполнить свой материнский долг. Пока Джордж спал, она разбудила мальчиков, накормила их завтраком и посадила всех троих детей в фургон.

— Guarda per ti, — взмолился Лампрехт. — Будьте осторожны. Chouya, chouya — виноват, по-английски «бережно». Сие есть кость пальца ноги самого Моисея.

— Да нешто! — изумился Сим. — Моисея, так ли? Вот так чудо — коли счесть все сии пальцы Моисеевы, выходит, что сей блаженный муж был одарен четырьмя ногами.

— Questo star falso. Taybos no mafuzes ruynes.

Когда Кэти вернулась домой с Мисси, Джордж уже был на ногах. Они пили с ним кофе. Наблюдая за мужем, она поняла, что после того, что произошло минувшей ночью, Джордж все еще пребывает в состоянии, похожем на зомбированное. Осознав это, она в ту же минуту решила: теперь она должна найти в себе силы нести груз семейных забот за двоих, за себя и за Джорджа. Она говорила с ним на обыденные, бытовые темы, время от времени напоминая о том, что нужно починить разбитое окно в спальне Мисси. «Потом, – подумала она про себя, – найдется время, чтобы принять решение о переезде из этого дома».

Киркпатрик с ухмылкой обернулся к нахмурившемуся Брюсу.

— Говорит, это неправда. Все его товары подлинные.

Едва Джордж прибил кусок фанеры к разбитому окну на случай новых бедствий и разрушений, связанных с погодой, как Кэти крикнула ему снизу, из кухни, что ему звонят из офиса в Сиоссете. Бухгалтер компании хотел напомнить Джорджу, что в полдень должен прийти агент Службы внутренних доходов.

— Спросите его, куда отправился Мализ, — потребовал Хэл, и Лампрехт страдальчески сморщился при взгляде на него. С остальными — даже с тем, кто оказался великим государем, — вести дело проще, ибо они его поносят. Как открыл для себя Лампрехт, если человек не утруждается плюнуть на него, то в конечном итоге причиняет такой урон, какого бальзамами и пристойным корнем арники не исцелишь.

Выпустив хрупкий белый осколок, забренчавший по плитам пола, Сим с ухмылкой растер его подошвой в порошок, — и хотя боль потери пронзила Лампрехта до самых пят, даже это не заставило его раскрыть рот. Владеющий языком мог бы, но великий государь дал ему окорот, так что перед ним Лампрехт настоящего страха не питал.

Джорджу очень не хотелось покидать дом, и он попросил бухгалтера самостоятельно решить вопрос об уплате налогов. Сотрудник отказался и заявил, что в его обязанности не входят решения о налогах. Джордж заколебался, в страхе, что за время его отсутствия в доме снова что-нибудь случится. Но Кэти настояла на том, чтобы он ехал в Сиоссет.

Однако сероглазый со взором василиска — совсем другой, и когда вопрос прозвучал, Лампрехт понял, что ответит на него смиренно и правдиво, в чаянии, что удастся переступить бритвенное острие момента, не пролив ни капли крови.

Он повесил трубку. Кэти убедила его, что встреча с агентом не займет много времени.

Выслушав, Киркпатрик нахмурился, но Хэл перехватил несколько слов, так что утаить не удастся.

— Он говорит, поначалу Мализ нанял его искать графиню. Таковая находится в монастыре поблизости отсюда, находящемся во власти Роберта де Маленфонта. В него отсылают ненужных женщин — непокорных дочерей, женушек, утративших былую привлекательность, вдов, ускользающих от неких мужчин, желающих поживиться их наследием. Сей Маленфонт содержит его в качестве seraglio, сказывает продавец индульгенций.

– А пока ты будешь в отъезде, со мной и с Мисси, – заверила она, – все будет нормально. Я позвоню стекольщику в Амитивилль, пусть приедет и вставит разбитое стекло в комнате малышки, да и во всем доме.

— Слыхал об этом Маленфонте, — раздумчиво произнес Брюс. — Он ничтожный владыка, не стоящий упоминания, но служит в месни Агтреда из Скарборо. Слыхал я, однажды он недурно показал себя на турнирах в Бамбурге.

