Мария Иосифовна диагностировала (молча) психопатию, эпилептоидность и многое другое. Напрасный труд было бы просить его провериться на Вассермана и т. д. К жениху таких требований не предъявляют.

Закончив с вопросами о структуре СКА, Дис начал расспрашивать Шелтона по поводу тех или иных документов Клана. Шелтон ответил: «Я усвоил урок и уничтожил их».

Гром грянул, когда Катя заболела и скрывала симптомы от матери, пока не пришлось идти на аборт (явно по наущению подследственного). Аборт был, разумеется, на его условиях, т. е. не в больнице, а через знакомых Антона, дорожка уже была для него проторенная, видимо. Не в первый раз отводил девушек.

Несмотря на свой статус главы СКА, Шелтон сказал, что не помнит, были ли определенные индивиды, уличенные во взрывах бомб, убийствах и насилии, членами СКА, несмотря на то что некоторые из них входили в число его ближайших подручных по Клану. Не помнил он так же и то, что когда-либо встречался с Джеймсом Ноулзом, хотя именно он назначил этого подростка официальным должностным лицом алабамского отделения Клана. Шелтон также заявил, что он не уверен, что те трое мужчин, которых осудили за нарушение гражданских прав Виолы Лиуццо, состояли в Клане, хотя во время суда над ними он помог собрать несколько сот тысяч долларов, чтобы оплатить защиту этих членов СКА.

Мать обо всем догадывалась (чего стоила утренняя Катина тошнота!), безропотно давала деньги. Вынуждена была вести нескольких больных на дому за гонорар, чего раньше себе не позволяла (книжки и пластинки и только!).

Дис немало разозлил Шелтона, заметив, что есть еще кое-кто, кто может дать ему ключевую информацию. Говоря о действовавшем под прикрытием информаторе ФБР, Дис сказал:

Рассеянная Катя, однако, по своей привычке все разбрасывать выкинула ампулу мимо мусорного ведерка.

– Мы можем взять показания у мистера Роу, если нам удастся его разыскать.

Мама подметала, мыла и убирала, в том числе и полезла со своей седой головой в шкафчик для этого ведерка, она всегда все вылизывала как простая санитарка (бабка к тому времени уже почти не ходила, сидела в своих митенках у телевизора и кротко высказывала всегдашнее недовольство уровнем музыкальных программ).

Никто не знал о роли Шелтона в акциях СКА в первой половине 1960-х годов больше, чем Гэри Томас Роу-младший. Сейчас этот информатор был включен в Федеральную программу защиты свидетелей и жил под чужим именем в засекреченном месте. Шелтон и Мейз считали, что взять у него показания будет невозможно – едва ли он согласится выйти из своего убежища ради того, чтобы дать показания Моррису Дису.

Мать поднесла ампулу к своим близоруким глазам.

– Вам не скажут, даже где он находится, – сказал Мейз, выплевывая слова. – Вас к нему и близко не подпустят.

Разговор у нее был только с Антоном, она его вызвала во двор. Антон, улыбаясь своей заманчивой улыбкой, обвинил во всем Катю. Как и полагается. Дескать, она заболела еще до него, добрачные связи и что вообще творится в библиотеках.

– Думаю, нам повезет, – тихо возразил Дис. Он задал Шелтону еще пару вопросов, касающихся второстепенных тем, чтобы крючок вонзился еще глубже, когда он вернется к тому, что действительно имеет значение.

Психиатр, блестящий диагност, да еще и владеющий всеми техниками, какие полагаются, Мария Иосифовна сделала невозможное — Антон убрался вон и навеки.

– Дача письменных показаний под присягой мистером Гэри Томасом Роу состоится в Монтгомери, Алабама, двадцать седьмого апреля в десять часов утра, – с удовольствием выговаривая каждое слово, сказал Дис.

Может быть, и из жизни, кто знает, — дар убеждения у Марии Иосифовны, как она это ни скрывала, был выдающийся.

– Я не смогу там присутствовать, – сказал Мейз. – В это время я буду за границей.

Собственного жилья у этого житейского матроса вроде бы не было, какой-то жене с ребенком все оставил, по морям по волнам от бабы к бабе, даже три года зоны имелось в досье, как он в порыве откровенности признался Марии Иосифовне.

Шелтон и Мейз заерзали, полные неуверенности и опаски. Они считали Роу перебежчиком и патологическим лжецом, чья пуля и убила Лиуццо. Они боялись, что он может сказать что угодно, лишь бы связать Шелтона с убийством Майкла Дональда или другими насильственными акциями Клана. Это была пугающая перспектива, но они ничего не могли сделать, чтобы предотвратить ее.

— Вас срочно вызвали в командировку, — посоветовала ему она формулировку.

Выстрелы в ночи

Катя тем же днем потащилась на анализы, а когда вернулась, на столе лежала записка от ушедшего. Мария Иосифовна ее не читала принципиально, сидела в кухне, пока Антон собирался и калякал, улыбаясь, как игрок, свое последнее «прости», вышла только в прихожую взять у него ключи. Он сбежал прочь по лестнице даже мимо лифта. Она сползла следом за ним, почти мертвая. Хотела удостовериться, что ушел.

В те годы, когда он состоял в Клане, Роу был красив, и ему было нетрудно, следуя инструкциям ФБР, спать с женами членов Клана, чтобы таким образом узнавать ценную информацию. Но когда 27 апреля 1985 года он вошел в скромную штаб-квартиру Центра, его брюхо свешивалось с пояса, и он был точной копией шерифа из маленького техасского городка из фильма «Смоки и Бандит».

Когда Дис говорил с Роу по телефону первый раз, ему стало ясно, что тот невероятно тщеславен и самодоволен. Играя на его тщеславии, Дис в красках расписал, как важны будут его показания в этом деле.

Катя прочла, легла. Не умерла, но застыла.

– Ты единственный, кому это по плечу, Томми, – сказал он, теша его самолюбие. – В этом шоу ты будешь звездой.

Ни Шелтон, ни его адвокат не пожелали присутствовать, когда Роу будет давать показания. Когда Дис позвонил Мейзу и предложил перенести снятие показаний с Роу на другой день, адвокат Клана ответил:

Мать выписывала ей бюллетени в своей клинике, а что делать, только там дают освобождение на месяцы. Через сто двадцать дней надо было или увольняться с работы, или брать инвалидность по шизофрении.

– Я вообще не желаю сидеть в одной комнате с этим гребаным сукиным сыном, который предал своих друзей.

Шелтон был настроен точно так же.

Катя лежала. Мать сходила, снесла ее заявление об уходе, написанное собственноручно.

Дис вел себя с Роу как со старым приятелем, с которым он с удовольствием сходил бы выпить пивка и поиграть в бильярд, но на самом деле он не испытывал к информатору ФБР в Клане ничего, кроме презрения. Очень многие люди верили, что Роу сам был инициатором многих насильственных акций Клана, а затем закладывал своих товарищей. В 1978 году политическая атмосфера в округе Лаундз так изменилась, что большое жюри предало Роу суду по обвинению в убийстве Виолы Лиуццо. Его вполне могли признать виновным, но его адвокат успешно упирал на то, что федеральное правительство предоставило ему иммунитет от судебного преследования за то, что он дал показания против своих троих собратьев по Клану, и дело против него было закрыто.

Катя лежала, даже не читая. Лежала в обнимку с телефоном. Услышав не тот голос, просто клала трубку. Не ела.

Мать начала ставить ей капельницу с глюкозой и витаминами. И видимо, расходовала все свои силы, поддерживая дочь при жизни. Почернела, хотя сохраняла ровное, благожелательное отношение к окружающим, особенно у себя в клинике.

Дис подозревал, что Роу, весьма вероятно, все-таки и сам нажал на спусковой крючок, когда его подельники стреляли в голову Лиуццо, но он не собирался спрашивать его об этом. Для нынешнего иска против Шелтона и Клана было не важно, так это или нет, а вопросы о его роли в истории с Лиуццо только привели бы Роу в ярость. Дис давно уже понял, что правосудие заключается в поисках не всей правды, а только той ее части, которая нужна именно сейчас.

Дела шли все хуже.

Для такого случая восстала из пепла бабушка, Анна Ионовна. Она села сиделкой при Кате. Поддерживала ее, когда той надо было выйти. Обе были одинаково истощены.

Беря показания у Роу, Дис имел четкий, ограниченный узкими рамками план. Он вел его от одной насильственной акции Клана к другой и так далее и всякий раз подводил его к показаниям о том, что приказы, которые вели к совершению того или иного акта насилия, давал Шелтон. На всех этих встречах больше никто не присутствовал. Это был уникальный материал, Дис получил все, что ему было нужно. Он еще раз польстил тщеславию Роу, повторив, что тот будет главным свидетелем на суде.

Катя была неглупой девушкой, да и наследственность была налицо. И в конце концов она соединила концы с концами — то ли Антон все-таки подал ей знак из своего небытия. Нет, скорее она сама догадалась, почему ему пришлось исчезнуть.

