— Что? — Капитан удивлённо посмотрел на Валю, который так же удивлённо уставился на пол, куда только что из кармана капитана упали розовые женские плавочки. Капитан нагнулся за плавочками, приговаривая:

Ни шутки, ни радио не отвлекали Густада от молитвы. Сегодня новости не могли нарушить его благоговения, потому что он уже видел «Таймс оф Индия». Не в силах заснуть, он встал раньше обычного. Когда включил воду, чтобы почистить зубы и прополоскать горло, вода вырвалась из крана с громким бульканьем, что застало его врасплох. Он отскочил назад, отдернув руку. Воздух скопился в трубах, сказал он себе, поскольку воды не было с семи часов вчерашнего дня, когда муниципалитет прекратил подачу дневной квоты. Он чувствовал себя глупо: испугался водопроводного крана. Закрутив вентиль, он стал откручивать его снова, но теперь медленно, понемногу. Трубы продолжали угрожающе рычать.

— А-а-а... Это я всегда... старая привычка — с места преступления что-нибудь беру... на память...

Для Дильнаваз это привычное шипящее и плюющееся бурление было сигналом к подъему. Ощупав кровать рядом с собой и убедившись, что место Густада пусто, она улыбнулась, так как ожидала, что сегодня он встанет первым, сонно взглянула на часы, перевернулась на живот и закрыла глаза.

Капитан сложил плавочки обратно в карман, сам пережёг колготки, которые держали Валю, и закурил.

— Потом, когда на пенсию выйду, — напишу книгу... обо всём таком... вещи вот такие разложу и начну вспоминать... а так не вспомнить, если из головы... лучше, чтоб с опорой на визуальные предметы... нас так учили...

II

— Я понимаю, товарищ капитан... Это модно...

Тем утром, задолго до рассвета и времени молитвы, Густад с нетерпением ждал, когда принесут «Таймс оф Индия». Еще стояла кромешная тьма, но он не включал свет, потому что в темноте все казалось ясным и упорядоченным. Он поглаживал подлокотники кресла, в котором сидел, размышляя о десятилетиях, прошедших с тех пор, как его дед с любовью сделал это кресло в своей мебельной мастерской. Как и этот черный письменный стол. Густад хорошо помнил вывеску над входом в дедовскую мастерскую, даже сейчас он словно бы видел ее воочию, как фотографию, поднесенную к глазам: «Нобл и сыновья. Красивая мебель на заказ», помнил он и первый раз, когда увидел эту вывеску, он был тогда еще слишком мал, чтобы читать, но картинки вокруг слов узнал сразу: застекленный шкаф из блестящего дерева вишневого цвета, огромная кровать с балдахином на четырех столбцах, великолепных пропорций стулья с резными спинками и гнутыми ножками, величественный черный письменный стол – все это была мебель из дома его детства.

— Да? — Капитан запустил руку в карман и принялся прощупывать плавочки.

— Я имею в виду, мемуары о работе... потом даже могут сериал снять по ним... кино... а можно я тоже что-нибудь возьму... вдруг и я книгу писать буду... когда на пенсию выйду...

Несколько ее предметов и теперь стояло у него в квартире, спасенные из когтей банкротства, – слово казалось холодным и острым, как резец, и звучало жестоко и безжалостно, как лязг железных подковок на ботинках судебного пристава. Подковки зловеще цокали по каменным плиткам пола. Ублюдок-пристав хватал все, что попадало под его грязные руки. «Бедный мой отец. Он потерял все. За исключением нескольких вещей, которые мне удалось спасти с помощью Малколма в его стареньком фургоне. Их пристав так и не нашел. Каким же хорошим другом был Малколм Салданья! Жаль, что мы с ним потеряли связь. Настоящий друг. Такой же, каким был когда-то майор Билимория».

— Записки следователя?! — прошутилась прапорщица. Она, никого не спрашиваясь, всё это время занималась проверкой кухонных шкафчиков. Сейчас Люда появилась перед Валей и капитаном, держа в руках маленькую алюминиевую турку.

При воспоминании о последнем Густад покачал головой. Проклятый Билимория. После того как он повел себя настолько бесстыдно, у него теперь хватило духу написать и попросить о помощи, словно ничего не случилось. Что ж, он может ждать ответа до самой своей смерти. Густад выкинул из головы его беспардонное письмо, которое грозило нарушить мирную степенность царившей вокруг темноты. Мебель из детства снова уютно обступила его, как будто заключила в безопасные скобки всю его жизнь, оберегая здравость рассудка.

— Нет, ну мало ли... — Валя очень захотел что-то такое взять из квартиры Сысоева, но, конечно, он не мог это сделать по-тихому, ведь у него не было никакого звания и он должен был спроситься.

Густад услышал, как снаружи поднялся металлический козырек почтовой щели, и почти сразу различил белый контур газеты, проскользнувшей в комнату, тем не менее остался неподвижен: «Пусть почтальон уйдет, незачем ему знать, что я жду». Почему он так решил, он и сам не мог объяснить.

— Ну, бери, бери... только чтобы к делу это не относилось... несущественное бери... я вот видишь... просто память о человеке взял...

— Хорошо... спасибо...

Когда велосипед почтальона отъехал, снова настала тишина. Густад зажег свет и надел очки. Мрачные заголовки, касающиеся Пакистана, он проигнорировал, едва взглянув на фотографию полуобнаженной матери, рыдающей над мертвым ребенком, которого она держала на руках. Подпись под фотографией он читать не стал, потому что снимок был похож на все те, что регулярно печатались несколько последних недель и рассказывали о солдатах, использующих бенгальских младенцев в качестве мишеней для штыковой практики. Он развернул газету на той внутренней полосе, где публиковались результаты вступительных экзаменов в Индийский технологический институт, разложил ее на обеденном столе, взял с буфета бумажку, на которой был записан реестровый номер, присвоенный Сохрабу при поступлении, сверил его со списком и пошел будить Дильнаваз.

– Вставай, вставай! Его приняли! – Он погладил ее по плечу нетерпеливо, но нежно. Густад чувствовал себя немного виноватым. Из-за этого чертова письма, которое он от нее утаил.

— Пожалуйста, давай только по-быстрому...

Дильнаваз перевернулась на спину и улыбнулась.

– Я же говорила, что его примут, что ты зря волнуешься.

Валя стал рыть в комнате, а капитан направился интересной походкой к Люде, которая пыталась запихать в свою маленькую сумочку и видеокамеру и турку. Наконец ей это удалось. Как раз в этот момент капитан подошёл к прапорщице на максимально близкое расстояние.

Она прошла в ванную и первым делом подсоединила прозрачный пластмассовый шланг для наполнения цилиндрического водяного бака, хотя сегодня у нее было время сначала почистить зубы и заварить чай. Пробило пять утра – до подачи воды оставалось целых два часа. Она открутила медный вентиль, и вчерашние остатки воды под напором хлынули в шланг, сопровождаемые длинным шлейфом воздушных пузырей – было похоже на пузырьки кислорода, когда-то бурлившие в аквариуме ее младшего сына. Как же Дариушу нравились те цветастые крохотные существа с забавными названиями, которые он с гордостью оглашал, когда показывал кому-нибудь своих рыбок: гуппи, черная моллинезия, морской ангел, неоновая тетра, целующийся гурами – в течение недолгого времени они были центром его вселенной.

— Дома... мужу... кофе заваривать не в чем мужу... как удачно сегодня мы попали...

Но теперь аквариум опустел. Как и птичьи клетки. Все это вместе с коллекцией бабочек Сохраба и дурацкой книгой, которую он давным-давно получил в школе на день вручения наград, валялось, покрытое пылью и оплетенное паутиной, на темной полке в чауле[9] рядом с общим туалетом. «Узнай больше об энтомо…» чем-то-там. Какой скандал поднялся тогда только из-за того, что она сказала, мол, убивать этих маленьких красочных существ жестоко. Густад считал, что Сохраба надо поощрять: если он проявит упорство в своем увлечении и изберет его своей специальностью в колледже, займется исследовательской работой и все такое прочее, он может стать всемирно известным ученым.

— Удачно... — нежно согласился капитан.

Теперь от коллекции осталось лишь несколько тéлец, пришпиленных ржавыми булавками, да кучка разрозненных крылышек, похожих на опавшие лепестки экзотических цветов, вперемешку с отломившимися усиками и крохотными головками, которые, отделившись от телец, совсем не походили на головки. Однажды Дильнаваз даже удивилась – как крупинки черного перца попали в застекленные коробочки? – пока с содроганием не поняла, чтó представляют собой эти малюсенькие шарики на самом деле.