— Что за серальня? — спросил Сим, и Киркпатрик вздернул губу в похабной ухмылке.

Джордж благодарно взглянул на жену, кивнул в знак согласия и уехал в Сиоссет. Никто не упомянул имени Джоди.

— Лупанарий.

— И он держит Изабеллу заложницей в подобном месте?! — вознегодовал Хэл.

В тот момент, когда Кэти кормила обедом Мисси, позвонил Джордж Кекорис. Он сожалел о том, что не смог приехать в Амитивилль, как пообещал Джорджу, и сказал, что подхватил грипп в Буффало. Приступ болезни заставил его отменить все визиты, которые были запланированы им как сотрудником Института психофизических исследований. Кекорис заверил Кэти, что выздоровеет к следующему дню и обязательно посетит их дом в среду вечером.

— Сомневаюсь, чтобы ее обесчестили или причинили ей вред, — успокоил его Брюс, дивясь обороту событий: похоже, сей юный Сьентклер втрескался в его Изабеллу… больше не ЕГО Изабеллу, поспешно поправил он себя, словно даже мысль могла достичь слуха графа Бьюкенского.

— Она слишком ценна, — присовокупил Каррик и хлопнул Хэла по плечу. — В свое время мы вытащим и ее.

Кэти слушала его объяснения вполуха. Она наблюдала за тем, как ест Мисси. Казалось, малышка вела тайный разговор с кем-то, кто сидел под кухонным столом. Время от времени она протягивала руку под скатерть, предлагая кому-то арахисовое масло и сэндвич с джемом. Она не догадывалась, что мать следит за каждым ее движением.

Киркпатрик вздохнул, видя, как все оборачивается: мало им напасть на приют Святого Варфоломея, так надо еще и нагрянуть в монастырь Святого Леонарда. Он высказал это вслух, заранее зная, что это ничего не изменит.

— Истинно, набеги на лазареты да обители для нашего брата все едино что эль да мясо, — жизнерадостно возгласил Сим, доставая длинный свиток пергамента. — А сие есть что?

Со своего места Кэти видела, что под столом никого нет, но она не решалась спросить дочурку о Джоди. Кекорис, наконец, закончил разговор, и Кэти повесила трубку.

Правда в том, что Лампрехт не знал сего — ибо украл его у Мализа из-за болтавшейся на нем печати храмовников: два рыцаря верхом на одном коне. Он счел ее самым ценным предметом, поскольку мог аккуратно снять ее и прикрепить к другому скрупулезно написанному документу, подтверждающему происхождение реликвий Елизаветы Тюрингской. Печать храмовников — ручательство правды, способное удвоить стоимость реликвий.

Теперь же, видя, как его разворачивают, он пожалел, что не успел изучить свиток повнимательней. Брюс отобрал его у Сима, державшего грамоту правильно лишь потому, что печати снизу.

– Мисси, – сказала она, садясь за стол, – Джоди это тот ангел, о котором ты мне рассказывала?

— Это jetton, — сообщил Брюс, с прищуром вглядываясь в документ из-за скверного освещения. — На сто пятьдесят мерков.

Маленькая девочка взглянула на мать с явным смущением.

Лампрехт мысленно застонал, узнав, чего только что лишился.

— Что за жеттон? — не унимался Сим.

– Помнишь, – продолжила Кэти, – ты спросила меня, могут ли ангелы разговаривать?

— Денежная расписка, скрепленная печатью храмовников и… ну и ну, знаком графа Бьюкенского, — пояснил Брюс, улыбаясь все шире и шире. — Очевидно, граф внес деньги в Белантродич, и теперь любой обладатель сего документа имеет право явиться в любую прецепторию храмовников отсюда до самого Пекла и потребовать сто пятьдесят мерков серебром. Видите? Выданную тебе сумму отмечаешь в этих окошечках, как на шахматной доске; таким способом храмовники узнают суммы. На самом деле jetton — маленькие счеты, которые они перекладывают из окошка в окошко, чтобы отследить, куда, когда и что.

Все воззрились на пергамент, благоговейно забормотав.

– Да, мамочка, – кивнув, ответила Мисси; глазки ее блеснули. – Джоди ангел. Он говорит со мной все время.