Однако на самом деле Дис вовсе не собирался привозить Роу в зал суда, где Мейз, по всей вероятности, стал бы утверждать, что именно пули из его пистолета убили Лиуццо, и тогда процесс превратился бы в фарс с дикими обвинениями. Роу жил более чем в ста милях от здания федерального суда Мобила, так что его нельзя было обязать явиться туда, вручив повестку. Дис сможет зачитать его письменные показания присяжным, а Мейзу придется просто сидеть и слушать, не имея возможности что-либо предпринять.

И внезапно Катя перестала разговаривать с матерью.

Письменные показания Роу были очень важны, потому что они помогут Дису рассказать суду историю, а именно в этом всегда и состояла его цель. Он использовал свидетелей как кирпичики, из которых возводил постройку, и ему не нужны были пять человек, чьи показания могли бы в чем-то не совпадать, когда достаточно и одного. Ему хотелось наконец встать перед коллегией присяжных и рассказать им сильную, простую и волнующую историю, и он считал, что идет верным путем и что этот путь приведет его именно к нужной цели.

Через некоторое время бабка пошла за газетой к почтовому ящику и принесла ей конверт без обратного адреса.

Это был пустой заклеенный конверт!

***

Но почерк, почерк был Антона!

Несмотря на все воодушевление, которое он испытывал по поводу имеющихся у него показаний Роу и Шелтона, настроение у Диса было неустойчивое. Центр только что переехал в новую штаб-квартиру, ультрасовременное сверкающее здание из стали и стекла, которое возвышалось над баптистской церковью на Декстер-авеню и казалось инородным телом среди своих более традиционных соседей.

Катя вдруг ожила, даже начала вставать и выходить из комнаты. Чуть ли не была предпринята целая экспедиция «на воздух». Катя к чему-то тайно готовилась.

Дис чувствовал, что национальное значение Центра растет, и ему хотелось иметь новую штаб-квартиру, такую, которая будет отражать этот факт. Как говорилось в выпущенной по этому случаю брошюре, «Дизайн здания устанавливает новый образ фирмы в глазах ее клиентов, образ, являющийся отражением национальной значимости Южного центра правовой защиты бедноты». И именно по этой причине многие из работающих в Центре юристов были недовольны. Они считали, что Дис перебросил их в новое, отчуждающее их от всего, к чему они привыкли, здание и что одновременно он увел Центр от его изначального предназначения, защиты гражданских прав, ради какой-то непонятной вендетты против остатков Клана.

Члены команды юристов Центра злились, потому что пока они прилежно работали над делами по защите прав, Дис тратил все больше и больше времени и ресурсов на то, что они считали его эпатажной, отдающей маниакальностью кампанией против Клана. Они переехали на Юг, чтобы работать в юридической фирме, служащей интересам общества, а не в осажденной крепости, охраняемой профессиональной службой безопасности, которая размещалась в отдельном помещении.

Катя не знала, что почерк Антона был скопирован Марией Иосифовной со старого пустого конверта, аферист оставил его впопыхах на полу под письменным столом. М.И., вылизывая комнату дочери после ухода самозванца, конверт этот нашла и припрятала. Письмо было написано с зоны, адресок присутствовал, то есть пациент не соврал. Только дата на нем была свежая: едва ли полгода прошло после отсидки, а добрый молодец уже нашел себе Катю, девушку с квартирой.

Они полагали, что Клан – это умирающая сила и что Центр должен сосредоточить все свои усилия на менее заметных, но более важных задачах, которыми занимались они. По их мнению, одержимость Диса Кланом являлась опасной и деструктивной и не принесет ничего хорошего ни ему, ни организации.

Письмо было адресовано тоже девушке, видимо, но без адреса: на Центральный телеграф до востребования Худайбердыевой Е.Г.

Причем письмо явно дошло и было затем отдано автору при встрече. А возвращение писем обычно свидетельствует о гневном и нарочито демонстрируемом разрыве. Любящие обычно берегут адресованные им письма, это очевидно. А равнодушные их просто выкидывают.

Но у Диса были все причины для того, чтобы быть уверенным – и Клан, и другие расистские группировки по-прежнему живы и представляют опасность. Штаб-квартиру Центра поджигали, на ранчо приходили убийцы, чтобы его устранить. Да, в нынешние времена ультраправых расистов, проповедующих превосходство белых, было меньше, чем в 1960-е годы, но дело ведь не только в количестве людей с такими убеждениями, да и воюют не числом, а умением. В Америке до сих пор было немало склонных к насилию опасных людей, и они были и готовы, и вполне способны действовать активно.

Насолил Антоша, насолил этой Е.Г. Но она его тоже любила. Специально пришла бросить ему письмо в лицо.

Теперь Катя собралась выходить из дому!

Дис стремился продолжать заниматься большинством тех дел, на которых были сосредоточены усилия его пятерых юристов, но отнюдь не собирался сворачивать борьбу против Клана и других расистских группировок. Центр был его детищем. Он основал его. Он его взрастил. Он собрал десятки миллионов долларов пожертвований, чтобы организация могла работать. На его стороне было все правление, а вместе с ним – и тысячи тех, кто жертвовал на правое дело свои деньги.

Причем бабушка Анна Ионовна видела, что Катя роется в справочнике, явно ищет какой-то номер телефона — что само по себе огромный прогресс по сравнению с предыдущей апатией. Она нашла, что ей было надо, далее попросила атлас Москвы. Искала определенную улицу, сообщила Анна Ионовна своей измученной старой дочери.

Но молодые адвокаты видели в Дисе самодура, упрямо уводящего Центр в сторону от изначальных благородных целей. Он считал себя доброжелательным и чутким руководителем, однако, по его мнению, работающие с ним юристы, наседая на него, заходили куда дальше, чем имели право заходить, и с презрением относились и к нему самому, и ко всему тому, что он сделал. Они просто не могли дальше работать вместе – из этого бы ничего не вышло. В конечном итоге настал драматический и многозначительный момент, когда юридическая команда в полном составе уволилась и покинула Монтгомери навсегда.

Мария Иосифовна поняла, что девочка ищет то отделение связи, куда в почтовый ящик было опущено поддельное письмо.

Но сил встать и пойти у Кати не было.

После этого другие способные молодые адвокаты с радостью ухватились за возможность поработать на Центр, однако царившие там с самого начала непринужденные товарищеские отношения, доверие и открытость возродились не в полной мере.

Между матерью и дочерью опять пошли разговоры. Короткие, только по делу. М.И. предложила Кате ставить ей капельницы, чтобы возобновить прежний уровень и поправить цвет лица. Была вызвана лаборантка, взяла анализ крови.

***

Катя была, что называется, уже здорова «по венере», но слаба как выкинутый на помойку недельный котенок.

В капельницу М.И., разумеется, стала добавлять нужные препараты. Очень осторожно.

Дис с еще большей энергией отдался работе над иском к Клану. Но в аргументации зияла огромная дыра: не было убедительных доказательств, демонстрирующих, что насильственные действия – это постоянная, систематическая практика СКА.

С течением времени Катя окрепла, встала, исчезала из дому, затем даже дело дошло до того, что она, совершив огромное усилие, вернулась на свою прежнюю работу (именно там она и встретила впервые своего Антона). Она была взята в тот же самый зал, но теперь на полставки, вместо одной сослуживицы, ушедшей в декрет.

Возможность рассказать эту часть задуманной истории ему дал Рэнди Уорд. Двадцатиоднолетний Уорд вступил в Клаверну СКА в Чайлдсбурге, Алабама, в 1978 году. Вскоре его назначили Благородным Циклопом, то есть руководителем Клаверны. Это была высокая честь для человека столь молодого и лишь недавно примкнувшего к Клаверне. Уорд уже видел себя в будущем Имперским Мудрецом, тем, кто придет на смену Шелтону, когда тот отправится на покой.

Видимо, Кате было важно встать на тех путях, по которым предположительно может еще раз пройти Антон.

Вместо Антона (велика сила женской красоты!) появился Глеб, ему нужны были на дом журналы по специальности. Катя подпольно вынесла ему эти журналы. Он их с благодарностью вернул. Затем долго пахал твердую почву, чтобы залучить Катю в кафе (все переговоры велись по телефону, домашние слышали).

Как-то ночью Уорд во главе своей Клаверны отправился стрелять по окнам домов двух ведущих членов местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, которые пытались добиться приема чернокожих на службу в департаменты полиции и пожарной охраны и жаловались на жестокость и произвол копов по отношению к черным жителям города. Когда ФБР арестовало участников ночной атаки, Уорд сдал членов своей собственной Клаверны, которых он сам и повел. Благодаря показаниям Уорда тринадцать из них оказались в тюрьме: огромное число для такого маленького городка в центральной части Алабамы и окрестностей. Почти каждый белый житель Чайлдсбурга был знаком с одним из тех, кто отправился отбывать срок, и Уорд стал объектом всеобщей ненависти. Федералы вывезли его из города и, включив в Федеральную программу защиты свидетелей, поселили в одном из далеких больших городов.

Дальше больше — он осмелился и пригласил Катю в свою компанию на дачу, как раз на Новый год.