Каждый раз, когда, вытесняя воздух, первая вода с шипением и клокотанием вырывалась из трубы, заставляя шланг трепетать, у Дильнаваз захватывало дух. Потом поток становился размеренным, и рука, придерживавшая кончик шланга, чтобы он не соскочил с носика бака, ощущала лишь легкую пульсацию.

— Ну... всё вроде... Я спускаюсь?

Густад хотел разбудить Сохраба, но Дильнаваз остановила его:

— Спускайся... — романтично сквозь зубы процедил капитан.

– Пусть поспит. Результат его вступительных экзаменов не изменится, если он узнает его на час позже.

— А вы?

Он с готовностью согласился, однако все равно пошел в дальнюю комнату. В темноте виднелась реечная дверная панель, которую он пятнадцать лет назад прикрепил петлями к кровати Сохраба, поскольку в детстве тот спал беспокойно, словно и во сне продолжал играть в свои озорные дневные игры. Стулья, которыми они сначала загораживали край кровати на ночь, не помогали, он их сдвигал. И тогда пришлось приделать эту панель. Сохраб сразу же окрестил свою постель кроватью-с-дверью и находил новое приспособление весьма полезным, когда строил «кроватный домик» из всех подголовных валиков, подушек и одеял, которые мог найти.

— Мы щас... я докурю... — Капитан выдул в лицо Люде сигаретный дым «Vouge», Люда закашлялась.

Теперь в кровати-с-дверью спала Рошан. Ее тоненькая ручка, просунутая в щель между рейками, свисала вниз. Скоро ее девятый день рождения. Похожа на мать, подумал Густад, глядя на хрупкую фигурку дочери. Он повернулся и посмотрел туда, где на узком дхолни[10], который днем сворачивали и засовывали под кровать Дариуша, спал Сохраб. Густаду всегда хотелось приобрести полноценную третью кровать, но в маленькой комнате для нее не было места.

— Мне квартиру опечатывать надо...

При взгляде на старшего сына глаза Густада наполнились слезами радости и гордости, а сердце – спокойствием: лицо девятнадцатилетнего юноши было таким же безмятежным, как тогда, когда он, будучи маленьким мальчиком, спал в кровати-с-дверью. Изменится ли это безмятежное выражение со временем? Для него самого это время настало, когда книжный магазин его отца был предательски разграблен и погублен. От этого удара и позора его мать заболела. Как же проворно двигалась рука бедности, пятная и отравляя их жизнь! Вскоре после этого его мама умерла. С тех пор сон для него перестал быть спокойным временем суток, он превратился в состояние, когда все тревоги усиливались и росли гнев – странный, неизвестно на кого направленный – и ощущение беспомощности. Он просыпался изнуренным, проклиная новый день.

Поэтому, глядя на Сохраба, спавшего мирным сном, с полуулыбкой на лице, на Дариуша, который фигурой в свои пятнадцать лет был уменьшенной копией своего отца; на занимавшую лишь маленькую часть кровати-с-дверью миниатюрную Рошан, с косичками, разметавшимися на подушке по обе стороны от головки, молча переводя взгляд с одного ребенка на другого по очереди, Густад желал только одного – чтобы жизни его сыновей и дочери всегда оставались мирными и ничем не омраченными. Очень-очень тихо он замурлыкал песню военных лет, которой приноровился баюкать своих детей, когда они были совсем маленькими:

Боже, наших сохрани,Боже, наших сбереги,Дариуша и СохрабаИ Рошан –  всех пощади…

Сохраб заворочался во сне, и Густад замолчал. В комнате, как и во всей квартире, было темно, поскольку окна и вентиляционные решетки были завешены черной светонепроницаемой бумагой. Густад устроил эту светомаскировку девять лет назад, когда разразилась война с Китаем. Сколько всего случилось в тот год, подумал он. Рождение Рошан, потом жуткий несчастный случай со мной. Три месяца на больничной койке со сломанным бедром. А беспорядки в городе – с комендантским часом, полицейскими дубинками и горящими повсюду автобусами! Каким ужасным выдался тысяча девятьсот шестьдесят второй год. Какое унизительное поражение. Тогда только и разговоров было, что о продвижении китайцев, таком стремительном, что казалось, будто индийская армия состояла из оловянных солдатиков. И при этом – подумать только! – обе стороны до самого конца прокламировали мир и братство. Особенно Джавахарлал Неру с его любимым лозунгом: «Хинди – Чайни бхай-бхай!»[11] Он не переставал твердить, что Чжоу Эньлай – наш брат, что наши народы большие друзья, и упрямо отказывался верить в разговоры о войне, несмотря на то что китайцы ранее вторглись в Тибет, расположив вдоль границы несколько дивизий. «Хинди – Чайни бхай-бхай», – снова и снова провозглашал он, как будто частое повторение этих слов действительно могло сделать народы братьями.

А когда китайцы хлынули через горы, все заговорили о предательской сущности желтой расы. Китайские рестораны и парикмахерские потеряли свою клиентуру, а китаец сразу стал синонимом главного чудовища. Дильнаваз, бывало, пугала Дариуша: «Вот придет злой китаец и заберет тебя, если ты не доешь свою еду». Но Дариуш не обращал на ее слова никакого внимания, он не боялся. После обсуждения со своими друзьями-первоклассниками вопроса о желтых дикарях, которые умыкали индийских детей, чтобы готовить жаркое из них, так же как из крыс, кошек и собак, малыш выработал собственный план: он возьмет свой предназначенный для праздника дивали[12] игрушечный пистолет, зарядит его шариками из карри и – бах-бах! – застрелит китайца, если тот попробует хотя бы приблизиться к их квартире.

Но, к величайшему разочарованию Дариуша, никакие китайские солдаты к Ходадад-билдингу не приблизились. Зато все окрестности заполонили команды политиков – сборщиков средств. В зависимости от принадлежности к той или иной партии они произносили речи, либо восхвалявшие героическую позицию Индийского национального конгресса, либо поносившие его за некомпетентность, выразившуюся в отправке храбрых индийских джаванов[13], с устаревшим вооружением и в летнем обмундировании, на смерть от рук китайцев в Гималаях. Все политические партии рассылали разукрашенные флагами грузовики курсировать по городу с плакатами, являвшими собой образцы пропагандистской изобретательности: в них умело сплетались воедино призывы к материальной поддержке партии и поддержке солдат. В то же время сборщики средств до хрипоты орали в мегафоны с увещеваниями быть такими же бескорыстными, как джаваны, которые окропляли гималайские снега своей бесценной кровью, чтобы защитить Мать Индию.

И люди, движимые патриотическим порывом остановить поток желтых захватчиков, бросали из окон прямо в проезжавшие мимо грузовики одеяла, свитера и шарфы. В некоторых богатых районах такие сборы превращались в соревнования: соседи старались переплюнуть друг друга в демонстрации своего богатства, патриотизма и сострадательности. Женщины снимали с себя и швыряли браслеты, кольца и серьги. Деньги – банкноты и монеты – заворачивали в носовые платки и бросали в благодарные руки сборщиков. Мужчины срывали с себя рубашки, куртки, пояса, сбрасывали с ног туфли и метали все это в грузовики. Какое время было! При виде такой солидарности и щедрости у всех на глаза наворачивались слезы гордости и радости. Впоследствии поговаривали, будто часть пожертвованных вещей оказалась на Чор-базаре и Нулл-базаре, а также на придорожных прилавках лоточников, хотя на подобные злобные утверждения особого внимания не обращали; сияние национального единства оставалось теплым и утешительным.

Но все знали, что война с Китаем заморозила сердце Джавахарлала Неру, а потом и разбила его. Он так и не оправился от того, что воспринял как предательство со стороны Джоу Эньлая. Обожаемый всей страной Пандит джи[14], «дядя Неру» всех индийских детей, непоколебимый гуманист, великий провидец ожесточился и озлобился. С тех пор он не терпел никакой критики и не слушал ничьих советов. Навсегда утратив вкус к философии и мечтательству, он погрузился в политические дрязги и международные интриги, а также стал давать волю своему тираническому характеру и раздражительности, признаки которых проявлялись порой еще до войны с Китаем. Все знали о его вражде с зятем, который был вечной «занозой» в его политической деятельности. Неру не мог простить Ферозу Ганди того, что он выставил напоказ скандалы в правительстве; ему больше не нужны были защитники угнетенных и борцы за дело бедных, хотя сам он когда-то играл эти роли с огромным удовольствием и невероятным успехом. Теперь он стал одержим только тем, чтобы сделать свою дорогую дочь Индиру – единственного, по его словам, человека, который его искренне любил, Индиру, которая даже бросила своего никчемного мужа, чтобы быть с отцом, – премьер-министром после своей смерти. Эта маниакальная одержимость терзала его днями и ночами, которые предательство Джоу Эньлая отравило и сделало беспросветными навечно, – в отличие от городов, в которые свет вернулся после разрешения конфликта, когда люди сняли затемнение с окон и дверей.