— Ростовщичество, — проговорил сэр Генри Сьентклер, словно отплевываясь от навоза. Брюс угрюмо улыбнулся.

— Ростовщичество есть только у евреев, государь мой Рослинский. Храмовники сказывают, сие не одолжение денег, а собственные деньги человека, сберегаемые для него. Однако же свою выгоду они на передаче делают.

– Не понимаю. Ты ведь видела картинки с ангелами. Ты видела ангелочков, которыми мы украшали новогоднюю елку?

— А для чего этот jetton? — пожелал узнать Хэл, начавший прозревать возможности. — В сем случае?

Моргнув, Брюс взвесил пергамент на ладони, и улыбка его стала еще шире.

Мисси снова кивнула.

— Наверняка на выкуп графини. — Он иронично усмехнулся. — У меня четыре добрых боевых коня столько стоят. Дешево для графини Бьюкенской.

– Но ты сказала, что Джоди – хрюшка, свинья. Почему же ты говоришь, что он – ангел?

Губы Хэла изогнулись в улыбке, но граф разглядел промелькнувший в ней звериный оскал.

— Выкуплена для мужа сей цедулкой, — медленно, угрюмо усмехнулся Хэл. — Человеком, коего сей Маленфонт ни разу в глаза не видел…

Мисси сосредоточенно сдвинула брови.

— А как же Долговязый Тэм? — настойчиво встрял Куцехвостый, мигом всех отрезвив.

— О нем мы позаботимся, коли дозволите, — объявил аббат Джером. — И за спасение, и за то, что сей люд чувствует себя отчасти повинным в его смерти. Нападая, они не знали, кто есть кто, знаете ли.

– Он говорит, что он ангел, мамочка, – сказала она, кивнув несколько раз. – Так он сказал мне.

— У него дома остались братья и сестра, — траурно возразил Хоб.

— Мы вряд ли довезем его останки, Куцехвостый, — ласково отозвался Сим. — Его родным будет довольно знать, что он погребен по-христиански в добром Божьем доме.

Кэти подвинула стул ближе к Мисси.

Куцехвостый поглядел на Сима, отвел глаза и вздрогнул при воспоминании об обитателях сего доброго Божьего дома.

— Лучше нестись, аки камень из пращи, — провозгласил Сим, — нежели стоять здесь, аки жернов.

– И что же он тебе рассказывает, когда беседует с тобой?

— Я бы присоединился к вам в сражении, — скорбно объявил Генри Сьентклер, — но я отпущен под честное слово и не могу поднять оружие на англичан.

Малышка снова смутилась.

— Если все сделать правильно, — неспешно проговорил Брюс, не сводя глаз с Хэла, — никакого сражения не будет — зато, Богом клянусь, Коминам будет не по себе. Изабелла Макдафф получит свободу, и сэр Хэл может взять ее под свою опеку.

И рассмеялся, радуясь такому обороту.

– Ты же знаешь, что я имею в виду, – настойчиво промолвила Кэти. – Ты с ним играешь в какие-нибудь игры?

— И все счастливы! — просиял он.

Внезапно раздавшийся колокольный трезвон заставил их оцепенеть и сморщиться.

— Во имя Господа… — начал Сим.

– Ах, нет, – покачала головой Мисси. – Он рассказывает мне о маленьком мальчике, который когда-то жил в моей комнате. – Она огляделась вокруг, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. – Он умер, мамочка, – прошептала она. – Маленький мальчик заболел и умер.

— Тревога! — вскинулся Киркпатрик, но Лампрехт, ко всеобщему изумлению, безрадостно рассмеявшись, издал еще одну шепелявую трель на своем странном языке. Хэл уловил только одно слово, повторенное несколько раз: guastamondo.

– Понимаю, – сказала Кэти. – А о чем еще он тебе рассказывает?

Киркпатрик — побледневший, с заблестевшей в мерцающем свете испариной на лбу — повернулся и перевел.

Девочка на мгновение задумалась.

— Сей Лампрехт прибыл через Лондон из Фландрии, — проворчал он, — и поспешил на север, в Йорк, а затем сюда. Чтобы первым прибыть с товаром.

