Эрнест вернулся к проверке работ, однако строчки извивались, как змеи, и смысл ускользал. Он набил трубку и попытался сосредоточиться на умиротворяющем ощущении гладкой трубки в руке, мундштука между губами, ароматного дыма во рту. Но тревожные мысли проползали назад, захватывали его изнутри, будто плесень, проникшая в отсыревшую стену. Он отодвинул бумаги и встал, хрустнув коленями. Надо найти Фриду, предложить помощь со сборами, возможно, поговорить о Монти.
Эрнест поднялся в комнату Фриды.
Жена стояла перед кроватью, склонив голову набок, и смотрела на платья и шляпы, разбросанные по кружевному покрывалу.
– Не могу решить, что взять, Эрнест. Желтое атласное или бледно-лиловое муслиновое?
– Я предпочитаю желтый. Он подходит к твоему солнечному нраву, мой снежный цветок.
Он вдруг вспомнил: Фрида потребовала не называть ее снежным цветком. Странно, что не окрысилась на него, как тогда. При воспоминании о неприятной стычке перед отъездом жены в Германию у него кольнуло под ребрами. Она раздраженным тоном потребовала найти другое прозвище, больше соответствующее ее характеру. Эрнеста это настолько ошарашило, что мозг будто заволокло туманом. На ум не приходило ничего, кроме гвоздики. Когда он предложил гвоздику, она так тяжело и мучительно вздохнула, что стало ясно: опять не то. И он вернулся к снежному цветку. В конце концов, он называл ее так почти девять лет. Слова приятно ложились на язык, и ему это нравилось.
– Если ты так считаешь, я возьму это.
Она обошла вокруг кровати, подняла желтое платье и бросила в дорожный сундук.
– У тебя хорошее настроение, любовь моя.
– Ты ведь знаешь, как я обожаю ездить в Германию, Эрнест. Даже если придется ухаживать за больной сестрой.
– Монти волнуется. Видимо, читает сейчас какую-то очень страшную книгу.
Эрнест смотрел на жену, посасывая трубку. Она сделала вид, что рассматривает шляпку.
– Ты ведь знаешь Монти. – Фрида уложила шляпу в коробку и возилась с тесемкой. – У него чрезвычайно богатое воображение. Наверное, он станет великим поэтом.
– Да, возможно.
– Не дыми, пожалуйста, в спальне. Ты закончил работу?
Фрида подошла к нему и поцеловала в щеку, как будто на прощание, лишь бы отделаться.
Эрнест кашлянул, посмотрел под ноги. Он хотел сказать жене, что любит ее, но слова застряли на языке.
– Мы будем по тебе скучать, – сдавленно пробормотал он.
Даже эта дежурная фраза прозвучала странно и высокопарно, как чужая, как будто он вычитал ее из книги. Почему он не может сказать собственной жене, что любит ее?
– Знаю, глупенький. – Фрида похлопала его по груди. – Я еду всего на неделю, а вы раздули из этого целую историю.
Эрнест выпрямился.
– Извини, что не могу дать тебе больше. Я возлагаю большие надежды на Кембридж. Как только закончу книгу.
Ему захотелось обнять жену, крепко прижать к себе. Но стоял день, внизу крутились миссис Бэббит и горничная, дети. Фрида тем временем отошла к комоду и начала бросать в чемодан нижнее белье.
– Да-да. Иди, работай. Заканчивай свою книгу.
Эрнест повернулся и пошел к двери. И вдруг заметил странную вещь, заставившую его на секунду замедлить шаг. На туалетном столике лежала беспорядочная стопка писем, перевязанная фиолетовой шелковой ленточкой. Наверное, это его любовные письма девятилетней давности. Или от сестер. Или от матери. Присмотревшись внимательнее, он убедился бы, успокоил трепещущее сердце. Однако внутренний голос велел идти дальше, вернуться в кабинет и продолжить работу. Кембридж! Надо отвезти Фриду в Кембридж.
Он стер эти письма из памяти одним быстрым движением, как мел с доски. И ушел.
Глава 24
Монти
– Mutti сегодня приезжает, папа?
Монти аккуратно намазывал масло на тост, чтобы оно доходило до самой корочки.
Отец отложил книгу и вздохнул.
– Могу сказать то же самое, что вчера, и позавчера, и накануне. Она приезжает завтра.
– А открытка сегодня будет, папа?
Монти разрезал тост на пять длинных кусочков и выстроил их рядом с вареным яйцом. Он надеялся, что миссис Бэббит как следует доварила белок. Монти не любил, когда на поджаренных солдатиков попадает недоваренный белок.
– Я не ясновидящий, Монти. Тебе придется дождаться почтальона.
Папа вновь поднял книгу. Монти окунул тост в яйцо. Мама всегда посылала им открытки, когда уезжала, а на этот раз – ни открытки, ни письма, ни телеграммы. Ничегошеньки.
– Тете Элизабет лучше?
Монти окунул тост в яйцо и внимательно обследовал, нет ли на нем сырого белка. Нет, только желток, темно-желтый и жидкий, правильный. Он откусил кусочек и начал сосредоточенно жевать.