Густад, впрочем, затемнение в своей квартире не снял, сославшись на то, что при нем дети лучше спят. Дильнаваз это казалось смешным, но спорить она не стала, поскольку у Густада тогда только что в доме для престарелых умер отец. Может быть, темнота успокаивает его расшатанные после недавно случившейся утраты нервы, думала она.

– Когда будешь готов, тогда и снимешь черную бумагу, баба́[15]. У меня и в мыслях нет заставлять тебя, – сказала она, однако регулярно проводила осмотр: бумага собирала пыль, и ее трудно было чистить, она была идеальным местом для пауков, чтобы плести свои паутины, и служила отличным укрытием для тараканьих кладок, а кроме того, придавала дому мрачный и гнетущий вид.

Проходили недели, месяцы, а бумага все сдерживала доступ в квартиру любых форм света – что земного, что небесного.

– В такой обстановке кажется, что утро никогда не наступит, – жаловалась Дильнаваз. Постепенно она изобретала все новые способы борьбы с пылью, паутиной и домашними насекомыми. Семья привыкла жить при тусклом свете, словно затемнение продолжалось. Иногда, однако, когда Дильнаваз особенно доставали повседневные заботы, черная бумага становилась мишенью ее раздражения.

– Чудесно! Сын собирает бабочек и мотыльков, отец – пауков и тараканов. Скоро Ходадад-билдинг превратится в один большой музей насекомых.

Но спустя три года Пакистан совершил нападение с целью откусить кусок Кашмира, как это было сразу после Раздела[16], и затемнение снова оказалось востребованным. Густад не преминул торжествующе указать ей на мудрость своего решения.

III

Покинув спящих детей, он вернулся, чтобы дочитать газету. Для молитвы было еще рано: свет пока не забрезжил на горизонте. Проследовав за Дильнаваз на кухню, он стал читать ей газетные заголовки: «Разгул террора в Восточном Пакистане»…

– Подожди, пока я наполню бак, – попросила она, поскольку из-за шума текущей под напором воды ничего не слышала. Сегодня напор был слабым, и потребовалось больше времени, чтобы заполнить бак. «Интересно почему?» – подумала она, простирывая батистовый лоскут, через который процеживала воду в сосуд, где хранилась дневная доля питьевой воды. Шлепнув мокрую тряпочку на горлышко глиняного кувшина, она расправила ее и ловко продавила посередине пальцами, чтобы образовалась воронка.

– Тут пишут, что «Авами Лиг»[17] провозгласила образование Республики Бангладеш, – продолжил Густад, когда Дильнаваз закрутила кран. – А я говорил коллегам в столовой во время обеда, что именно это и произойдет. Они утверждали, что генерал Яхья[18] позволит шейху Муджибуру Рахману[19] сформировать правительство. Пусть мне отсекут правую руку, сказал я тогда, если эти фанатики и диктаторы с уважением отнесутся к результатам голосования.

– И что теперь будет?

Он проигнорировал ее вопрос, продолжив про себя читать о бенгальских беженцах, хлынувших через границу и рассказывавших о терроре и зверствах, пытках, увечьях и убийствах; о рвах, заполненных трупами женщин с отрезанными грудями, о младенцах, насаженных на штыки, о разбросанных повсюду обгоревших телах, о деревнях, полностью стертых с лица земли.

Глиняный кувшин наполнился до краев. Дильнаваз отмерила шесть капель темно-лилового раствора. Ее не переставало тревожить то, что они не кипятят питьевую воду. Но Густад говорил, что процеживания и добавления марганцовки достаточно для обезвреживания. Она выжала намокший подол своей вылинявшей ночной рубашки с цветочным рисунком. От усилий на ее слишком быстро стареющих руках вздулись синие вены. Крышка на чайнике подпрыгивала и дребезжала.

– Интересно, что бы сказал об этом майор Билимория? – заметила она, засыпая в чайник три ложки «Брук Бонда». Шумное бурление чайника перешло в тихое бормотание. Она не любила заваривать чай прямо в чайнике, но английский темно-коричневый заварной чайник, который служил им двадцать лет, треснул. Износившийся чайный чехол, из которого сыпалась заплесневевшая набивка, тоже надо бы было заменить.

– Майор Билимория? Сказал бы – о чем? – Не заподозрила ли она что-нибудь насчет спрятанного письма, подумал Густад, стараясь сохранить равнодушный тон.

– Насчет этих беспорядков в Пакистане. Люди говорят, что будет война. У него, с его военным прошлым, могла бы быть внутренняя информация.

Майор Билимория жил в Ходадад-билдинге почти столько же, сколько Ноблы. Густад всегда ставил его в пример своим сыновьям, требуя, чтобы они ровно держали спину при ходьбе, втягивая живот и выпячивая грудь, как «дядя майор». Отставной майор любил потчевать Сохраба и Дариуша историями о своих героических армейских днях и участии в битвах. В глазах его юных слушателей эти истории мгновенно обретали статус легенд, героем которых был их дядя майор: легенд про трусливых пакистанцев, которые, поджав хвосты, бежали в 1948 году от столкновения с индийскими солдатами в Кашмире, или о разгроме наводивших на всех ужас воинственных племен с северо-западной границы, являвшихся бичом могущественной английской армии во времена империи. Для этих диких и свирепых племен, рассказывал дядя майор, сражаться и убивать было все равно, что играть в любимую игру. Спущенные с цепи пакистанцами, они напивались пьяными и начинали громить первую попавшуюся на их пути деревню, вместо того чтобы двигаться вперед и атаковать столицу. Проходило немало часов, пока они рубили мирных жителей и рыскали от одного дома к другому в поисках денег, драгоценностей и женщин. И пока они предавались этим своим «забавам», продолжал дядя майор, у индийской армии образовалось время дождаться подкрепления. Битва была выиграна, опасность для Кашмира миновала. Тут дети издавали вздох облегчения и начинали аплодировать. Его истории – о переходе через перевал Банихал, о битве за Барамулу, об осаде Шринагара – были такими захватывающими, что Густад и Дильнаваз сами слушали их как завороженные.

А в прошлом году майор Билимория исчез из Ходадад-билдинга. Пропал, никому не сказав ни слова, и никто не знал куда. Вскоре после этого приехал грузовик, у водителя был ключ от его квартиры и приказ забрать его вещи.

На задней части грузовика краской, буквами со множеством завитков, было написано: «Надейся на Бога, но сигналь при обгоне». На вопросы соседей ни водитель, ни его помощник ничего сообщить не могли, кроме: «Humko kuch nahin maaloom»[20].

Внезапный отъезд майора ранил Густада Нобла больнее, чем он позволял себе показать. Всю глубину его боли понимала только Дильнаваз.

— Да?..

– Вот так, без всяких объяснений уехать, после того как мы столько лет были добрыми соседями, это бесстыдно. Чертовски дурной поступок! – единственное, что он сказал по этому поводу.

— Да...

— Опечатывай...

Но, хотя Густад и не хотел этого признавать, Джимми Билимория был для него больше чем соседом. Самое меньшее – любимым братом. Почти членом семьи, вторым отцом его детей. Густад подумывал о том, чтобы назначить его их опекуном в завещании на случай, если что-то непредвиденное случится с ним и Дильнаваз. Даже спустя год после исчезновения майора он не мог думать о нем без сердечной боли. Лучше бы Дильнаваз не произносила его имени. Достаточно было и того письма, при воспоминании о котором у него вскипала кровь.

— Так вы же тут...

Стараясь сохранить видимость невозмутимости, он переборщил с сарказмом:

— А ты прямо с нами... опечатывай... — Капитан сделал слишком большую затяжку, отчего сам закашлялся, как школьник, впервые закуривший на переменке.

— Перестаньте, товарищ капитан, баловаться...

– Откуда мне знать, что подумал бы Джимми о пакистанских событиях? Он ведь не оставил нам своего нового адреса, не так ли? А то можно было бы написать ему и поинтересоваться его экспертным мнением.

— Не перестану... У тебя какой размер?..

— Чего?

– Ты все еще расстроен, – сказала Дильнаваз. – А я все равно думаю, что без веской причины он бы вот так не исчез. Он был хорошим человеком. Когда-нибудь мы узнаем, что случилось.

— Того... — Капитан достал плавочки из кармана и стал натягивать их на прапорщицу. Она отбрыкивалась какое-то время, но всё-таки подчинилась. Капитан занервничал от этой Людиной податливости и натянул ей плавки прямо на юбку. В этот момент перед коллегами появился Валя с книгой в руках:

Она задумчиво кивнула, помешивая чай в алюминиевом чайнике. Цвет чая стал таким, как нужно, и она налила две чашки. Из ледника достала остатки вчерашнего молока: бхайя еще не приходил, но им на двоих хватило. Густад налил чаю в блюдце и подул. Он как раз закончил читать газету, как подошло время молитвы, поэтому он подхватил свою черную бархатную шапочку и вышел во двор. В кроне одинокого дерева бодро чирикали воробьи.