М.И. поставила Кате капельницу с долей очень важного препарата под предлогом дозы витаминов для поддержки сил, и Катя вернулась домой утром явно после ночи любви, с синевой под своими синими глазами и с явно набухшими губами. Так что ожидаемое стряслось.

Дису было не важно, что его ключевыми свидетелями в гражданском иске, который он подал, чтобы добиться справедливости в отношении миссис Дональд, скорее всего, станут осужденный убийца Джеймс Ноулз, пользующийся дурной славой информатор ФБР Гэри Томас Роу и бывший глава Клаверны СКА Рэнди Уорд, который купил себе свободу, заложив своих собратьев по Клану. Отнюдь не самый вдохновляющий расклад, но Диса это не заботило.

Глеб, небольшой, настырный, некрасивый, но вылитый головастый сперматозоид, одолел сопротивление Кати, и она теперь ходила с ним куда он хотел совершенно безголовая, воплощенный секс-символ, глаза сонные, губы набрякшие как с мороза. Они, не стесняясь, запирались в Катиной комнате на какую-то новую щеколду, после чего следовали скрипы, бурные сотрясения и напоследок ритмичные быстрые удары.

Дис полагал, что понадобится полгода, чтобы пробиться сквозь федеральную бюрократию и получить реальный шанс узнать, где в настоящее время живет Уорд, но начало судебного разбирательства приближалось, и он не мог ждать так долго. Службу безопасности Центра возглавлял Джо Рой, и Дис попросил этого бывшего детектива полиции Монтгомери попытаться своими силами разыскать Уорда.

Все! Сыграли свадьбу.

На пиру Катя, вдруг как бы опомнившись, ушла на лестницу плакать. Мать Кати и бабка уже откочевали домой сразу же, как только позволили приличия.

Проведя несколько дней в Чайлдсбурге, где он просматривал старые газеты и протоколы суда, Рой так и не сумел найти упоминания ни об одном родственнике Уорда. Он хотел уже было сдаться, когда ему вдруг посчастливилось случайно встретиться с одним из своих старых приятелей-детективов, который знал родителей Уорда. Он сказал Рою, что они постарались уехать как можно дальше от Чайлдсбурга, но по-прежнему живут в Алабаме.

Родители Глеба, широкогрудый подполковник Иван Петрович какой-то и мама, Эмма Яковлевна такая же, были люди простые, даже нарочито какие-то простецкие. Они тут же за столом, как только новая кума с матерью ушла, буквально минут за пять безобразно поругались с сыном и практически выгнали его вон из дому (а до этого Глеб хлопотливо планировал привести жену к себе в комнату, отциклевал и покрыл лаком пол и т. д., и родители не протестовали — но вдруг безобразно поссорились с сыном, что делать!).

Когда Рой подъехал к их дому и постучал в дверь, они изумились тому, что их смог отыскать бывший полицейский, и очень расстроились. Но в конце концов они в достаточной мере успокоились, чтобы рассказать Рою, что боятся они не за себя, а их гложет страх, что какой-нибудь кипящий яростью член Клана убьет их сына. Они так страшились, что звонили ему не из дома, а из телефонной будки, до которой надо было идти полмили. А когда они ездили к Рэнди, встречи проходили в каком-нибудь городке, находящемся далеко от того города, где он жил.

Глеб оделся, затем, по его словам, сгреб одежку жены, подхватил плачущую Катю на лестнице, одел ее, поймал машину и отвез молодую к ней домой обратно.

Рой рассказал этой пожилой паре о Джеймсе Ноулзе, о Генри Хейсе и о линчевании Майкла Дональда, и, рассказывая, осознал, что между Ноулзом и их сыном Рэнди есть много общего. Они оба были импульсивными не по годам развитыми парнями из рабочей среды, которые пошли по кривой дорожке и закончили трагедией. А теперь, сказал родителям Рэнди Уорда Рой, во тьме забрезжил свет, появился шанс покончить с организацией, которая принесла Рэнди столько бед, и подарить миссис Дональд хоть капельку справедливости.

Там он все рассказал Марии Иосифовне и старушке Анне (Марии Иосифовне всегда все окружающие рассказывали абсолютно всю подноготную, причем она этого вовсе могла и не хотеть) и остался жить, что делать, в чужом доме.

Хорошо еще, что пресловутый Антон так и не женился на Кате в свое время, она это объяснила тем, что милый не хочет травмировать своего ребенка разводом.

Рой был глубоко набожным католиком. Он спросил Уордов, не хотят ли они помолиться вместе с ним. Они согласились и начали молиться о том, чтобы Бог в своей мудрости подтолкнул Рэнди сделать правильный выбор. Когда Рой уехал от них, он чувствовал, что сделал все, что мог. Пару недель спустя Уорд позвонил Рою, и они проговорили двадцать минут.

Катя проплакала до утра.

– Я вернул себе доброе имя, когда дал показания против Клана, – заявил Уорд.

Мать к ней не заглянула ни разу.

– Нет, Рэнди, тогда ты не вернул себе доброго имени. В тот раз ты дал показания, потому что тебя вынудили обстоятельства. На этот же раз ты действительно реабилитируешься и поможешь другим не попасть в такую переделку, в какую попал ты.

Через восемь месяцев у Кати родилась девочка, которую Глеб все ночи носил на руках, чтобы хоть она не плакала. У ребеночка была грыжица.

Несколько дней спустя Генри Фрошин, бывший помощник окружного прокурора, который добился осуждения членов Клана из Чайлдсбурга в основном благодаря показаниям Уорда, позвонил Дису и сказал, что Уорд согласился встретиться с ним в адвокатской конторе Фрошина. Дис вместе с Роем отправился на машине в Бирмингем, где Фрошин познакомил его с Уордом.

Второй ребенок, сын, родился через два года и был, что удивительно, вылитый Антон!

На Уорде были рабочие ботинки, джинсы и фланелевая рубашка. У него были натруженные руки, выглядящие так, словно они принадлежат человеку куда старше, а под ногтями виднелось въевшееся машинное масло. Рой посмотрел на эти огрубевшие от физической работы руки, на грязные ногти и засаленные джинсы и подумал – вот работяга, у которого есть хорошая работа, человек, который допустил в своей жизни одну серьезную ошибку, но никогда не допустит второй.

О чем сразу же сказала сынуле Глебу его многоопытная мамаша Эмма Яковлевна: «Все правильно, все верно, ребеночек не наш».

Чтобы Уорд сразу почувствовал с ним контакт, Дис распустил узел на галстуке, снял пиджак и закатал рукава. Достав фотографии мертвого тела Майкла Дональда, он показал их бывшему члену Клана.

Тем не менее и этого ребенка Глеб носил ночами на руках.

– Ты понимал, что они занимаются вот такими вещами? – спросил Дис.

А Катя меркла, гасла, погибала, вместе с ней умирала и ее бабушка и умерла.

– Нет, сэр, – ответил Уорд. – Но возглавляет их Бобби Шелтон, так что неудивительно.

М.И. держалась как всегда — приветливая, ровная, скромная, как английская королева.

Поговорив с ним несколько минут, Дис понял, что из него вышел бы великолепный свидетель.

Зять Глеб ненавидел ее люто, со временем он стал близко к сердцу принимать тщетно скрываемое превосходство тещиной семьи над собственной, материнско-отцовской, простодырой.

– Рэнди, я бы хотел, чтобы ты приехал в суд и дал свидетельские показания в нашу пользу.

Свою мать, практичную, говорливую Эмму Яковлевну он всем своим поведением одобрял и ставил много выше.

– Я боюсь, – ответил Уорд, и лицо его стало белым как мел. Дис никогда еще не видел, чтобы какой-нибудь член Клана так явно проявлял страх.

В свое время молодая Эмма так опутала, обротала Ивана, этот громокипящий кубок, гениального военного инженера, самородка из мордовского села, что увела его от жены и сына, и больше о них не было ни слуху ни духу до тех пор, пока та жена не умерла, оставив сына подростка в одиночестве. Второй сигнал пришел, когда того Ивановича по молодости посадили, и он отправил отцу из зоны весточку, чтобы ему, видите ли, присылать посылки.

– Сынок, многие люди живут всю жизнь, почти ничего не делая для своих ближних, – сказал он. – Это дело твое и Бога, в которого ты веришь. Я буду молиться о том, чтобы ты принял правильное решение.

Эмма все это пресекла мигом.

Сам Дис больше не верил, но он чувствовал, что такие слова найдут благоприятный отклик в душе Уорда.

Тот сын возник еще один раз, был спроважен и, по слухам, погиб.

– Мне надо подумать, – сказал Уорд.

Эмма была в прошлом училка чего-то типа географии. Маленькая, подвижная, не скрывающая ни одной из своих мыслей, грубая как сама жизнь. Муж был ею зачарован.

Дис не знал, где живет Уорд, но по правилам Федеральной программы защиты свидетелей он должен был проживать по меньшей мере в трехстах милях от своего прежнего дома. Уорд собирался сесть на автобус, чтобы провести эти выходные со своими родителями, которые жили в пятидесяти милях от Бирмингема, но Дис предложил арендовать для него машину, которую он сможет оставить в аэропорту Бирмингема, чтобы потом полететь домой.