– Этого я тоже не знаю.
Отец закрыл книгу и искоса посмотрел на него.
– Скоро наступит время, когда ты не будешь видеть маму в течение длительного времени, Монти. Я решил отправить тебя в школу-пансион.
Монти завертелся на стуле, как на горячей сковородке.
– А я не могу ходить в школу в Ноттингеме?
– Думаю, пансион пойдет тебе на пользу, поможет стать мужчиной.
– А как мальчик становится мужчиной?
Он заглянул в яичную скорлупу: не осталось ли на дне желтка.
– В свое время ты вырастешь. И встретишь девушку, которая тебе понравится.
Отец нетерпеливо поерзал в кресле, и Монти понял: он сердится, что миссис Бэббит не несет кофе.
– А во сколько лет мне начнут нравиться девушки?
Отец удивленно вытаращил глаза.
– У всех по-разному… А, мой кофе! Спасибо, миссис Бэббит.
Миссис Бэббит поставила кофейник на подставку, взяла со стола салфетку, вытерла чашку с блюдцем и отполировала кофейник, так что все заблестело. Отец вновь открыл книгу. От страниц пахнуло плесенью, а с переплета упала чешуйница и заскользила по скатерти.
– Мне будут нравиться все девушки?
На мгновение воцарилась тишина, затем отец сказал:
– Нет, только одна.
– И она остается с тобой навсегда?
Монти задумчиво дожевал последний кусочек тоста. Хлеб остыл, и он пожалел, что не положил на него больше джема.
– Верно, Монти. Это называется брак.
Отец вернулся к книге и начал читать, водя глазами по странице. Теперь Монти стало немного легче, хотя он не понимал почему. Может, потому что его живот был набит тостами с яйцом. В следующий миг он невольно содрогнулся: перед глазами вдруг встало лицо доктора Гросса. Пронзительный взгляд голубых глаз, растрепанные вихры рыжих волос, чудные разговоры об искоренении отцов и жизни в раю. Он услышал внезапный стук испачканного маслом ножа, упавшего на деревянный пол, затем звон пашотницы и чайной ложки, которые тоже упали на пол и заскользили, крутясь, к персидскому ковру.
– Боже мой, Монти! Что ты делаешь? Миссис Бэббит! – Отец вскочил с места, сердито тряся головой. – В этом доме невозможно спокойно позавтракать!
Монти отодвинул стул и оглядел пол. На паркете лежали скорлупки. По ковру размазались нити яичного белка. Опальная ложка с пятнами желтка прокрутилась через всю комнату и улеглась перед дверью. В глазах закипали горячие слезы.
– Все нормально. Ничего не разбилось. – Отец поднял пашотницу и поднес к свету. – Даже не треснула.
Монти облегченно вздохнул, посмотрев на испачканный желтком фарфор, и вдруг заметил краем глаза, что отец наблюдает за ним со странным выражением. Ему показалось, что папина рука дернулась к нему, но затем изменила направление и потянулась к ножу для масла. В горле застрял ком.
– Пойди подыши воздухом.
Хотя отец произнес это негромко и спокойно, лицо Монти пылало от стыда, а ком в горле не давал дышать. Он повернулся и побежал в свою комнату, сдавленно крикнув:
– Марки!
Он бежал, боясь оглянуться, чтобы папа не подумал, что он еще маленький.
Глава 25
Фрида
Поезд в Ноттингем мчался через леса и поля, горящие бронзой, медью и золотом. Деревья переливались алым, янтарным, горчично-желтым, а высокое октябрьское небо сияло такой яркой синевой, что у Фриды закружилась голова. Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях, на ноги, на дребезжащий пол купе. Ее терзало чувство потери. Как будто что-то драгоценное выскользнуло из пальцев и разлетелось на тысячи осколков.
Она влюбилась в Амстердам. С какой вызывающей откровенностью город грелся на осеннем солнце! Яркие листья кружили над мостами и улицами, плыли, как старое золото, по каналам, собирались хрустящей ржавчиной в водосточных желобах. Ей нравилось мерцание фонарей на поверхности воды, бесконечные изогнутые мосты, узкие разноцветные домики со ступенчатыми фронтонами, острый и пряный запах маринованной сельди, поднимавшийся от тележек с рыбой. Но не все было так радужно.
В Амстердаме Фрида узнала, что Элизабет разорвала отношения с Отто и нашла другого любовника. Теперь ей казалось, что Отто достался ей по наследству от сестры, которая бросила его, как надоевшую игрушку или сломанное украшение. «Она получила ребенка, которого так хотела я, а самого Отто бросила мне, – думала Фрида. – Как наш отец бросал кости собакам».
Теперь Аскона виделась ей призрачным сном, и не только потому, что Элизабет отказалась от Отто. Фрида поняла, что сестра права: Отто ужасно безответственный. За неделю в Амстердаме он показал себя с худшей стороны. Потерял ключи от отеля, забыл, где ее встретить, оставил у канала свои туфли, уснул на полуслове за завтраком, постоянно твердил о предательстве Элизабет – даже в постели, и сочинял длинные письма доктору Фрейду, которые затем сжигал в пепельнице.