— Я всё!

Когда в середине его молельного обряда где-то заговорило радио, сначала на хинди, потом, вперемешку с ним, Всемирная служба Би-би-си, оно ничуть не отвлекло его, потому что он уже знал все новости.

Капитан отпрыгнул от прапорщицы.

— А? Да... что это?

IV

— Да... книжка... — Валя вытянул перед собой какую-то старую пожульканную обложку с большим рисунком накачанного мужчины с кучерявыми бакенбардами. Капитан присмотрелся и прочитал вслух:

Новостная программа индийского радио закончилась, и после колокольчиков последовал блок рекламы: масла «Амул» («…исключительно маслянистое и аппетитное»), мыла для хамама, крема для обуви «Цветок вишни»… Другой приемник, настроенный на трескучую волну Би-би-си, выключили.

— «Человек не устаёт жить!» Интересная?..

— В предисловии написано, что это книга о том, как сделать себя самому...

Закончив первый круг опоясываний своим кушти и с удовлетворением убедившись, что оба конца пояса имеют одинаковую длину, он поднял, потом опустил плечи, чтобы судра[21] удобно уселась на нем: от этого движения рубашка чуть выбивалась из-под пояса и переставала обтягивать живот, ему это нравилось. При этом он почувствовал холодок в пояснице, напомнивший о прорехе. В большинстве его судр имелись дырки, и Дильнаваз постоянно ворчала, что опять надо ставить заплатку, хотя это совершенно бесполезно: не успеешь залатать одну дыру, как появляется другая. На это Густад обычно просил ее не волноваться. «Небольшая вентиляция не помешает», – со смехом говорил он, отшучиваясь от их стесненных обстоятельств.

— Сделать себя... — Люда наконец стянула с себя плавочки и отправила их в то же место, где отдыхали турка и камера.

Обратив лицо к небу и закрыв глаза, он начал молча, лишь шевеля губами, читать молитву Сарошу[22], когда обычные бытовые шумы дома потонули в реве дизельного мотора. Грузовик? Несколько секунд мотор работал на холостом ходу, и Густад с трудом поборол искушение обернуться и посмотреть. Ничто не вызывало в нем большего неудовольствия, чем помехи в его утренней молитве. Невоспитанность, вот что это такое. Он же не обрывает грубо разговор с другим человеческим существом, так почему он должен обрывать свой разговор с Великим Отцом Ормуздом?[23] Тем более сегодня, когда у него есть особый повод возблагодарить его – за поступление Сохраба в ИТИ, которое, словно по мановению волшебной палочки, враз окупило все его усилия и тяготы.

— Тут о борце, о дзюдоисте, который то ли рахитом страдал или дистрофией, короче, всё болел, болел, а потом сам себя сделал — стал чемпионом и даже турков завалил каких-то... на Олимпиаде!

— А что турков, ну и что — турков! — ухмыльнулся капитан.

Ревевший грузовик уехал, оставив после себя облако дизельного выхлопа, долго еще висевшее над воротами. Постепенно утренний воздух наполнялся едкими запахами. Густад сморщил нос и продолжил свою молитву.

— Ну да, турки знаете какие борцы... я пять лет назад в Анталию ездила, отдыхать... а там познакомилась с одним... девчонкой, с гидом, она мне предложила подзаработать, с их командой молодёжной по футболу, ну, не важно, я, короче, два месяца как бы переводчицей там у них была... с английского переводила им...

— Так это ж футболисты, а тут борцы!

К моменту ее завершения он уже начисто забыл о грузовике и направился к двум кустам на крохотном лоскутке пыльной земли под его окном, напротив черной каменной стены, чтобы привычно уделить несколько минут своему ежедневному садоводству. В ветвях запутались обрывки бумаги. Каждое утро он ухаживал за обоими своим растениями, хотя сам посадил только розовый куст, мятный однажды пророс сам собой. Зная, что это сорняк, Густад чуть было не вырвал его, но мисс Кутпитья, увидев это с верхнего балкона, поспешила разъяснить ему полезные медицинские свойства этого конкретного вида мяты.

— Ну и что, всё равно сильные, турки — сильные!.. — Люда пессимистически окинула взглядом капитана, а на Валю даже и не взглянула, просто пошла к выходу, и всё.

— Ладно... так... — Капитан кинул окурок на пол и затушил ногой.

– Это очень редкий вид, очень редкий! – крикнула она. – Его аромат регулирует кровяное давление!

— А что, товарищ капитан, вы думаете, как всё было?

Капитан снял фуражку, протёр её изнутри платком и посмотрел на Валю:

— Так, понятно... взял да столкнул её...

Оказалось, что крохотные белые двугубые цветочки, растущие соцветиями-колосками, содержат семена. Если вымочить их в воде и проглотить, они могут вылечить от многих болезней живота. Поэтому Дильнаваз настояла, чтобы он оставил мятный куст и хоть этим – за неимением ничего другого – доставил удовольствие старушке. Весть об открытии нового чудодейственного лекарства распространилась быстро, и люди, останавливаясь возле куста, просили дать им несколько листочков или немного магических семян. Этот ежедневный спрос сдерживал буйный рост куста, в противном случае угрожавшего забить розу с ее нежными цветками, которые приносили Густаду несказанную радость.

— Так просто?..

— Так просто...

— Убить жену и потом такую комедию ломать...

Он убрал с мяты обрывки бумаги, целлофановые конфетные обертки, палочку от мороженого «Квалити»[24] и, перейдя к своему любимому кусту, усеянному розовыми цветами, собрал опавшие лепестки. Горшок, в котором рос куст, был примотан к столбцу лестничной площадки толстой проволокой, обвивавшей его несколькими замысловатыми петлями и закрученной хитроумными узлами, – злодею, который вознамерился бы украсть его, понадобился бы не один час на их распутывание. В этот момент от ворот снова потянуло дизельным дымом, и, подойдя, Густад увидел приклеенное к столбу объявление. Блестящая масляная лужица указывала место, где останавливался автомобиль. Официальный документ, спущенный муниципалитетом, пучился от попавших под него воздушных пузырьков и комков клея. Прочитав его, Густад произвел в уме кое-какие подсчеты. Эти чертовы ублюдки совсем с катушек съехали. Зачем нужно расширять здесь дорогу? Он поспешно измерил расстояние шагами. Двор сузится больше чем на половину нынешней своей площади, и черная каменная стена нависнет непосредственно над окнами жильцов нижнего этажа. Дом станет больше похож на тюремный лагерь, чем на человеческое жилье, они окажутся запертыми в клетке, как куры в курятнике или овцы в загоне, а дорожные и уличные шумы будут врываться прямо в окна. Не говоря уж о мухах, москитах и чудовищной вони – ведь бессовестные люди давно привыкли использовать окружавшую дом стену в качестве общественного уличного туалета, особенно поздно вечером.

— Мы же всё проверили, хлопали, как в цирке тут, — не могла она сама выпасть, ты же не выпал!

— Мне кажется, если на такое пошёл человек, так уж и притворяться незачем...

Впрочем, пока это лишь планы, ничего из них не выйдет. Разумеется, владелец дома не отдаст половину своего двора за «честную рыночную цену», которую предлагал муниципалитет. В нынешние времена трудно сыскать что-нибудь более бесчестное, чем правительственная «честная рыночная цена». Владелец, конечно же, обратится в суд.

— Да ты что?! Ты как вообще, у тебя какие представления о жизни?! Вот! — Капитан подошёл к Вале, вырвал книгу из его рук и приставил её к Валиному лицу. Прямо в упор на Валю смотрел накачанный мужчина с кучерявыми бакенбардами. То ли этот нарисованный мужчина, а то ли капитан прошептал:

Возвращаясь через двор домой, он не переставал ощущать резкий запах дизельного выхлопа. Он напомнил ему о том дне, девять лет назад, когда с ним произошел несчастный случай: тогда в воздухе тоже стоял этот тяжелый запах, не рассеивавшийся все то время, что он, со сломанным бедром, лежал на проезжей части, на пути у мчащихся прямо на него автомобилей. Сморщив нос, Густад подумал: хоть бы ветер переменил направление. Когда он входил в квартиру, нога, та, на которую он хромал, начала немного болеть.