Он рванул медальон, висевший на шее продавца индульгенций, достаточно свирепо, чтобы Лампрехт покачнулся, а снурок порвался.

– Вчера вечером он сказал: «Я буду жить здесь всегда, чтобы играть с маленьким мальчиком».

— Дабы продавать вразнос никчемное дерьмо вроде этого напуганным и отчаявшимся.

— Потише, человече, — встревожился Куцехвостый, — не то Бога оскорбишь.

Кэти пришла в ужас.

— Сей пес — оскорбление Божие! — буркнул Киркпатрик, утирая потное лицо под неумолчный звон колоколов. — Говорит, прибыл вместе с неким Гвастомондо, опередив новости о том на неделю…

Она прижала ладонь к губам, чтобы не закричать.

Киркпатрик хотел было продолжать, но Брюс перебил его, негромко проронив:

— Guastomondo. Отец поведал мне, что так его именовали за морем. Разрушитель Миров.



И стоило ему договорить, как колокола тоже смолкли. Брюс обвел взглядом окружающих; лик его был мрачнее чумы.

— Эдуард вернулся в Англию.

Встреча Джорджа с представителем внутренней налоговой службы прошла нелегко. Агент отклонял один вычет за другим, и единственное, по его словам, на что оставалось надеяться, это на возможность подать апелляцию. По крайней мере, это была временная отсрочка. После того как агент ушел, Джордж позвонил Кэти и сообщил, что заберет мальчиков из школы по дороге домой.

На минутку воцарилось полное молчание, а затем сэр Генри, откашлявшись, коснулся руки Хэла.

— Нам лучше пошевеливаться. Это может вселить в гарнизон дух, чего нам вовсе не надобно.

Они оказались дома после трех и обнаружили, что Кэти и Мисси ждут их одетыми в пальто.

Хэл не ответил, уставившись на свисающий из кулака Киркпатрика медальон, а потом протянул руку, чтобы сграбастать его. И пригвоздил продавца индульгенций своим каменным взором.

— Вот, — сказал он, подняв болтающийся амулет, как убитую змею. — Поведай мне об этом.

– Не раздевайся, Джордж, – сказала Кэти, – мы уезжаем к моей маме прямо сейчас!

* * *

Грохот в дверь, как громадный глухой колокол, вырвал Изабеллу из сна, заставив сесть. Монашка, приставленная спать у ее ног — последняя в нескончаемой веренице тюремщиц, — пробудилась столь же внезапно, испуганно захныкав.

Джордж и мальчики с недоумением взглянули на Кэти.

Клотильда родом из Франции, дальняя родственница тамошних Маленфонтов. И от теплой мечты виноградников к холодным сырым камням Берика ее занесло стремление семьи избавиться от нежеланного дитяти. Что стало с ее матерью, Изабелла не знала, но Клотильда провела здесь почти всю жизнь, оставаясь мирянкой. Изабелла, пробывшая здесь почти полгода, трепетала при одной лишь мысли о столь длительном заточении в этой каменной скорлупе разврата.

– Что случилось? – спросил Джордж.

— Мужчины идут, — тоненьким голоском проговорила Клотильда. Изабелла знала, что дитя — хоть ей и исполнилось все пятнадцать, на женщину она ни капельки не похожа — страшится прихода мужчин и причины их прихода. Маленфонт, знала Изабелла, принимает деньги и одолжения за разрешение горстке избранных вкушать восторги женского монастыря, и хотя некоторые его обитательницы достаточно охочи и развращены для этого, некоторые все же нет, и Клотильда — одна из таких.

— Иди ко мне, — сказала Изабелла, и девочка поспешно бросилась к ней.

– Джоди сказал Мисси, что он ангел, вот что случилось. – С этими словами Кэти стала выталкивать мальчиков из парадной двери. – Мы уезжаем отсюда!

«Я пленница, — иронично усмехнулась про себя графиня, — однако она прячется за моей ночной сорочкой». Изабелла видела покрытые шрамами предплечья юной послушницы, знала, как девочка напевает под нос гимны и псалмы, когда думает, что ее никто не видит, полосуя собственную плоть во славу Господа и для жертвы Пречистой Девы с мольбой спасти ее.