Она знала свое дело и подтачивала, пилила самые основы жизни своего сына, истончалась его доброта, широта души, щедрость, его жалость к вечно больной жене, его любовь к деточкам, которые оба во младенчестве страдали пупочной грыжицей и не должны были плакать, надрывая свои и без того слабые животики. Всего этого лазарета та мамаша не переносила, ревновала к таким сердечным порывам Глеба, окорачивала его, ехидно раскрывая ему глаза, поскольку эти чувства направлены были на чужих! Не в семью, а вон из семьи! Не ей, матери, а посторонним!

Уорд счел это великодушным жестом, но бланк, который он заполнит при аренде машины, дал бы Дису его домашний адрес. Таким образом, если Уорд откажется, они смогут явиться к нему домой. Но Уорд связался с ними первым. Он позвонил и сказал, что даст показания.

Она эти монологи произносила прямо в квартире Марии Иосифовны.

***

Она предполагала, что у Кати гонорея, последняя стадия, сделай, сделай ей анализ!

Подбирать свидетелей для суда в какой-то мере похоже на прослушивание актеров для театральной постановки. Дис хотел, чтобы главным свидетелем на суде стал Джеймс Ноулз. Но Дис сидел в зале судебных заседаний во время суда над Генри и слышал, как Ноулз описывает детали этого изуверского преступления, не проявляя и тени эмоций. Такая отстраненность может настроить присяжных против свидетеля. Что еще хуже – так это то, что он рассказывал много разных версий того, что произошло, и хороший адвокат смог бы ухватиться за противоречия.

Видимо, Катя рассказала Глебу в минуту особенного доверия свою предыдущую историю, а он, не моргнувши глазом, тоже под влиянием хорошей минуты раскрыл тайну мамаше.

Однако чем больше Дис общался с потенциальным свидетелем, тем больше он убеждался в том, что Джеймс Ноулз – уже не тот аморальный подросток, который безо всяких угрызений совести убил человека. В минувшем году Ноулз написал Дису письмо, в котором говорил «о выплате какой-нибудь компенсации миссис Дональд… Я не богат, но мне все же хотелось бы как-то помогать миссис Дональд материально, когда или если я выйду из тюрьмы». Дис считал, что после такого письма молодой человек вполне готов сыграть в новом судебном разбирательстве важную роль.

Она также утверждала, что дети (оба) не его, что им как дураком пользуются! Женился на путане, если не сказать проще!

В конце концов Глеб остановился между матерью и женой как бы в безвоздушном, пустом и выжженном поле нелюбви. Он презирал мать и верил ей, он любил Катю и подозревал ее.

Дис не знал, в какой тюрьме сидит Ноулз, но ему было известно, что он сдал экзамены на аттестат о полном среднем образовании и сейчас заочно учится в колледже. Ноулз находился в заключении уже почти четыре года и должен был получить право на условно-досрочное освобождение, отсидев в общей сложности десять лет, но решил, что провел в тюрьме уже достаточно времени, чтобы заплатить за свое преступление. Он хотел выйти на свободу, отучиться в колледже, получить степень бакалавра, а затем и степень магистра права и подать прошение о помиловании, чтобы иметь право заниматься юридической практикой.

Стал пить.

Ноулз верил, что его показания на процессе по гражданскому иску к Клану дадут ему возможность выйти из тюрьмы навсегда. Хотя, по воспоминаниям Диса, он ничего ему не обещал, Ноулз был убежден, что если он даст убедительные показания в федеральном суде Мобила, то и Центр, и миссис Дональд поддержат его прошение о досрочном освобождении.

С матерью расплевался. Она звонила М.И. и стеклянным звонким голосом говорила ей несусветные гадости о ее проститутке-дочери и о ее сожителе из зоны (тоже, оказывается, все было ей известно).

Домой к жене Глеб вваливался с руганью. От него смердело. Часто валился в прихожей и там засыпал, приклеившись к полу. Его диссертация застряла.

Дис опасался, что адвокат Кокса будет всячески мешать ходу процесса, вскакивая со своего места и заявляя всевозможные протесты. Поэтому одновременно делая все, чтобы Кокса предали суду за убийство, он отправился к его адвокату и предложил сделку, сказав, что какую сумму возмещения присяжные ни присудили бы выплатить в пользу миссис Дональд, он согласится получить от Кокса максимум 1000 долларов. Понятия не имея, чем на самом деле руководствуется Дис, адвокат Кокса с радостью ухватился за это предложение.



Хотя во время снятия с него свидетельских показаний под присягой Генри Хейс не хотел называть даже своего имени, Дис хотел вызвать его в суд в качестве свидетеля, но судья ему в этом отказал. Поскольку Генри находился в камере смертников, считалось, что он почти забыт и как потенциальный участник нынешнего гражданского процесса, и как часть жизни большинства из тех, кто был в этот процесс вовлечен.

И Мария Иосифовна внезапно умерла.

Генри уже успел устроить свою жизнь в тюрьме Холман. До того как попасть в тюрьму, он старался не иметь никаких дел с чернокожими, но в том отсеке тюрьмы, где находились камеры смертников, они составляли большинство. В первые месяцы тюремные власти содержали его отдельно от черных заключенных. Однако он все-таки свел близкое знакомство с несколькими осужденными на смертную казнь. Когда его впервые выпустили во двор тюрьмы, чтобы он мог погулять и поразмяться, один черный заключенный заслонил его спереди, а другой сзади, чтобы помешать своим собратьям, которые могли захотеть причинить ему вред. Это стало началом дружбы Генри с несколькими заключенными-афроамериканцами, которая в огромной степени обогатила годы его жизни, проведенные в отсеке смертников.

Странная это была смерть, на дежурстве в клинике.

Причиной смерти была сердечная недостаточность, как это обычно пишут. Неизвестно, отчего все произошло. Буквально на пустом месте. Просто остановилось сердце, когда она сидела у себя в кабинете за письменным столом.

В первые месяцы заключения Генри был по горло сыт необходимостью разговаривать со своими родителями, приезжавшими к нему в дни свиданий, потому что тогда ему хотелось одного – ворковать с Дженет Дим и даже умудряться иногда целовать ее. Но любимая давно его бросила, а Бенни отсиживал трехлетний срок в тюрьме в Миссури, и Генри не знал, увидит ли он когда-нибудь своего отца опять. Оставалась мать.

Ее врачи на похоронах стояли буквально черные, ненавидящие. Они подозревали нехорошие дела. Почему, непонятно. М.И. ни единой душе, совершенно никому не рассказывала о том, что у нее творится в доме. И вскрытие ничего не дало.

Опал лишилась почти всего. Своих подруг. Своей церкви. Своих денег. И даже своей веры. Зимой она отапливала в трейлере только одну комнату, чтобы скопить денег на полеты в Миссури, где сидел муж. Когда же она была дома, она писала ему письма каждый день.

Но от людей ничто не спрячется.

Почти каждую неделю Опал проезжала на машине час до тюрьмы Холман, чтобы навестить Генри. Свидание каждый раз проходило одинаково – они сидели за столом с пластиковой столешницей, курили, пили кока-колу из автомата для продажи напитков. И Генри знакомил мать со своими друзьями, в большинстве своем черными.

Марью Иосифовну давно уже считали способной на те вещи, которые неподвластны науке.

15 мая 1985 года Опал вернулась из Миссури, чувствуя себя немного усталой. Ее важность для сына неизмеримо возросла, она была тем единственным звеном, которое еще связывало Генри с внешним миром. Как и всегда, она оставалась с Генри в комнате свиданий для смертников до самой последней минуты отведенного времени. Он встал со стула, чтобы пройти полный обыск с раздеванием, и она тоже встала. И когда Генри уже выходил, мать рухнула на пол и умерла от инсульта.

Глебовы родители тоже присутствовали на похоронах, демонстрируя губы скобочкой и непроизнесенные опасные слова.

Конец эпохи

Тем не менее семья Кати сохранилась.

В 1982 году, в шестьдесят три года, Уоллес все еще так жаждал оставаться в центре событий, что сумел избраться на пост губернатора Алабамы на четвертый срок. Большую часть тех десяти лет, которые прошли после покушения на его жизнь, ему удавалось прятать мучившую его боль и вести публичную жизнь общественного деятеля, но теперь было уже невозможно скрывать, насколько он сдал физически. Он стал так плохо слышать, что его помощникам приходилось стоять за спинкой его инвалидного кресла, крича имена тех, с кем он говорил, прямо в уши.

Глеб бросил пить после похорон, как отрезало. Даже за упокой не выпил. Родителей попросил не ходить на поминки, мать просто не пустил, когда она нахально позвонила в дверь (отец прятался на лестнице).