— Вот, почитай! Он читал, и ты почитай! Человек не устаёт жить! Понял?! Что бы ни натворил — не устаёт! Несмотря ни на что! }

Глава вторая

I

{ В комнате Вали было всё по-другому, в смысле, не как во всей квартире, в которой жила мама Вали и в которую теперь хотел вселиться дядя Петя. На территории мамы всё было как у людей — телевизор, ковёр, книги, проигрыватель компакт-дисков, аптечка. У Вали в комнате, помимо кровати и телевизора, находился ещё шкаф с одеждой и другой шкаф со стеклянными раздвижными дверками, в котором должны были быть книги. Но в этом книжном шкафу вместо книг за стеклом был песок и ракушки. Такую композицию Валя придумал после смерти его папы. Он собрал все ракушки, которые папа привозил ему из плаваний, набрал во дворе из детской песочницы песок — и насыпал всё это в шкаф. Теперь там ещё и валялась книга «Человек не устаёт жить», вместе с ракушками, присыпленная песком, как будто арабский кочевник забыл её когда-то в пустыне, на месте которой давным-давно было море.

Дильнаваз твердо решила, что не будет помогать Густаду в его безумной и совершенно нецелесообразной затее. Живая курица в доме! Что дальше? Никогда еще он вот так не вмешивался в ее кухонные дела. Да, порой заглядывал, особенно по воскресеньям, поднимал крышки, вдыхал ароматы, упрашивал ее, чтобы она приготовила качумбер[25] из лука, кориандра и острого зеленого чили к дхансаку[26], булькавшему в тот момент на плите. Но за двадцать один год их совместной жизни это был первый раз, когда он вторгался в ее хозяйство столь основательно, и она не знала, что это значит и как далеко может завести.

Сейчас в этой необычной комнате были двое. Валя и его девушка Ольга. Валя лежал на Оле. Раздетый. Только в бейсболке. Оля была одета. Вале нравились одетые женщины. «Их тело скрыто, но ты им обладаешь, то есть ты как бы властелин живого и неживого» — так Валя сам себе объяснял свою странность. Хотя мы-то знаем, что ничего странного в этом нет. Одетая, но она всё равно женщина... Оле было жарко. Потому что была уже осень и она пришла к Вале в пальто и демисезонных сапогах на молнии. Ей, конечно, нравилось, что Валя сразу с порога притянул её к себе на кровать и теперь так возбуждённо ползал по ней; не нравилось Оле другое — почему Валя собственно не переходит к делу и почему он никак не предложит ей выйти за него замуж.

– Откуда у нас эта корзина? – спросил Густад, накрывая курицу широкой плетеной корзиной, которая с незапамятных времен висела на гвозде под кухонным потолком. Не то чтобы ему действительно важно было это узнать, просто хотелось что-то сказать, чтобы разрядить атмосферу, накалившуюся между ними с того момента, когда он вернулся с рынка Кроуфорд, неся в хозяйственной сумке что-то, беспокойно трепыхавшееся.

— Жарко, открой окно! — Оля спихнула с себя Валю, расстегнула пальто. Валя сполз с кровати на пол. Он хотел уже было встать и пойти к окну, как вдруг заметил, что под кроватью лежит матрос — его недавний ночной гость.

– Я не знаю, откуда у нас эта корзина, – коротко и сухо ответила Дильнаваз.

Он подозревал, что дело было в какой-то дурной примете, сведениями о которых пичкала ее мисс Кутпитья, но из предосторожности продолжил миролюбивым тоном:

Матрос улыбнулся и прошептал Вале:

– Ну наконец-то она пригодилась. Хорошо, что мы ее не выбросили. Интересно все же, откуда она у нас взялась?

– Я уже сказала: не знаю.

— Ага! Открой, открой! Жарко! А она, когда ты встанешь на подоконник, чтобы открыть верхнюю створку, она с силой хлопнет дверью. Давай! Давай! А то жарко!

– Да-да, дорогая Дильну, сказала, – ласково ответил он. – На ближайшие два дня она станет домом для нашей курочки. Когда их накрываешь корзиной, они успокаиваются, мирно спят и набирают вес.

– Откуда мне это знать? В моей семье курицу всегда приносили домой уже зарезанной.

— Успокойся, мы не женаты! — крикнул Валя матросу и вскочил с пола.

– Поверь, ты сама почувствуешь разницу во вкусе, когда через два дня она будет плавать в твоем коричневом соусе вместе с луком и картошкой. Ах-ах-ах, этот твой коричневый соус! Дильну, ты такая мастерица его готовить! – Он причмокнул губами.

План пришел Густаду в голову накануне. Ночью ему приснилось собственное детство, и, проснувшись, он вспомнил весь сон в подробностях: это был какой-то веселый праздничный день, дом звенел смехом и был полон цветов в вазах, над дверями висели нанизанные на веревку пучки можжевельника, и музыка, музыка, музыка весь день: «Сказки Венского леса», вальс Легара «Золото и серебро», «Вальс конькобежцев» Вальдтейфеля, «Весенние голоса», увертюра к «Летучей мыши» и многое, многое другое беспрерывно звучало из граммофона в его сне, между тем как бабушка рассылала слуг покупать особые травы и масалу[27] для приготовления праздничных блюд под ее неусыпным надзором.

— Я спокойна! Просто если б ты чуть-чуть думал обо мне, мы бы уже давно были женатыми. Но что я?! О чём я! Тебе же это ни к чему! Свобода! Как будто есть какая-то свобода! И мы ею наслаждаемся, да?! Бегаем после работы в гости друг к другу, тихо кончаем и разбегаемся мыться каждый по своим родителям! Сво-бо-да! Сколько так — ещё год максимум? Ты уже придумал, что ты скажешь, почему нам надо расстаться?! Много не думай, мы и так, как будто вместе, — изображаем, что ты мой мужчина, я твоя женщина! Мне только одно обидно, — что в тридцать три года по новой придётся искать, влюблять, гулять... А мне это так надоело! Я ни с кем не могу ни знакомиться, ни говорить, — я кончилась, лет пять назад, на тебе... иссякла — всё узнала, всё увидела, у меня больше нет интересов... кого я подцеплю? Надо ведь будет изобразить какую-то заинтересованность в человеке, чтобы он на тебе женился...

Такое радостное волнение и такое счастье наполняли во сне любимый дом его детства, что, проснувшись, он ощутил острую печаль в сердце. Он не мог вспомнить, что именно праздновали в его сне – вероятно, чей-нибудь день рождения или юбилей, – но помнил, что отец принес с рынка живых цыплят, и они два дня перед торжеством набирали вес у них дома. Какой же веселый был праздник!

В детстве Густада в доме его родителей было принято покупать живых кур. Тощую битую птицу, ощипанную и выпотрошенную, бабушка не признавала. Густад помнил, как их приносил в корзине, балансировавшей у него на голове, слуга, сопровождавший на рынок отца, иногда его сопровождали двое, четверо, даже восьмеро слуг – в зависимости от того, сколько ожидалось гостей. Бабушка осматривала каждую птицу, неизменно расхваливая сына за отличный выбор, отпускала кудахтавшую добычу, потом по своему списку проверяла купленные пакеты со специями и прочие кулинарные ингредиенты.

Валя смотрел на Олю и совсем её не слушал. Он думал о чём-то своём, и когда Оля наконец замолчала, чтобы набрать воздуха и занудить снова, Валя спросил:

Но специи и ингредиенты были лишь половиной секрета. «Если покупаешь птицу, – говаривала бабушка в ответ на похвалы своему поварскому искусству, – нужно покупать ее живой, голосящей, jeevti-jaagti[28], или не покупать никакой. Сначала два дня – ни в коем случае не меньше – кормить, причем отборным зерном, самым отборным, и всегда помнить: что попадает в живот курице, в конце концов попадает в твой живот. Через два дня возьмите кастрюлю, зажгите плиту, держите наготове масалу. Затем зарежьте курицу и начинайте готовить. Быстро-быстро-быстро, не теряя времени». Мясо будет иметь совершенно другой вкус, утверждала она, оно будет сочным, свежим и сладким – ничего общего с жилистой жвачкой на костях тощих кур, купленных на базаре двумя днями раньше.

— Слушай... слушай, ты не могла бы подушить меня немного...

Эти пришедшие во сне воспоминания о давних блаженных временах сопровождали его весь день, и он решил: пусть хоть раз, только один раз, всего на один день его убогая квартира наполнится счастьем и весельем, какие жили в доме его детства. И этим днем будет воскресенье. «Пригласим на обед одного или двух сослуживцев из банка – в первую очередь моего старого друга Диншавджи, устроим маленькую вечеринку. С курицей, несмотря на дополнительные расходы. Отпразднуем день рождения Рошан и поступление Сохраба в ИТИ».

Как только корзина опустилась на курицу, та высунула между ее прутьями свой любопытный клюв и, почувствовав себя в безопасности под защитой плетеного купола, принялась периодически кудахтать.