– Да подожди хоть минуточку! – попросил Джордж, пытаясь ей помешать. – Джоди – ангел? Что ты этим хочешь сказать?

Дверь с грохотом распахнулась столь внезапно, что Клотильда взвизгнула. На пороге черной воро́ной выросла настоятельница. Потрескивающий, чадящий огонек свечи не мог разогнать окутавшие ее зловещие тени.

— Вы уходите, — сказала она Изабелле, а потом нахмурилась на Клотильду. — Выходи оттуда, девчонка.

– Мисси, – обратилась Кэти к девочке, – скажи папе, что сказал свинюшка Джоди.

— Ухожу куда? — невозмутимо справилась графиня. Настоятельница обратила грозный взгляд к ней, по пути к лицу Изабеллы растерявший всю свою суровость; долгие недели осознания, что словами пленницу не запугать, а палками не побить, подорвали самоуверенность настоятельницы напрочь.

— Вас отпускают.

– Свинюшка Джоди сказал, что он ангел, папочка. Так он мне сказал.

Эти слова заставили Изабеллу поспешно одеться с отчаянно бьющимся сердцем. Голова шла кругом. Освобождена.

Она последовала за настоятельницей по темным коридорам до трапезной, казавшейся забитой мужчинами. При виде высокого, сумрачного Маленфонта, небрежно облокотившегося о стол и изучающего документ, сердце Изабеллы отчаянно заколотилось. Когда она переступила порог, ее тюремщик поднял голову и улыбнулся.

Джордж хотел было задать дочери еще один вопрос, но его прервал громкий лай, раздавшийся за домом.

— Государь мой граф, ваша жена, цела и невредима.

Изабелла в недоумении воззрилась на Брюса, поглядевшего на нее в ответ и изобразившего чопорный полупоклон.

– Гарри! – закричал Джордж. – Мы забыли о Гарри!

— Добрая жена, — обходительно произнес он. Потом Изабелла увидела Хэла, и сердце ее так подскочило, что едва не выпрыгнуло через горло, и ей пришлось зажать рот ладонью, словно в попытке удержать его. Она прочла предупреждение в прищуре его глаз, увидела громадную бородатую физиономию Сима позади и услышала колоколом раскатившееся в голове слово «спасение».

— Муж, — выдавила она.

Джордж со всей семьей прибежали к собаке. Гарри яростно лаял в сторону эллинга, отчаянно бегая кругами по двору и подергиваясь всякий раз, когда натягивал до конца стальной поводок.

— Так и есть, значит, — провозгласил Маленфонт по-французски с довольной улыбкой триумфатора. — Мы расстаемся по-дружески, так сказать.

Брюс обратил к нему ледяной взор.

– В чем дело, дружище? – обратился Джордж к псу, похлопав его по шее. – Кто-то забрался в эллинг?

— Покамест, — отвечал и протянул руку. Полупарализованная, чуть запинающаяся Изабелла приняла ее, позволив вывести себя. Подошедший сзади Хэл набросил ей на плечи теплый плащ и капюшон, чтобы защитить от холодного благословения дождя.

В темном дворе монастыря стояли лошади и еще группа всадников. Изабелла почувствовала руку, вздергивающую ее длинные юбки выше колен, а потом Сим поднял ее, бормоча извинения.

Он попытался обнять Гарри, но тот вывернулся из его объятий.

— Затейливого седла нет, графиня. Езжайте, как обычно ездите.

Его ухмылка казалась ярким светом, а потом рядом с ней оказался Хэл, и Брюс повел кавалькаду прочь по булыжникам, корням и вонючему мусору улицы, к свежему ветру с моря, кружащему голову и уносящему ее замешательство прочь.

– Не входи туда! – закричала Кэти. – Умоляю! Давай уедем отсюда прямо сейчас!

— Изабелла, — сказал Хэл, и она подалась к нему, а затем встретила его лицо солеными, ищущими, омытыми дождем губами, впившимися так же яростно, и его собственные, пока лошади не разделили их.

Джордж стоял, не зная, что предпринять, потом наклонился и отстегнул поводок от ошейника Гарри. Пес с бешеным лаем рванулся вперед и выбежал за ворота двора. Дверь эллинга была закрыта. Гарри бросился на нее и отчаянно залаял.