«Уже несколько недель он может выполнять свои губернаторские обязанности только по минимуму, – говорилось в редакционной статье газеты «Монтгомери эдвертайзер» в марте 1983 года. – Но поскольку он, будучи нетрудоспособен, по-прежнему остается губернатором, нет никого, кому Конституция штата давала бы право заменить его». Помощники немалую часть своего времени тратили на то, чтобы не дать закрепиться в сознании общества этому образу немощного и психически нездорового лидера.

— Мы что, не родня? — закричала она.

Уоллес три раза в день принимал по 100 миллиграммов антидепрессанта дезирела (тразодона гидрохлорида) и четыре раза в день по 5 миллиграммов метадона, болеутоляющего наркотика, используемого в том числе для того, чтобы отучить наркоманов от героина. Время от времени к нему приходил психиатр, чтобы лечить его от депрессии.

* * *

В первые два года своего нового срока на посту губернатора Уоллес провел пятьдесят один день в больнице и часто целыми днями не мог выполнять свои обязанности. Тем временем его администрация функционировала по феодальному принципу. Облигации штата из выпуска на сумму в 400 миллионов долларов раздавались дружкам губернатора бесплатно.

Катя работает в библиотеке, стала заведующей залом.

Уоллес поднялся к высотам власти на волне расизма, и во время его президентских кампаний публика, которая приходила послушать его речи, состояла из тех, кто боялся чернокожих или относился к ним с недоверием. Теперь, в последние годы своей политической карьеры, он снова разыграл расовую карту, но уже совершенно иначе.

Материнская душа как будто поселилась в ней.

В основном благодаря Закону об избирательных правах 1965 года, против которого сражался Уоллес, черные алабамцы получили право голосовать на выборах, и недалек был тот день, когда ни один политик-демократ не сумел бы выиграть какие-либо выборы без их поддержки. Губернатор Уоллес не желал, чтобы черные американцы даже просто присутствовали на его первой инаугурации. Однако теперь, когда ему были нужны их голоса, он поехал в Таскалусу, чтобы лично надеть на черную студентку корону королевы красоты Университета Алабамы, а также назначил на должности в своей администрации немало чернокожих.

Спокойная, благожелательная, она почти не может ходить и всегда окружена кольцом любящих сотрудниц.

В 1974 году, когда Уоллес выиграл губернаторские выборы в третий раз, за него проголосовало 25 процентов черного электората. В 1982 году, баллотируясь на пост губернатора в четвертый и последний раз в своей жизни, он получит 35 процентов голосов чернокожих избирателей.

Муж приезжает за ней на машине и буквально носит ее на руках утром вверх, вечером вниз по лестнице, усаживает, затем приносит ее складное кресло на колесах. И, привезя домой, несет вверх до лифта.

Уоллес послал одну из своих новых черных политических ставленниц, Делорес Пикетт, агитировать за его кандидатуру среди чернокожего электората.

Все утряслось, отстоялось, пришло в свои берега, дети растут и приезжают делать уроки, торчат в библиотеке у мамы, а Эмма сидит дома и пророчествует, выводит на чистую воду, звонит сыну и попрекает его, что он ее бросил, и в том числе прорицает, что в детях Кати дурная, плохая кровь, раз их бабка покончила с собой.

– В основе нашего воспитания как христиан лежит прощение, – говорила она, выступая перед черными аудиториями. – Именно этому нас учил Мартин Лютер Кинг.

Откуда-то она это взяла, может быть, витало на похоронах, кто-то обмолвился — или она словила из воздуха страшную догадку врачей.

Черные алабамцы были в своем большинстве усердными прихожанами церквей, где их учили, что результатом прощения становится духовное перерождение грешника. Они хотели верить, что губернатор переменился, а раз уж он переменился, то переменился и мир.

Во всяком случае, Эмма твердит, что Марья остановила себе сердце ради дочери, без таблеток, а одной своей силой. Почуяла, что из-за нее, из-за ее собственной дурной гордости зять бросит семью.

Сидя в своем инвалидном кресле и страдая от боли, Уоллес говорил, что обрел Иисуса, но обретенная вера так и не заставила его публично отречься от убеждений, коим он был верен столько лет. Он утверждал, что все его действия были продиктованы верой в суверенные права штатов и что он никогда не испытывал предубеждения против чернокожих. Он мог бы воспользоваться линчеванием Майкла Дональда и осуждением его убийц в качестве удобного момента для признания ошибочности многого из того, что он говорил прежде, и сказать о том, как неверные слова ведут к злым делам, но он промолчал.

Однако, несмотря на весьма ограниченный характер его публичных извинений, в глубине души Уоллес начинал понимать, что он несет моральную ответственность за множество деяний, достойных осуждения. В один из вечеров 1986-го, последнего полного года на посту губернатора, в резиденции находился один из его помощников, Кеннет Маллинакс. Со второго этажа, из спальни губернатора, плыл дым сигары, и Маллинакс поднялся туда, чтобы поболтать со своим шефом.

— Но куда, ты их не бросишь, ты не в этого идьота, ты в меня! — звонко вопит она в трубку.

– Я во многом раскаиваюсь, – сказал Уоллес, – и я очень беспокоюсь о моей душе.

– Но вы же возродились в вере, губернатор.

Сын терпит и не отключает мать, хотя слушать эти речи непереносимо.

– Я не раз летал над Токио, сбрасывая бомбы, но это меня не тревожит. Все дело в моих словах. Они убили множество людей. Поэтому я и боюсь, что отправлюсь в ад.

Как много знают женщины, как много.

Уоллес много раз за свою политическую карьеру прибегал к самой провокационной риторике. А затем просто отходил в сторонку, не беря на себя никакой ответственности за те деяния, на которые его слова толкали людей. Но после всех этих лет он наконец пришел к осознанию того, какой властью на самом деле обладал, сколь мощным было его воздействие на умы и к каким трагическим результатам это приводило.

После того, как в январе 1987 года Уоллес окончательно ушел на покой, уроженец Бирмингема и журналист, пишущий для «Нью-Йорк таймс», Хауэлл Рейнз, написал для журнального приложения к своей газете эпитафию на четыре губернаторских срока Уоллеса. Джордж Уоллес, написал Рейнз, явился в Монтгомери, поклявшись построить настоящее народное правительство; когда же он оставил свой пост, столица штата была так разъедена коррупцией, что «там можно услышать, как, говоря о роде занятий человека, его называют «наследственным посредником при передаче взяток в политических кругах». Уоллес пришел к власти, обещая вырвать бедняков из лап нужды; когда же он ушел, 20 процентов жителей Алабамы жили за чертой бедности, у 4 процентов в жилищах не было водопровода, и бедняки облагались самыми высокими налогами в Америке.

Александр Рапопорт

Уоллеса так возмутила эта статья, что он попросил одного из своих помощников, Элвина Стэнтона, написать письмо адвокату бывшего губернатора, Мори Д. Смиту, чтобы узнать, «разумно ли будет подать в этой связи в суд». Однако в конце концов в суд Уоллес так и не обратился.

МАДМУАЗЕЛЬ ФАРИН

Уйдя с поста губернатора, Уоллес занял должность ответственного за сбор пожертвований в фонд университета штата в городе Трой и каждый будний день проводил по нескольку часов в своем офисе на Декстер-авеню, выходящем окнами на Капитолий. Он жил один. Его третья жена, исполнительница песен в стиле кантри Лиза Тэйлор, оставила его. Как и его вторая жена, Корнелия, молодая женщина вышла за него замуж, думая, что он именно такой, каким кажется, и была глубоко разочарована, узнав, каков он на самом деле.

— К нам на кафедру приехала француженка, — сказал отец за обедом.

— Что она будет делать? — спросила мама.

Слух Уоллеса продолжал ухудшаться, и его сотрудники заказали для него специальную телефонную систему. Его помощник должен был слушать разговор своего шефа и печатать то, что говорит звонящий, выводя слова на экран, стоящий перед бывшим губернатором, чтобы он мог ответить впопад. Но все это было так сложно, что Уоллес отказался от большей части разговоров по телефону.

— Вести разговорную практику у студентов.

Уоллес предпочитал сидеть в своем рабочем кабинете в большом кресле, надев наушники и слушая грустные песни в стиле кантри. Однажды зашедший к нему гость обнаружил, что он слушает балладу Хэнка Уильямса[36] на полную громкость. Это была песня, которую любили и он, и Лерлин. Уоллес плакал.

Недвусмысленный сигнал

10 февраля 1987 года во вторник Моррис Дис вошел в зал судебных заседаний номер один здания Федерального суда Мобила чуть раньше девяти часов утра, излучая уверенность в победе. Роберт Шелтон и его адвокат Джон Мейз явились немного позже, всем своим видом давая понять, что им совсем не хочется принимать участия в этом смехотворном разбирательстве, но они готовы это терпеть.

Мадмуазель Мари Фарин была первым иностранцем, приехавшим «по линии культурного обмена», — как тогда говорили, — в педагогический институт, где работали родители. Я учился в четвертом классе, не знал, что такое «культурный обмен», но, услышав слова отца, попытался представить эту самую «линию». У меня получились гладкие блестящие перила, они начинались от Эйфелевой башни, а кончались в нашем городе. Мадмуазель Фарин поднялась в лифте на вершину башни, села на эти перила, завизжала от восторга и поехала вниз. Так она оказалась у нас.