— В смысле как?.. Руками?

– А теперь немного риса, – сказал Густад.

– Я к этой курице даже не притронусь, – огрызнулась Дильнаваз и, вспомнив его недавнюю шутку: «Питание и проживание – моя забота», добавила про себя: «Если он думает, что меня можно шуточками заставить ухаживать за этим существом, то он глубоко заблуждается».

Оля стала расстёгивать сапоги, в которых пришла с улицы и которые Валя попросил её не снимать.

– Кто тебя просит к ней прикасаться? – ответил Густад. Если раньше он балагурил, пытаясь задобрить ее, то теперь в его голосе послышалась ледяная нотка. – Просто положи немного риса в маленькую мисочку и дай мне. – Миролюбие в его интонации явно становилось нарочитым.

Он поехал на рынок прямо с работы и теперь все еще был в своем офисном костюме: в галстуке, белой рубашке и белых брюках. Все на нем было белым, кроме того места, которое курица испачкала, когда он привязывал ее к ножке кухонного стула длинным жестким шнуром из кокосовых волокон. День выдался длинным, и он устал.

— Нет, руками ты меня трогай, просто мне нужно, чтобы в этот момент, чтобы мне не хватало воздуха, по-настоящему чтобы я задыхался...

Кроме того, в лучшие времена он презирал рынок Кроуфорд. В отличие от своего отца, которому нравилось его посещать. Отец рассматривал такие поездки как своего рода приключение: отважная вылазка в логово негодяев – так он их называл. Он любил поддразнить продавцов, подшутить над ними, их товарами, привычками, поторговаться, сохраняя при этом абсолютно корректный тон и никогда не преступая грань между добродушной насмешкой и грубостью, и в конце концов всегда выходил победителем с высоко поднятым флагом, взяв верх над всеми мошенниками. В отличие от отца, которому эта игра доставляла удовольствие, Густад робел на рынке Кроуфорд.

— А, скафинг... — Оля зашвырнула сапоги к двери.

Возможно, дело было в различии обстоятельств: отец всегда появлялся там в сопровождении минимум одного слуги, приезжал и уезжал на такси; Густад же приходил один, со своим тощим кошельком и обшарпанной корзинкой, выстланной газетой, чтобы с мяса в автобусе не накапал сок, что вызвало бы неловкость или, того хуже, бурное возмущение пассажиров-вегетарианцев. Всю дорогу он волновался и чувствовал себя виноватым, словно его корзина была смертоносней бомбы. Разве не потенциальный источник индо-мусульманских столкновений нес он в руках? Столкновений, которые часто начинаются из-за антагонизма обычаев, связанных с употреблением мяса – свинины или говядины.

Для Густада в рынке Кроуфорд не было ничего привлекательного. Он был грязным, вонючим, скученным местом, где ноги скользили по животным и растительным отбросам; похожий на пещеру мясной павильон с огромными зловещими крюками, свисающими с потолка (некоторые – пустые, на других висели говяжьи туши, причем пустые казались более устрашающими), был темным и отталкивающим, а мясники пускали в ход всевозможные уловки, чтобы приманить покупателя: то назойливо зазывали или угодливо подольщались, то хвастались превосходным качеством своего товара, то злорадно предупреждали, что у конкурентов мясо испорченное, – и все это предельно громко. В тусклом свете и зловонном воздухе, кишевшем нагло-воинственными мухами, все обретало угрожающую ауру: голоса мясников, охрипшие от беспрерывных криков, струи пота, бежавшие по их лицам и оголенным рукам и стекавшие на липкие, заляпанные кровью безрукавки и лунги[29]; вид и запах крови (иногда жидкой, иногда уже свернувшейся) и костей (измазанных кровью или отскобленных добела), беспрерывное мелькание наводящих ужас разделочных ножей, которые мясники почти не выпускали из рук, дико размахивая ими в процессе торговли с покупателем.

Валя заметил, что её колготки в сеточку порвались на пальчиках, причём так, что несколько пальчиков совсем вылезли наружу и почернели на кончиках от сапог. Валя поморщился:

Густад знал, что его страх перед рынком Кроуфорд берет начало из бабушкиных страшилок о мясниках. «Никогда не спорь с мясником, – предупреждала она. – Если он выйдет из себя, тогда – хрясь! – может проткнуть тебя ножом! Даже не задумываясь. – А потом, более мягким, не таким пугающим, но более назидательным тоном объясняла подоплеку своего мудрого наставления: – Помни: вся жизнь мясника, его повседневное занятие – это забой скота и разделка туши. Это его вторая натура. Только скажет: “Бисмиллях!”[30] – и все, нож с размаху опускается».

— Какой скафинг?

Если над ней подшучивали по этому поводу, бабушка твердо заявляла, что видела собственными глазами, как мясник делал свое «хрясь!», вонзая нож в человеческую плоть. В детстве Густад с восторгом слушал эту байку, но когда стал ходить на рынок Кроуфорд за покупками, вспоминал бабушкин рассказ с некоторой нервозностью и никогда не чувствовал себя в этом месте непринужденно.

— Это так называется, обычно онанисты так делают — дрочат и шарфиком себя душат... Это усиливает ощущения...

Он старался выбрать хорошую курицу для дня рождения Рошан, но ему было трудно толком ощупать птицу под всеми ее перьями, поскольку продавец протягивал их ему одну за другой очень быстро.

– Вот, взгляните на эту, сэт[31], смотрите, какая хорошая. Пощупайте под крылом. Расправьте ее, расправьте, не беспокойтесь, ей не больно. Смотрите, вот сюда ткните. Видите, какая толстая, мясистая. – Он проделывал это, поочередно хватая кур за ноги, держа головой вниз и как будто взвешивая.

— Не знаю я ни о каком скафинге... усиливает... мне, наоборот, надо загасить...

Густад наблюдал за всем этим, крайне смущенный, мял и тыкал, делая вид, что знает толк в курах. Но все они были для него одинаковы. Когда же он наконец выбрал одну, то руководствовался скорее ее голосовыми данными – она кудахтала громче других. Свою некомпетентность по части домашней птицы он был готов признать первым. Те разы, когда он мог позволить себе купить курицу для семьи за последние двадцать лет, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Так что куры определенно не входили в сферу его опыта.

— Кого?

Другое дело говядина. Здесь он был специалистом. Много лет назад его однокашник по колледжу Малколм Салданья научил его всему, что касается коров и быков. Это случилось примерно в то же время, когда Малколм помог ему спасти мебель из когтей хищного судебного пристава.

— Ощущения... перекрой мне кислород, пожалуйста!

Потеря книжного магазина сломила отца Густада, лишила его воли к жизни, его перестали интересовать былые еженедельные походы на рынок Кроуфорд. С исчезновением его любимых книг и крахом бизнеса где-то в лабиринте судопроизводства затерялся и его аппетит. Густада не на шутку тревожило то, что отец даже внешне как-то скукожился. Густад со своим скромным доходом от частных уроков, которые давал школьникам, старался теперь как мог быть для семьи кормильцем. И благодаря советам Малколма, под его руководством сумма получаемых им рупий растягивалась на срок более долгий, чем он мог себе представить.

— Так, знаешь, многие поотъезжали, я читала в журнале...

Малколм был высоким юношей, с кожей слишком светлой для уроженца Гоа. Он с удовольствием объяснял ее происхождение смешением крови португальских колонизаторов с местной кровью. У него были полные красные губы и гладкие блестящие черные волосы, всегда разделенные слева на косой пробор и зачесанные назад. Отец Малколма, на которого он был очень похож и внешне, и своими талантами, преподавал игру на фортепьяно и скрипке, готовя своих учеников к экзаменам, которые периодически проводились в Бомбее Королевской школой музыки и Тринити-колледжем. Мать Малколма была первой скрипкой в Бомбейском камерном оркестре, а старший брат играл на гобое. Малколм аккомпанировал на фортепьяно студенческому хору колледжа на репетициях и выступлениях. Он говорил, что собирался стать профессиональным музыкантом, однако отец настоял, чтобы он завершил образование, получив диплом бакалавра.

— В каком?

Густад восхищался Малколмом, даже немного завидовал, ему тоже хотелось бы играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Несмотря на то что в более счастливые времена их дом был наполнен музыкой – в темном кабинете отца стояла радиола, эдакий полированный сезам, и на полках рядами громоздились пластинки, – в доме не было ни одного музыкального инструмента, если не считать мандолины, с которой его мать, еще девочкой, позировала для сохранившейся с тех далеких времен фотографии. Эта фотография чрезвычайно его интересовала, и иногда мать, глядя куда-то вдаль отсутствующим взглядом, описывала Густаду нежным голосом, которому не хватало твердости, чтобы повлиять на положение дел в доме Ноблов, эту мандолину и рассказывала, какие мелодии она играла на ней.