— Да уж, — иронично заметил Брюс по-французски, — не обращайте ни малейшего внимания на мое участие, право, ибо подобная галантность и отвага для подобных Брюсам — старая ветошь да гороховая похлебка.

Изабелла, рассмеявшаяся от пьянящего осознания всего этого, повернулась было ответить и вдруг услышала голос из тьмы, от крохотной фигурки на большом коне поблизости.

Джордж хотел открыть дверь и возился с замком. Дэнни и Крис навалились на собаку, пытаясь изо всех сил сдержать ее.

— Нельзя конфузить даму.

– Не дай ему войти в эллинг! – пронзительно закричал Дэнни. – Его там убьют!

— Псаренок! — сказала графиня и увидела его широченную улыбку, просиявшую во тьме. Потом внезапно, как удар, пришла мысль о Клотильде, томящейся в неволе, как птаха в силках. Но, поняла Изабелла, как бы ни жаждала она освободить девочку, ей нипочем не уговорить этих людей на такое — да и не следует.

Она плакала так горько, мешая слезы и сопли с дождем, пока Хэл пытался подвести лошадь достаточно близко, чтобы утешить ее, что пропустила горестное ворчание Киркпатрика. Но Хэл слышал.

Джордж поймал Гарри за ошейник и силой усадил пса.

— Доведется заплатить дьявольскую цену, когда Бьюкен прознает, что его жену умыкнули, аки говяду из загона, а его сребро кануло втуне.

И уж вовсе никто не прозевал дождевые брызги ликования Брюса, обернувшегося к ним с ухмылкой до ушей.

– Все нормально! – попытался утихомирить Крис могучую возбужденную собаку. – Все нормально, дружище!

— Раны Господни, как бы мне хотелось увидеть его лицо, когда ему скажут!

Смех его утонул в яростном набате. Разрушитель Миров, смятенно подумал Хэл.

Но Гарри все никак не успокаивался.

– Давайте затащим его в дом, – тяжело дыша, сказал Джордж. – Как только эллинг исчезнет из виду, он утихомирится!

Глава 11

Когда он с мальчиками втаскивал Гарри в дом, на подъездной дороге показался фургон. Джордж понял, что приехал мастер по ремонту окон.

Хердманстонская башня

Джордж и Кэти переглянулись.

Праздник Святой Теневы, Матери Кентигерновой, июль 1298 года

Она пробудилась под пение птиц в окружении легкого аромата свежей зелени камыша, вливающегося через высокое окно с распахнутыми из-за ночной духоты ставнями. Однако прошел дождь, жара спала, и насекомые с жужжанием мельтешили туда-сюда. Но грубая беспардонность древесного дыма попрала краткий миг небесного блаженства.

– Боже мой, – сказала она, – я совсем забыла, что звонила ему!

Ее нога была поверх его ноги, покрывало отброшено в сторону; он пробудился, когда она смотрела на пульсацию жилки у него на шее. Ложбинка шрама от оспы поманила ее взор вниз вдоль мускулистого плеча к другому шраму — более глубокому бледному рубцу. Рана от ристалищного копья — по счастью прошедшего вскользь; ударь оно в полную силу, оторвало бы руку целиком.

При мысли об этом кожа у Изабеллы похолодела, покрывшись мурашками. Даже за столь краткое время она изучила тело этого мужчины почти так же хорошо, как собственное, каждую родинку и каждый шрамик — а шрамов немало, заметила она, поддразнивая его за беспечность.

У мастера было пухлое лицо и сильный акцент, который выдавал его славянское происхождение.

— Но ни единого на моем лике, ласточка, — ответил Хэл чуть ли не с прискорбием. — У каждого, кого считают великим рыцарем, лицо вроде смятой льняной простыни, насколько я ведаю.

Он зашевелился, проснувшись от ее игривых пальцев, и наконец закряхтел, когда она дошла до его ажитации.

– Я так понял, люди, что вам тут нужно кое-что починить, – сказал он. – А все из-за погоды, будь она неладна! Да, – продолжил он, открывая багажник машины, – лучше навести порядок прямо сейчас. Ведь если все в доме промокнет из-за того, что творится на улице, вам это обойдется куда как дороже!