На Шелтоне был строгий серый костюм. Пятидесятисемилетний Имперский Мудрец больше всего походил на маститого адвоката, идущего по коридорам суда по какому-то важному делу. Он знал, что никогда не говорил, чтобы кто-нибудь из членов Клаверны 900 убил чернокожего, и был уверен, что в деле «Бьюла Мэй Дональд в качестве душеприказчицы покойного Майкла Дональда против Соединенных Кланов Америки и проч.» присяжные вынесут решение в его пользу.

В глазах Шелтона то, что этот нелепый, отдающий мстительностью иск вообще дошел до суда и дело приобрело такой размах, было еще одним красноречивым подтверждением того, как низко пала Америка. Четверть века назад он, Шелтон, стоял по правую руку от Джорджа Уоллеса, когда пламенный губернатор обещал внимающим ему людям построить Америку, где будут главенствовать белые. Эта мечта канула в небытие, и, по мнению Имперского Мудреца, вместе с ее уходом пришло в упадок и многое другое.

Для института ее приезд стал событием, до нее по такой линии никто еще не приезжал. И всем хотелось на нее посмотреть. Однажды, стоя возле институтской раздевалки, я слышал, как одна студентка говорила другой: «И что находят в этих француженках? Смуглая, худая и подстрижена как мальчишка».

«Нью-Йорк таймс» и «Плейбой» больше не просили его дать интервью. Его внуков дразнили в школе за то, что они его потомки. В тот единственный раз, когда он находился в числе ответчиков в зале суда в Алабаме, его соответчиками были начальники полиции Монтгомери и Бирмингема, влиятельные и уважаемые люди. Сегодня же утром он сидел рядом с соответчиками, которых считал сбродом, позорящим имя Клана.

Остальные ответчики из числа тех, кто раньше состоял в Клане: Бетанкур, Кокс, Хейс, О’Коннор, Ноулз и Кайзар – были отнюдь не рады тому, что им приходится находиться в обществе Шелтона, чья организация принесла всем столько бед. Они были растеряны и убого одеты, они собирались защищать себя сами, без помощи адвокатов. У них не было денег на выплату денежного возмещения, которое мог потребовать суд, если они проиграют дело, и они опасались, что на них может быть возложено финансовое бремя, которое разрушит всю последующую жизнь.

Когда мадмуазель Фарин на собрании кафедры знакомилась с преподавателями, она рассказала, что ее учителем в коллеже был русский, белый эмигрант, как он сам себя называл. Слово «фарин», пояснила она, на французском значит «мука». И в начале обучения белый эмигрант часто ей повторял: «Мука мне с тобой, Фарин». Она не знала еще, что смысл слова может зависеть от ударения, и долго не могла понять, что он имеет в виду.

Бенни Хейса только что освободили из федеральной тюрьмы в Лексингтоне, Кентукки, и он вошел в зал суда, как всегда, неся в руках свою стальную трость. Его зять Фрэнк Кокс, высокий и неуклюжий, сохранял некоторый кураж и относился к тому, что будет происходить в суде, с пренебрежением. Благодаря адвокату, думал он, что бы ни случилось здесь на этой неделе, это обойдется ему не более чем в тысячу долларов.

Из этого можно было заключить, что учитель мадмуазель Фарин обладал своеобразным чувством юмора. Но на некоторых слушателей ее рассказ произвел совсем не то впечатление, на какое она рассчитывала. Рядом с институтом, в соседнем переулке, находилось здание областного КГБ. Соседство было случайным, но символичным, как бывает символичным все случайное. Человек из этого ведомства по-соседски сидел в преподавательской, когда мадмуазель Фарин знакомилась с сотрудниками кафедры. И в КГБ решили, что она может быть агентом белой эмиграцией, которая хоть и состарилась давным-давно, но, невзирая на возраст, не устает вербовать молодых француженок для известных целей. Полной уверенности, что мадмуазель Фарин — агент, не было, но на всякий случай решили ограничить ее передвижение. На следующий день мадмуазель вызвали в деканат. Декан сообщил, что, если она захочет выехать из города, нужно будет написать просьбу на его имя, и обязательно упомянуть, куда она едет и зачем. Просьбу рассмотрят и в трехдневный срок дадут ответ.

Миссис Дональд решила прийти в суд и явилась в сопровождении нескольких из своих детей и других родственников. До того, как погиб ее сын, соседи любили бывать в ее обществе, поскольку надеялись, что какая-то частица ее всегдашней веселости и здравого смысла каким-то образом передастся и им. Но теперь она редко улыбалась. У нее была неторопливая старушечья походка, но шагала она решительно, и когда входила в зал, вид у нее был целеустремленный. Куда бы она ни направлялась, рядом с нею всегда была одна из ее дочерей или кто-то еще из родственников.

Рядом с Дисом сидела Кэти Беннет, самый известный в Америке консультант по отбору присяжных. Когда Беннет была молода и не замужем, у них с Дисом была многолетняя романтическая связь, но и теперь она оставалась его близким другом.

После этого у них завязалась переписка. Она носила односторонний характер. Не знаю, будет ли она когда-нибудь опубликована. Читая переписку знаменитостей, кажется, что ее авторы знали: со временем их письма напечатают отдельным томом. Допускали такую возможность, все время держали это в голове, им было небезразлично, как они будут выглядеть в глазах потомков. В письмах людей не знаменитых часто можно встретить такое, чего не найдешь, скажем, в письмах Пушкина к графу Бенкендорфу.

В 1986 году врачи диагностировали у нее рак груди, который уже дал метастазы, и предупредили, что, вероятно, ей осталось жить всего несколько лет. Когда Дис попросил Беннет приехать в Мобил, чтобы помочь ему отобрать присяжных для разбирательства иска против Клана, она согласилась и настояла на том, чтобы помогать ему бесплатно.

Мадмуазель Фарин писала на французском, декан переводил текст на русский и отсылал с курьером перевод в соседний переулок. В первом письме она сообщала, что не может купить в нашем городе сковородку и эмалированную кастрюлю. Поэтому хочет съездить в Москву, где надеется успешно решить эту проблему. Она признает, что допустила легкомыслие, не позаботившись заблаговременно об этих предметах. Но ее может извинить то обстоятельство, что она первый раз в России, впечатление о которой составила по художественной литературе XIX века и по рассказам своего учителя, много лет назад покинувшего родину. Поэтому она не знала, что в Советском Союзе эти предметы являются редкостью. Если она еще раз когда-нибудь приедет в наш город, то привезет сковородку и эмалированную кастрюлю из Франции.

Декан перевел письмо и отправил по назначению. В соседнем переулке над ним долго не раздумывали. Через час курьер принес оттуда новую сковородку и письмо в конверте без обратного адреса. Сковородка предназначалась мадмуазель Фарин, письмо — декану лично. Оно было по-военному кратким. В нем сообщалось, что эмалированная кастрюля будет доставлена в трехдневный срок.

Два десятилетия назад, когда один из убийц Виолы Лиуццо был признан невиновным, в штатах Глубокого Юга было почти невозможно набрать коллегию присяжных, которая пошла бы против Клана. Теперь же Шелтон уже не мог представить Ноулза и Генри как героев, как он это сделал с убийцами Лиуццо, и Дис считал, что теперь представляемая им истица может рассчитывать на то, что присяжные будут справедливы. Но как уверенно бы ни чувствовали себя он и его соратники, у них все-таки оставалось опасение, что в коллегию может затесаться один упорствующий в своих заблуждениях расист или расистка, что сведет на нет все их труды. Задачей Кэти Беннет было не допустить, чтобы это произошло.

— Я видел эту сковородку, — сказал отец. — Она стояла у декана на столе, а сам он сидел и грустно на нее смотрел. Не знаю, о чем он думал в этот момент.

Не прошло и двух часов, как отбор присяжных был завершен, и из пятидесяти пяти потенциальных кандидатов была отобрана коллегия из шести человек, плюс двое запасных. Джон Мейз использовал свое право отвода в основном затем, чтобы не допустить в коллегию ни одного из восьми черных кандидатов, добиваясь, чтобы она состояла исключительно из белых. А Дис, по совету Беннет, пользовался своим правом отвода для того, чтобы коллегия почти полностью состояла из женщин.

— И что, — спросила мама, — он не постеснялся вручить ей сковородку?

Рассматривающий дело судья Алекс Т. Говард-младший был среди судей новичком. Раньше он специализировался на морском праве и хорошо разбирался во всем, что касалось кораблей и морских перевозок, но гражданское судопроизводство было ему в новинку, и он все еще учился процессуальным тонкостям разбирательства гражданских дел. Глядя в зал, судья видел, что занятых мест в нем больше, чем пустых, и понимал, что предстоящий процесс будет освещаться в СМИ так широко, как уже давно не освещалось никакое другое из тех дел, что слушались в Мобиле.

— Он не знал, какова будет реакция на этот дар, — ответил отец, — что мадмуазель сделает, после того, как сковородка окажется в ее руках. Поэтому он препоручил сковородку лаборантке кафедры, сказался больным и ушел домой.