— «Мари Клер»...

Хотя он не был одним из них, в доме Малколма Густада всегда привечали. Иногда мистер Салданья исполнял для мальчиков какое-нибудь соло на скрипке, иногда Малколм ему аккомпанировал, и в такие моменты Густад ненадолго забывал о своих невзгодах. В те чрезвычайно трудные времена, когда каждая анна[32], каждая пайса[33] были на счету, музыкант Малколм учил его есть говядину и тем самым уменьшать ущерб, наносимый бумажнику.

– Нам повезло, – всегда говорил он, – что мы принадлежим к национальным меньшинствам в Индии. Пусть они себе едят свои бобы, нут, фасоль со своей вонючей асафетидой[34], которую они называют хинг. Пусть пропукивают свои жизни. Современные индусы едят баранину. Или курятину, если хотят быть более модными. Но мы будем получать свой белок от их священных коров.

— И что там писали?

Порой, передразнивая их профессора экономики, он говорил:

— Писали, что это модно, но опасно, ещё там учили, как душиться, чтобы не задохнуться совсем...

– Никогда не забывайте закон спроса и предложения. Это ключ ко всему. Он держит низкие цены на говядину. А она здоровей, потому что священней.

— То есть ты теперь умеешь?

По утрам в воскресенье они с Малколмом отправлялись на рынок Кроуфорд, но прежде всегда заходили в церковь, Малколм не пропускал мессу. Густад сопровождал его, макал пальцы в чашу с освященной водой и крестился, повторяя все, что делал друг, чтобы не выделяться и не оскорблять чувств прихожан.

В первое посещение Густада чрезвычайно заинтриговала церковь и проводившиеся в ней ритуалы, так не похожие на то, что происходило в храме огня. Но он был настороже, с детства приученный противостоять соблазнам других религий. Все религии равны, как его учили, но человек должен оставаться верен только одной, потому что религия – не модная одежда, которую можно менять по прихоти, следуя капризам моды. Его родители в этом смысле были особо щепетильны, учитывая, что обращение в другую веру и отступничество в их стране были весьма распространены и имели долгую историю.

— Теперь?

Поэтому Густад сразу решил: пусть музыка в церкви приятная, а сверкание иконных окладов и роскошь облачений священников производят сильное впечатление, он предпочитает спокойное дыхание мирной тайны и личной безмятежности, которые царят в храме огня. Иногда, однако, он задавался вопросом: не делает ли Малколм любительской нерешительной попытки обратить его в свою веру?

— Ну, раз прочитала!

Каковы бы ни были намерения Малколма-музыканта, на протяжении ряда воскресных утр он, прежде чем перейти к вариациям на тему говядины, представлял ему католическую прелюдию.

– Христианство пришло в Индию более чем девятнадцать веков назад, когда апостол Фома высадился на Малабарском берегу[35], населенном рыбаками, – поведал Малколм в их первое посещение. – Задолго до того, как вы, парсы, в семнадцатом веке прибежали сюда из Персии, спасаясь от мусульман, – подколол он друга.

– Может, оно и так, – включился в игру Густад, – но наш пророк Заратустра жил более чем за полторы тысячи лет до рождения вашего Сына Божия, за тысячу лет до Будды и за двести лет до Моисея. А знаешь ли ты, как зороастризм повлиял на иудаизм, христианство и ислам?

– Ладно-ладно, парень! – рассмеялся Малколм. – Сдаюсь.

— Да я и без них соображу...

Поскольку рынок Кроуфорд находился совсем недалеко от церкви, вскоре они уже были в его огромном мясном павильоне. Там Густад получил общее представление о говядине: ее питательной ценности, лучших способах приготовления, отборных частях и самое главное – о мясниках, которые продавали лучшую говядину на всем рынке.

Оля без помощи рук подпрыгнула на кровати, встала на ноги, притянула к себе Валю, обмотала его шею своим шарфом:

В следующее воскресенье Малколм продолжил рассказ об истории христианства. Святого Фому почтительно окружили индусские праведники, брахманы, садху[36] и ачарьи[37], желавшие узнать, кто он такой и что делает в их краях. Встреча происходила на берегу моря. Святой Фома назвал свое имя, а потом сказал: «Окажите мне любезность, сложите ладони ковшиком, опустите в воду и попробуйте подбросить фонтан воды до неба». Они сделали, как он велел, но вода, всплеснувшись, упала обратно в море. Фома спросил: «Может ли ваш Бог сделать так, чтобы вода не падала обратно?» – «Какая чушь, мистер Фома, – сказали святые люди. – Существует же закон гравитации, закон Брахмы, Вишну и Шивы: вода должна падать обратно».

Тут Малколм – знаток говядины – отвлекся на самый важный пункт в ее выборе: если жир имеет желтоватый оттенок, значит, мясо – коровье, оно менее предпочтительно, чем мясо быка, у которого жир белый. Но отличить одно от другого не так просто, существует много факторов: свет в огромном мясном павильоне может сыграть злую шутку, и желтое покажется белым. После нескольких первых визитов на рынок он предоставил Густаду действовать самостоятельно, чтобы набраться опыта, как он выразился, и попрактиковаться, ибо практика – секретное оружие всех виртуозов, и продолжил теологическую лекцию:

— Не туго?

– Тогда святой Фома повернулся к рыбакам и спросил: «Если мой Бог сможет это сделать, если он удержит воду от падения обратно в море, будете ли вы поклоняться Ему и отречетесь ли от своих многочисленных языческих богов и богинь, от массы идолов и божков?» Индусские святые люди, посовещавшись между собой шепотом – давайте, мол, позабавимся, посмеемся над этим сумасшедшим иноземцем Фомой-бхаем, – ответили: «Да, да, Фома-джи[38], будем, конечно».

— Хорошо!

Святой Фома зашел в воду на несколько футов, сложил ладони ковшиком и подбросил воду к небу. И – о чудо! – вода повисла в воздухе, вся, большие и маленькие капли, круглые и удлиненные, все они стояли в воздухе, преломляя солнечный свет и волшебно сверкая во славу Господа Бога, творца всего сущего. На берегу собрались толпы народу: рыбаки, иностранные туристы, паломники, дипломаты, члены всевозможных комитетов, банкиры, нищие, мошенники, праздношатающиеся, бродяги – все присоединились к индусским святым мужам, пали на колени и стали просить святого Фому больше рассказать им о его Боге, чтобы они тоже могли Ему поклоняться.

Последней (после овладения умением отличать коровье мясо от бычьего) ступенью науки Малколма был выбор наилучших частей туши. Малколм объяснил, что шейная часть, которую мясники называют шейкой, – самая нежная, наименее жирная и быстрее всего готовится, что позволяет экономить на плате за топливо. Шейка также – самая вкусная часть, заверил Малколм, добавив: как только Густад в этом убедится, он ни за что не станет покупать баранину, даже если когда-нибудь она окажется ему по карману.

Валя лёг на кровать, накинул на себя одеяло, Оля села верхом на него. Одну руку она запустила под одеяло, другой стала затягивать петлю на его шее:

Годы спустя, когда Густад делал покупки самостоятельно, ему всегда хотелось поделиться премудростями Малколма с друзьями и соседями. Он мечтал научить их искусству выбора и приготовления говядины, чтобы они тоже отказались от дорогой баранины. Но никто не был восприимчив к его идее так же, как в свое время он – к идее Малколма, и в конце концов Густад оставил всякую надежду распространить среди них говяжье «Евангелие» от Малколма.

— Поехали!

А потом настало время, когда и сам Густад перестал ходить на рынок Кроуфорд, довольствуясь теми жилистыми кусками козлятины или говядины, которые доставляли в Ходадад-билдинг разносчики. К тому времени он потерял связь с Малколмом и был избавлен от необходимости, испытывая неловкость, объяснять ему запутанную связь между прекращением походов на рынок Кроуфорд и возглавляемым садху общенациональным протестом против убийства коров. Оставаться безгласным, никому не известным вероотступником было гораздо проще.

Оля принялась массировать член Вали. Валя закрыл глаза, потому что в этот момент Оля стала похожа на ковбоя, который участвует в родео, а Вале хотелось видеть перед собой... просто ничего не хотелось видеть перед собой, тем более ковбоя на родео.

II

Рошан заглянула в корзину через щель между прутьями и отказалась кормить курицу. Она никогда не видела живого цыпленка и даже мертвого – только в приготовленном виде.

— Ох! Ольга! А я и не заметила тебя! Здравствуй! — Дверь в комнату Вали открылась, и сразу за звуком голоса в комнату ворвалось полное суетливое существо — мама Вали. Она тут же принялась подбирать какой-то мусор с пола, складывать сапоги Оли — в общем, сразу стала мамой. Оля попыталась встать с Вали, но он крепко сжал её ноги рукой, так что ковбой остался на лошади, только слегка покачнулся.