— Мощи Христовы, женщина, нежли нет церковных законов, управляющих этим? — гортанно проворчал Хэл, когда она накрыла его собой. — Коли есть, мы обречены.

– Да-да, так оно и есть, – сказал Джордж. – Входите в дом, я покажу разбитые окна.

— Дни пиров, дни постов да регулы, — пробормотала Изабелла. — Тягость, отнятие от груди и сорок дней после родов.

Прекратив лобызать его, она подняла глаза.

– Небось из-за ветра, что был прошлой ночью, ага? – спросил мастер.

— Я знаю их все, ибо сие дало мне возможность уклоняться от супружеских обязанностей не реже раза в неделю по каноническому праву и чаще того с помощью ухищрений.

– Из-за ветра, – сказал Джордж.

— Уже обречены, — слабо простонал Хэл, — так что грех останавливаться теперь.

Мастер закончил работу в шестом часу вечера. Очистив новые оконные рамы от шпаклевки, он отошел на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться своей работой.

– Извините, – сказал он Джорджу, – я не смог починить окно в комнате маленькой девочки. Сначала там должен поработать плотник. – Он начал собирать инструменты. – Вызовите его, а потом я снова приеду, ага?

— Поганки, — пробормотала Изабелла, и Хэл, не без труда собравшись с мыслями, в конце концов нашел ответ.

– Ага, – кивнул Джордж. – Сначала вызовем его, а потом снова приезжайте. – Он потянулся в брючный карман за кошельком. – Сколько я вам должен?

— Мухоморы, — выдохнул он и тотчас же парировал, пока не вылетело из головы. — Сучка.

Изабелла тут же остановилась, игнорируя негодующие возгласы Хэла.

– Нет-нет, ничего не надо! – запротестовал мастер. – Сейчас – никаких денег: ведь мы же соседи. Мы пришлем счет, хорошо?

— При подобных обстоятельствах, — чопорно заявила она, — мог бы подыскать чего получше.

— Ты просто не знаешь, — уколол он, и Изабелла нахмурилась, рассеянно вернувшись к тому, чем занималась, хотя и без энтузиазма, ломая голову над загадкой.

– Хорошо, – с облегчением сказал Джордж. С наличными у него было туго.

— Течка, — в конце концов проговорила она, тут же завизжав, когда Хэл перевернулся, опрокинув ее на спину.

Как бы там ни было, но доброта и дружелюбие мастера-стекольщика повлияли на настроение Джорджа и Кэти. После того как он ушел, Кэти внезапно встала и сняла пальто, в котором сидела на кухне все это время. Не сказав ни слова Джорджу, она начала готовить ужин.

— Нет, — выдохнул он, меняя изгиб губ, пока она не начала тихонько охать. — Я победил. Вязка.

– Я не голоден, – сказал Джордж. – Подогрей сэндвич с сыром, и достаточно.

Случка для сохранения породы — к месту, подумала Изабелла, порывисто вдыхая, когда он принялся вспахивать длинную глубокую борозду, отчего ее сознание надолго потонуло в ослепительно-белом сиянии. В последовавшей за этим дремоте, чувствуя кожей приятно холодящий пот, она смутно слышала топот и откашливание внизу.

Господская спальня в Хердманстоне расположилась на вершине квадратной башни, и выше ее возносится только зубчатая галерея, подняться на которую можно лишь по приставной лестнице. Двери в покое государя нет, и подниматься к нему надо снизу по винтовой лестнице, выходящей к мощной резной балюстраде.

Кэти достала мясо для гамбургеров, которые она собиралась приготовить себе и детям. Пока возилась с ужином, она не отпускала далеко от себя Дэнни и Криса, настояв на том, чтобы домашнее задание они готовили на кухонном столе, за которым обычно завтракали. Мисси сидела в гостиной с Джорджем и смотрела телевизор, пока он разжигал огонь в камине. Появление стекольщика прибавило семье уверенности, в которой все они остро нуждались. В конце концов, пока он был в детской и в швейной комнатах, с ним ничего не произошло. Из этого Лютцы сделали вывод, что, быть может, все произошедшее – не более чем игра возбужденного воображения, и паниковали они совершенно напрасно. Все мысли о том, чтобы покинуть дом, исчезли моментально.