Судья начал с того, что дал всем ясно понять, кто на этом процессе главный, и это был отнюдь не Моррис Дис. Сначала судья Говард пригласил адвокатов и ответчиков в свой кабинет, чтобы обсудить несколько важных вопросов.

Через два дня строго одетый молодой человек принес в институт большую эмалированную кастрюлю с крышкой и молча поставил декану на стол.

– Я внимательно ознакомился с вашей запиской по делу, но я не удовлетворен – вы так и не прояснили, что именно вы намереваетесь продемонстрировать суду, чтобы привязать к делу Соединенные Кланы.

— Она не заказывала с крышкой, — раздраженно сказал декан.

Этого Дис и боялся. Нотация судьи продолжалась, и Дис подумал о двух бывших юристах Центра, Джоне Кэрролле и Стивене Эллмане и о том, как они предупреждали его, что судья скажет именно это и Дис со своим иском просто-напросто попадет впросак.

Говард подверг критике даже форму, в которой Дис составил записку, резюмирующую дело:

– Если вы хотите изложить мне суть своего иска, то либо цитируйте свои материалы по делу, либо напишите мне, в чем ваш иск состоит. Не пишите: «См. то-то и то-то», потому что моим секретарям и так есть чем заняться, у них уйма дел. Вам следовало самому сделать для суда эту часть работы.

— Крышку можете оставить себе, — ответил молодой человек, повернулся и ушел.

Затем он вернулся к тому, что Дис надеялся доказать в ходе предстоящего разбирательства:

– Вам придется продемонстрировать, что уполномоченный СКА агент каким-то образом участвовал в предварительном сговоре с целью убийства Майкла Дональда.

— Наглец, — сказал декан после того, как молодой человек закрыл за собой дверь.

– Нам нет нужды доказывать, что его одобрил сам Имперский Мудрец, – парировал Дис. – Мы можем доказать, что его одобрили и совершили другие подчиняющиеся ему высокопоставленные должностные лица.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – сказал судья, – что вы должны будете доказать, что Соединенные Кланы участвовали в этом сговоре.

Судя по всему, за кастрюлей ездили в столицу.

Если судья решит, что Дис затеял весь этот процесс ради какого – то смехотворно раздутого обвинения, то адвокатам истицы придется несладко. После того как Дис представит свои аргументы, судья может заявить, что в них содержится так мало доказательств, что он вынесет решение в пользу ответчиков сам, не дожидаясь вердикта присяжных. И даже если судья продолжит разбирательство дела, он в конечном итого может дать присяжным такое напутствие, что они почти наверняка вынесут вердикт в пользу ответчиков.

В следующем письме мадмуазель Фарин сообщала, что в скором времени в Москве, в Музее западного и восточного искусства откроется выставка французского художника-коммуниста Пикассо. Сама она — давняя поклонница Пикассо и хотела бы провести экскурсию для своих студентов и прочесть лекцию. Студентам, писала мадмуазель Фарин, полезно будет узнать о творчестве этого художника-коммуниста.

Привезти к нам выставку Пикассо, чтобы мадмуазель провела экскурсию, не покидая города, местный Комитет безопасности не мог. Все-таки выставка Пикассо — не эмалированная кастрюля. И поездку разрешили. Но с условием, что поедут еще два преподавателя. Старшей группы назначили Ольгу Степановну, кандидата наук и члена партии, а вторым вызвался мой отец. Поскольку поездку назначили на выходной день, отец взял с собой меня. Декан, смущаясь, попросил мадмуазель Фарин вернуться вместе со всеми, иначе он будет за нее волноваться, а волноваться ему вредно. Мадмуазель Фарин обещала.

Дис был обеспокоен тем обстоятельством, что из всех ответчиков только у Шелтона имелся адвокат. У него была впечатляющая история, которую он собирался рассказать присяжным, история, которую он готовил несколько месяцев, и он вовсе не желал, чтобы толпа ответчиков перебивала этот рассказ или чинила ему помехи, делая заявления или задавая вопросы, от которых воздержался бы любой адвокат. Так что если Говард не возьмет ход процесса под свой контроль, тот превратится в серию цирковых номеров.

– Я бы предпочел, чтобы хотя бы некоторые из ответчиков наняли для этого суда адвокатов, – сказал Дис, хотя он лично устроил так, чтобы адвокат Фрэнка Кокса на заседание не явился. – Мне бы хотелось попросить суд, чтобы он предостерегал мистера Хейса, когда он, выступая перед присяжными, начнет говорить о чем-то, не имеющем отношения к существу разбираемого иска. Думаю, разбирательство может превратиться в цирк.

По мере возможностей Комитет безопасности старался отслеживать все контакты француженки внутри и вне института, а возможности эти были велики. Но была одна касающаяся ее подробность, о которой не знали там, но знали в нашей семье. Это можно утверждать с полной определенностью. Если бы она стала известна, то в Москву бы мадмуазель Фарин точно не отпустили.

– На данном этапе я не могу советовать мистеру Хейсу, как ему вести свою защиту, – ответил судья Говард.

В нашем городе жил человек по имени Эдик. Он работал слесарем в котельной, в его обязанности входило следить за компрессором и ремонтировать его, если компрессор ломался. Вообще-то у него была и другая профессия. Но Эдик говорил, что не работает по основной специальности из принципиальных соображений. Два раза в год Эдик писал заявление в городской отдел виз и регистраций с просьбой разрешить ему выезд в государство Израиль для воссоединения со своим двоюродным дядей и дядиным сыном, его, Эдика, троюродным братом. Если Эдику в ОВИРе говорили, что здесь у него есть более близкие родственники, он отвечал, что с ними со всеми давно поссорился. Это было правдой. Два раза в год Эдику отвечали, что удовлетворить его просьбу не могут, потому что в свое время он работал на предприятии «Арсенал», давал подписку о секретности и теперь является обладателем сведений оборонного характера. Эдик заранее знал этот ответ и говорил, что срок его подписки истек, а секреты устарели и покрылись плесенью, но его уже не слушали. Эдик уходил и возвращался через полгода. Его отказывались выпустить, он отказывался работать по специальности, жил в отказе. Такой человек назывался «отказник».

Он прекрасно осознавал все опасности, проистекающие из того, что команде бывалых адвокатов будут противостоять те, кто совершенно не разбирается в праве и судопроизводстве. На стороне истицы выступали Моррис Дис, выпускник Колумбийского университета и штатный юрист Центра Ричард Коэн, который уже продемонстрировал свою недюжинную юридическую хватку, и сенатор штата Майкл Фигерс, являющийся высококвалифицированным адвокатом и к тому же самым влиятельным чернокожим политиком в южной части штата. На стороне ответчиков сидели Джон Мейз, адвокат, представляющий Шелтона, и шестеро остальных ответчиков, представляющих себя сами. Если бы это было уголовное дело, им предоставили бы защитников бесплатно, но в гражданских делах бесплатные адвокаты не полагались.

Судья Говард не мог уравнять силы сторон с точки зрения юридической подготовки, но он мог предоставить им необычно большую свободу в плане объяснений, которые будут даваться по делу. Некоторые судьи настолько погружены в юридический мирок и присущий ему жаргон, что просто не в состоянии говорить так, чтобы их поняли те, кто ничего не знает о праве и особенностях судопроизводства. Но Говард был не таков. Он делал все, чтобы и ответчики, и присяжные, и вообще все, кто присутствовал в зале суда, понимали, что происходит.

Теперь, задним числом, я понимаю, что Эдик действовал неправильно. Ему нужно было переехать из нашего города в другой, где по истечении срока секретности служащий ОВИРа мог бы иначе решить его судьбу. Если бы Эдик наладил с ним соответствующие отношения, служащий ОВИРа мог — был бы стимул — представить дело так, будто предприятие «Арсенал» — музыкальный коллектив, в котором Эдик, инженер-радиоэлектронщик, работал, скажем, звукооператором. Такие случаи бывали. Но желающих уехать из нашего города было гораздо больше, чем желающих в нем поселиться. Эдик об этом прекрасно знал и квартирным обменом заниматься не хотел. Узнав о приезде в город мадмуазель Фарин, он встретился с ней и сделал предложение руки и сердца. Заключить фиктивный брак с гражданкой Франции показалось ему проще, чем совершить обмен из нашего города в любой другой. И еще ему показалось, когда он ее увидел, что мадмуазель Фарин — французская еврейка и, по этой причине, просто не может ему не помочь. Сейчас, опять же задним числом, я понимаю, что как мужчина он ей, скорее всего, не понравился. Может быть, потому, что у него оттопыривались уши. Или еще почему-то. Это не важно, важно, что не понравился. Однако мадмуазель Фарин проявила деликатность в обращении с ним и не отказала сразу, с порога. Она сказала, что никогда еще не вступала в фиктивный брак, это серьезный шаг, необходимо его обдумать. И отказала ему на следующий день. Такова черная магия слова «отказник» — всегда он получал отказ.