– Давай, не бойся, – сказал ей отец. – Представь себе ее в тарелке на твой день рождения, и тебе не будет страшно. – Он поднял корзину. Рошан бросила горстку зерен и отдернула руку.

Курица, уже привыкшая к своему новому окружению, принялась деловито клевать зернышки, довольно кудахча. Рошан заворожили вид птицы и ее поведение. Она вообразила, что это ее домашнее животное, что она будет чем-то вроде собаки, о которой рассказывалось в ее английской «Книге для чтения». Она сможет гулять с ней во дворе, держа ее на веревочке, как на поводке, или посадив на плечо, как на той картинке в учебнике, где зеленый попугай сидит на плече у мальчика.

— Хоть бы встал, — совсем уже обленился! В шарфе теперь! Представляешь, Оля, — то в шапке спал, а теперь и в шарфе. Это как этот его... отец ему всегда ставил на кассете, плакат его до ремонта тут на двери висел, да как его, а, — Джон Леннон, да? Тоже в шарфе! Похож, похож! Битл, да? Я правильно говорю? Давай поднимайся, сходи за хлебом, скоро дядя Пётр придёт, ужинать будем! Давай сходи — у нас хлеба нет.

Она все еще сидела в кухне, мечтая, когда посмотреть на курицу явились Сохраб и Дариуш. Дариуш насыпал на ладонь рисовых зернышек и протянул курице, та стала есть у него с руки.

— Какой брать? — Валя продолжать лежать, крепко прижимая к себе Олю.

– Ишь, красуется, – сказал Сохраб, поглаживая птицу по крыльям.

– А клюв больно щиплет? – спросила Рошан.

— Возьми батон «Московский».

– Нет, просто немного щекочет, – ответил Дариуш.

Теперь Рошан тоже захотела погладить курочку и осторожно протянула руку, но птица вдруг снова занервничала, захлопала крыльями, доклевала свои зерна и отступила назад.

— А если не будет «Московского»?

– Она сделала ка-ка! – воскликнула Рошан.

Дильнаваз терпела из последних сил.

— Возьми лаваш тогда.

– Ты посмотри на эту грязь! Она повсюду! Из-за твоей дурацкой курицы вся кухня изгваздана. А передняя комната завалена твоими книгами и газетами, и все окна и вентиляционные отверстия закрыты зетемненной бумагой! Пыль и грязь повсюду. Как же мне это надоело!

– Да-да, Дильну, голубушка, я знаю, – сказал Густад. – Мы с Сохрабом на днях сделаем наконец эту книжную полку, аккуратно расставим на ней книги и сложим газеты. Да, Сохраб?

— Лаваш? — Валя сузил глаза и придал своему голосу небывалую серьёзность. — А не опасно?

– Обязательно, – согласился Сохраб.

Она взглянула на них.

Мама перестала быть суетливой мамой и посмотрела на сына взглядом интересующегося обывателя:

– Книжная полка – это, конечно, прекрасно, но если ты думаешь, что я буду подтирать помет за твоей курицей, то ты глубоко заблуждаешься.

– К утру воскресенья его станет еще больше, – сказал Густад, – но ты не беспокойся, я все вычищу. – Он отнесся к ее словам спокойно, но это было явной недооценкой с его стороны. В его детстве за живностью следили слуги.

— Что не опасно?

Сохраб успокоил курицу, прижав ее крылья к туловищу, и подозвал сестру, чтобы та ее погладила.

– Иди сюда, она не сделает тебе больно.

— Лаваш покупать не опасно?

– Ты только посмотри, – сказал Густад, умиляясь, – можно подумать, что он всю жизнь имел дело с курами. Видишь, как умело он ее держит? Говорю тебе, наш сын будет отличником в ИТИ, и из него выйдет самый лучший инженер, когда-либо оканчивавший этот институт.

Сохраб отпустил курицу. Она рванула под стол, от чего грубо сплетенный шнур зазмеился как живой и стал корчиться, словно уж на сковородке.

— А что такого? Лаваш — тот же хлеб! Даже вкуснее!

– Перестань, – процедил сквозь зубы Сохраб, обращаясь к отцу. – Какая связь между курицей и инженерным делом?

Густад опешил.

— Даже вкуснее... но у нас же война с ними.

– Что это ты так рассердился из-за невинной шутки?

— С кем?

– Это не невинная шутка. – Сохраб повысил голос. – С тех пор как пришли результаты экзаменов, ты сводишь меня с ума своими разговорами об ИТИ.

– Не повышай голос на отца, – вставила Дильнаваз, подумав про себя: а ведь и правда, мы постоянно только об этом и говорим, строим планы и предположения. Как он будет жить в студенческом общежитии в Повае[39] и приезжать домой на выходные, или мы будем навещать его и устраивать для него пикники, ведь колледж расположен так близко к озеру и там так красиво. А окончив ИТИ, он поступит в инженерный колледж в Америке, может, даже в МТИ[40], и… Но, дойдя до этого пункта, Дильнаваз обычно говорила себе: стоп, хватит мечтать и искушать судьбу, пока Сохраб еще даже не начал учиться в ИТИ.

— Ну, с теми, кто лаваш делает. — Валя картинно занервничал, потому что мама никак не могла догнать его мысли.

Она понимала, как он себя чувствует при подобных разговорах, но все равно нельзя позволять ему кричать на отца.

— Ну и что, эти же здесь живут...

– Мы просто очень счастливы за тебя, что же тут плохого? Как ты думаешь, по какому поводу твой отец купил курицу? После тяжелого рабочего дня он сам поехал на рынок Кроуфорд. Стыдно, что, имея двух взрослых мальчиков в доме, он вынужден сам тащиться на базар. В твоем возрасте он уже сам оплачивал свою учебу в колледже. И материально поддерживал родителей.

Сохраб выскочил из кухни. Густад снова накрыл курицу корзиной.

— Кто?

– Ладно, оставь его в покое, нельзя все время дергать мальчика, – примирительно сказала Дильнаваз.

* * *

Мама посмотрела на Олю, в надежде получить какую-нибудь подсказку. Ей показалось, что она не понимает чего-то очень примитивного и Оля может ей помочь понять это. Но Оля сама смотрела на неё с надеждой на помощь. Мама пролепетала:

Около полуночи Дильнаваз встала в туалет и услышала тихое кудахтанье курицы. Должно быть, снова голодная, подумала она, включая свет. Слабые жалобные звуки заставили ее забыть о том, как решительно она возражала против живой курицы в доме. Направляясь за банкой с рисом, она задела медную мерную чашку. Та с громким стуком упала на пол, разбудив всю квартиру. Вскоре все прибежали на кухню.

– Что случилось? – спросил Густад.

— Ну, кто здесь лаваш печёт, из этих кто, — они же здесь живут.

– Я уже собиралась лечь обратно в постель, но услышала кудахтанье и подумала, что она просит еще поесть, – ответила Дильнаваз, сжимая пригоршню риса.

– Просит поесть? Ты так хорошо знаешь кур, что понимаешь их язык? – с раздражением сказал Густад.

— Ну, всё равно, они же одни из них!

«Ко-ко-ко-ко», – послышалось из-под корзины.

– Слышишь, папа? – воскликнула Рошан. – Она рада нас видеть.

— Ну, они ведь не все плохие.

– Ты так думаешь? – Его так растрогало замечание дочери, что все раздражение как рукой сняло. Он погладил девочку по волосам. – Поскольку птичка проснулась, можешь ее немножко покормить, а потом – марш в постель.

Все еще раз пожелали друг другу спокойной ночи и снова разошлись по своим кроватям.

— Не все, определённо не все, — наконец согласился с мамой сын, — там даже большинство не плохие, но они все заодно, поэтому они, в принципе, не плохие, мы их поэтому и победить не можем.

III

На следующий день после школы Рошан только и делала, что кормила курочку и играла с ней до самого вечера.

— Так что теперь — лаваш не покупать, что ли?! — Мама удивлённо вскрикнула, как будто Валя попросил её не делать то, что она готова была делать всю жизнь.

– Папа, можно нам оставить ее у себя навсегда? Я буду ухаживать за ней, обещаю.

Густад был тронут и доволен. Он подмигнул Дариушу и Сохрабу.

— Ну, не знаю, можно, конечно, рискнуть... — Валя задумался, помолчал несколько секунд и вдруг как будто додумался до чего-то страшного, — хотя вот вдруг им сигнал тайный поступит — травить лаваши. А лаваши, как ты говоришь, вкуснее нашего хлеба, даже вкусней батона «Московского», да?

– Ну, что вы думаете? Спасем ей жизнь ради Рошан?