В нем есть собственное отхожее место, крепкая дубовая кровать с четырьмя столбами и тяжелыми выцветшими занавесами — синими, с золотыми совами, увидела Изабелла, — столом, стулом, лавкой и двумя большими сундуками; но что лучше всего для Изабеллы — одним окном в человеческий рост с врезанными сиденьями, позволявшими усесться с шитьем на ярком солнышке. Такого могла пожелать женщина, и Хэл подтвердил это.



— Моя мать, — поведал он. — Она умерла, когда я был юн, но даже тогда знал, что отец ни в чем не может ей отказать — даже в такой блажи, как это окно, проделавшее дырищу в доброй крепкой стене.

Отец Манкусо был человеком, который презирал тех, кто способен на бессмысленное насилие, будь то люди, животные или нечто неизвестное. Священник почувствовал, что сила, поселившаяся в доме 112 по Оушен-авеню, воспользовавшись страхами Лютцев и его самого, возымела неоправданное преимущество. Во вторник вечером, прежде чем уснуть, отец Манкусо помолился за то, чтобы злая сила обрела, наконец, разум, чтобы осознала, наконец, что то, что она делает, абсолютно безумно, безрассудно, ненормально. Как можно испытывать удовольствие, причиняя боль, спрашивал он себя. Священник знал, что здесь возможен только один ответ: такая сила является демонической, дьявольской.

Дыра и в самом деле немалая, с бархатными занавесами, выцветшими от былого малинового до пыльно-розового цвета. И снабжено прочными ставнями для таких дней, когда в Лотиане хлещет дождь, то есть, почитай, на каждый день.



Ниже, в футе от верхней площадки, спал Псаренок, будто сторожевой пес, и если он и слыхал их отчаянное пыхтение и ее визги, это не имеет особого значения, ибо большей приватности Изабелла не знала за всю свою жизнь — и это больше, подумалось ей, чем она заслуживает.

Ниже расположились главная зала и главный вход, укрепленный стальными вратами и толстой дверью в двадцати футах вверх по толстой стене, до которых приходится добираться по мощенной булыжником дорожке, а затем через съемную деревянную платформу.

Ради большей уверенности, на всякий случай, Джордж и Кэти решили, что дети снова должны будут спать в супружеской спальне. Гарри отправили вниз, в подвал, а Дэнни, Криса и Мисси уложили в постель. Джордж и Кэти устроились настолько удобно, насколько было возможно в тех условиях: Кэти улеглась в двух креслах, а Джордж настоял на том, что ему достаточно будет и одного. Он сказал Кэти, что будет бодрствовать всю ночь, а поспит утром.

Еще глубже находятся подземные этажи — два глубоких яруса прохладных, темных подвалов, а вокруг широкого квадрата — крепостная стена высотой в четыре фута, окружающая, помимо прочего, конюшни, пивоварню, пекарню и кухни. Рядом пристроилась каменная часовня, одиночество которой делит только высокий крест поблизости.

Нарочитое покашливание стало громче.

В 3 часа 15 минут ночи Джордж услышал внизу на лестнице звуки марширующего оркестра. На этот раз он не стал выходить из комнаты, чтобы выяснить, что там случилось. Он сказал себе, что все это звучит лишь в его голове, что если он спустится вниз, он ничего не увидит. Поэтому он остался на месте, наблюдая за Кэти и детьми и слушая, как музыканты маршировали в гостиной взад и вперед. При этом трубы ревели, а барабаны гремели так, что их можно было услышать на расстоянии в полмили[33] На протяжении всего концерта, от оглушающего грохота которого можно было сойти с ума, Кэти и дети спали как ни в чем не бывало.

— Да выходи уж, олух, — буркнул Хэл, уже натянувший рубаху и штаны, бросив предупреждающий взгляд на Изабеллу, надувшую губы и накрывшуюся покрывалом как раз в тот момент, когда здоровенная всклокоченная черная голова Сима поднялась над уровнем пола.