Адвокаты, представляющие истицу, долго спорили, не следует ли им сократить свою численность, но в конце концов решили, что у каждого из них будет своя важная задача. Задачей Диса было убедить присяжных в том, что правда на стороне истицы. Задачей тридцатидвухлетнего Коэна, работающего в Центре недавно, было следить, чтобы неопытный судья не допустил каких-либо ошибок, дающих основание для отмены вердикта присяжных. Что же до Майкла Фигерса, то в команде юристов, представляющих интересы истицы, непременно должен был быть и местный адвокат. Задача чернокожего служителя Фемиды была очень важна – он должен был выступить в прениях с заключительным словом.

И в случае с городским КГБ, заподозрившим в ней белоэмигрантского агента, и в случае с Эдиком, увидевшем в ней нечто противоположное, ее принимали совсем не за ту, кем она на самом деле была. Сотрудники КГБ, знакомые с белой эмиграцией главным образом по советским приключенческим фильмам, рады были предположить, что на подведомственной им территории обнаружился такой агент. Так у них появлялось новое интересное занятие. Это придавало жизни остроту. «Отказник» Эдик хотел видеть в ней французскую еврейку, потому что у него появлялась надежда осуществить свою мечту. В обоих этих случаях в ней видели то, к чему внутренне были готовы. Многие обманывались на ее счет. Не зная, как ее нужно воспринимать, люди для облегчения своего восприятия привлекали уже известные и понятные аналогии. Но это не вносило ясности. На самом же деле она была просто Мари Фарин — не больше, но и не меньше.

Дис и его коллеги имели дело с коллегией присяжных, состоящей из одних только белых, заседающей в самом сердце Юга по делу, целью которого был разгром самой крупной организации ку-клукс-клана в Америке. В сущности, они просили этих присяжных послать обществу недвусмысленный сигнал о том, что на новом Юге больше нет места идеологам расового насилия, даже если с актами такого насилия их связывают только разговоры, полные косвенных намеков.

— Вы ошибаетесь, — сказал мой отец Эдику, — ничего этого нет и в помине. Дело в том, что она родом из Марселя. Большинство жительниц Марселя смуглы и черноволосы.

Дис привлек к делу шестерых бывших членов Клана в основном потому, что хотел, чтобы они рассказали свои истории в суде и присяжные увидели, что собой представляют эти люди. Но они были всего лишь пешками, которые он мог смахнуть с доски одним движением руки. Значение имели только Шелтон и СКА. Победа – свалить самого Имперского Мудреца и его организацию.

Для меня до сих пор остается загадкой, откуда он мог это знать. Ни в Марселе, ни в других городах с франкофонным населением мой отец никогда не был. Может быть, он цитировал какого-то французского автора. «Большинство женщин Марселя смуглы и черноволосы» — чем это не начало для рассказа?

Дис опасался, как бы присяжные не приняли половинчатого решения в духе царя Соломона, признав претензии к шестерым членам Клана, но решив, что Шелтона и СКА несправедливо втянули в этот процесс. Коэна же беспокоило другое – он чуял, что судье Говарду это дело настолько не по плечу, что он вполне способен наделать грубейших ошибок, неизбежен окажется пересмотр, и работу над процессом придется начинать с самого начала.

Мне совсем не запомнилась дорога в Москву. Я уже много раз ездил на электричке, которая ползет четыре часа со всеми остановками и раскачивается как телега. Чаще всего мы ездили за продуктами. В нашем городе трудно было купить не только сковородку и эмалированную кастрюлю, но также все то, что в них варят, жарят и пекут. Особенного значения жители города этому не придавали. Всегда можно было съездить и запастись едой на неделю вперед — четыре часа туда, четыре — обратно, три — в очередях, на что же еще потратить выходной день?

Дис считал этот иск самым важным делом в своей жизни и поэтому взял с собой в зал суда свою семнадцатилетнюю дочь Элли. Прошло уже почти три года с тех пор, как явившиеся на их ранчо незваные ночные гости с автоматами напугали ее. Дис тогда дал себе слово, что покажет ей, чем он занимается и как, и она поймет, почему это так важно. Элли сидела на почетном месте в первом ряду зрителей между главой службы безопасности Центра и одним из двоюродных братьев Майкла Дональда.

Перед самым началом разбирательства Бенни и Кокс попросили судью убрать два из числа вещественных доказательств по делу: фотографию тела Дональда, привязанного к дереву, и веревку, которой Генри и Ноулз воспользовались, чтобы повесить его. Кокс провел в залах судебных заседаний достаточно времени, чтобы узнать кое-что о праве. Он знал, что представители защиты уже пытались протестовать против того, чтобы эти доказательства рассматривались присяжными во время предыдущих судов, но их протесты всякий раз отклонялись. Однако, решил Кокс, почему бы не попробовать еще раз?

В Музее западного и восточного искусства меня поразила широкая мраморная лестница с красной ковровой дорожкой. Это было первое яркое впечатление после долгой и нудной дороги. Лестница была как обещание, что все остальное будет не менее интересным. Невдалеке от нее стояла большая статуя: голый юноша с какой-то веревкой на плече. Я уже видел статуи голых женщин, но статую голого юноши, да еще с веревкой, увидел впервые. Оказывается, и такое бывает. У ног статуи стоял неизвестный мужчина и смотрел в нашу сторону. Увидев в толпе мадмуазель Фарин, он подошел к ней, обнял и поцеловал, не обращая внимания на внимательно наблюдающих за ними студенток. Тут надо уточнить, что в нашем городе на факультете иностранных языков учились только студентки, ни одного студента на этом факультете не было. Мне показалось странным такое публичное проявление чувств. Когда к нам домой приходили студентки, родители обращались друг к другу по имени-отчеству, как бы дистанцируясь в их присутствии. Хотя это тоже казалось странным.

– Я хочу заявить протест против включения в число доказательств той фотографии, на которой мистер Майкл Дональд висит на веревке, – сказал Кокс, когда присяжные покинули зал суда. – Она ничего не дает, только вызывает у присяжных ярость.

В сопровождении неизвестного мадмуазель Фарин поднялась по мраморной лестнице, вошла в зал. Они сели на лавочку, взялись за руки и оживленно заговорили. А мы начали осматривать картины. Минут через пять Ольга Степановна спросила у мадмуазель Фарин, не хочет ли она начать лекцию.

Дис тут же прищучил Кокса за то, что счел наглой попыткой вычистить из дела важную информацию:

— Честно говоря, — спокойно ответила та, поведя глазами по развешенным полотнам, — я плохо во всем этом разбираюсь…

– Это вещественное доказательство, демонстрирующее жертву суда Линча и показывающее, как было произведено линчевание, имеет большое значение и играет важную роль в доказывании правоты стороны истицы. Я попросил специалиста увеличить ее, потому что один из моих свидетелей, Ноулз, покажет, что это была нейлоновая веревка и что он прижег ее на глазах присутствующего здесь мистера Кокса. И это было частью сговора.

И поинтересовалась, когда назначен отъезд.

– Я принимаю эту фотографию в качестве вещественного доказательства, – сказал судья Говард.

— Я хотела уехать в пятнадцать тридцать, — рассказывала потом Ольга Степановна, — но посмотрела на нее и сказала, что наша электричка в семнадцать ноль-ноль.

Дис получил желаемое, но он почти всегда додавливал дело до самых границ дозволенного, а иногда заходил и дальше.

— Хорошо, — ответила мадмуазель Фарин, — я успею.

– Есть еще кое-что, что я бы хотел… – начал было он.

После этого вместе со своим спутником она покинула выставку.

– Вы сильно рискуете, – перебил его судья, которому начинала надоедать агрессивная напористость Диса.

— Кто этот человек, с которым она ушла?

– Есть еще кое-что, что я бы попросил отметить в протоколе, ваша честь, – сказал Дис. – Один из ответчиков по этому делу уперся ботинком в голову парнишки, чтобы туже затянуть веревку.

— Это ее компатриот, — не задумываясь, ответил отец.

– Я же уже сказал, что принимаю это доказательство, – ответил Говард.

Спрашивать, кто такой компатриот, я не решился.

Дису не было никакого дела до того, что почти все его оппоненты в этом зале суда были жалкими любителями, большинство из которых, вероятно, знали о праве даже меньше, чем средний гражданин. Он будет сражаться с ними так же яростно, как если бы его противником был сам Кларенс Дэрроу. Но когда процесс наконец начался, он был совершенно уверен, что судья настроен к нему крайне враждебно.

На выставке экспонировались работы Пикассо из отечественных музеев, в основном розового и голубого периодов, все они были куплены богатыми русскими коллекционерами до революции. После революции таких любителей живописи, которые в состоянии были бы у коммуниста Пикассо что-нибудь купить, в России не нашлось. Увидев «Девочку на шаре», я заметил, что она похожа на мадмуазель Фарин, и поделился этим открытием с отцом.

— А почему здесь написано «Портрет молодого человека», а нарисованы только круги и стрелы? — спросил я, когда мы перешли к другой картине.

Подножка суду

— Ну, — неопределенно ответил отец, — это непростой художник.