Вдобавок он остался без средств – отец от него отрекся. В Амстердаме Фрида наконец поняла, что Аскона с ее головокружительными обещаниями свободы и приключений требует денег, без которых никакая идиллия невозможна. Летом дети еще могут плескаться нагими в пруду вместе с утками, лебедями и радужной форелью. А зимой им нужна одежда. И горячая еда. И огонь. Безденежье и непостоянство Отто показали, что мечтам о богемной жизни суждено остаться мечтами.
Ближе к Ноттингему пейзаж изменился. Вспаханные поля сменились черными дымящимися ямами, каменоломнями, фабричными трубами, вонзающимися в небо, словно грозящие пальцы. Фрида подумала о том, что ждет ее дома. Эрнест с зажатой в зубах трубкой вечно шуршит своими книгами, кашляет и поучает, как принято вести себя в Англии. Смеется над ее попытками поговорить о философии или поэзии. Педантично поправляет пряди волос на отполированной лысине.
Благодаря Отто – его телу, его любви, его идеям – она отреклась от ноттингемской Фриды, потерянной и одинокой. Вспомнила себя прежнюю и создала свой новый образ. Как сохранить это в Ноттингеме? Миссис Уикли… В Германии она была баронессой, ее имя имело вес, значение, историю. В Англии она никто.
– Миссис Уикли, – пробормотала Фрида, ломая пальцы. Чужое, незнакомое имя. – Снежный цветок Эрнеста Уикли, – насмешливо фыркнула она.
Внезапно ей страстно захотелось вновь стать самой собой, баронессой фон Рихтхофен. Перед глазами встало лицо Фанни, графини цу Ревентлоу. Фанни терпеть не могла суфражисток, испытывала стойкое отвращение к браку и хранила непоколебимую веру в сексуальную свободу женщин. Она жила, как считала нужным, и никогда не изменяла своим убеждениям. Фриду потянуло стать такой же, но она провела рукой по лицу, стирая Фанни вместе с крапинками копоти на щеках. Зачем? Она теперь мать Монти, Эльзы и Барби. Надо найти способ быть собой, не отказываясь от роли матери.
Не следовало идти в кафе «Стефани». Наверное, витавший там дух свободы сломал засовы и решетки ее жизни в Ноттингеме. Нет, неправда. Мюнхенские знакомства лишь подчеркнули одиночество и бессмысленность ее английской жизни. Фрида вспомнила, как впервые пришла в кафе и внезапно испытала ощущение, что ступила в яркую полосу жизни. Она повернулась к окну, посмотрела на черные поля и зловонные каналы, подняла взгляд к небу – высокому и безупречному.
Когда она приехала домой, Эрнест резал жареную свинину и раздавал детям тарелки. Барби и Эльза обняли ее и быстро вернулись к столу. Монти не отрывался от нее целую минуту, а когда наконец отстранился, она увидела, что у него в глазах стоят слезы. «Мои прекрасные дети, – сказала она себе. – Я должна попытаться найти свое предназначение в них».
– Тете Элизабет лучше? – спросила Эльза.
– Да. У нее был всего лишь легкий грипп. Ничего серьезного.
Как легко, непринужденно слетела с губ ложь. Фриде стало стыдно, но она тут же разозлилась на себя. Несправедливо, что ее сестры могут делать все, что заблагорассудится, а ей приходится унижаться враньем.
– Так зачем ты тогда ездила?
Эльза устремила на нее пристальный взгляд.
Фриду вновь охватило чувство вины. Эльза знает. Догадывается. Нет, чушь, ей пять лет!.. Фриду бросило в жар. Подмышки вспотели. Отто. Внезапно она почувствовала на себе его запах, словно приглушенный аромат старых духов. Она отвернулась от стола. Наклонилась. Притворилась, что уронила носовой платок. Нужно взять себя в руки. Она в Англии. Здесь ее семья.
– К нам приходил мой крестный! – сообщила через стол Барби. – Он принес мне подарок.
– Мистер Доусон?
Фрида поймала на себе влюбленный взгляд Монти и на секунду задумалась, не прав ли Эрнест. Возможно, Монти слишком к ней привязан… Или сын знает, что она лжет?
– Что подарил тебе мистер Доусон, моя дорогая?
– Ягненка из настоящей овечьей шерсти, – пропищала Барби.
– Меня не было дома. Его принимали Ида и миссис Бэббит. – Эрнест осмотрел лезвие разделочного ножа и положил его рядом с сочащимися остатками свиной рульки. – И кто же развлекал мистера Доусона? Вы ведь не оставили его на милость Иды и миссис Бэббит?
– Я, я! – воскликнула Барби. – Я нарвала цветов для миссис Доусон, потому что она вывихнула ногу. Я сама.
– Умница.
Фрида отправила в рот вилку с кусочком мяса, желая успокоиться и отвлечься, но при мысли об Отто мясо превратилось в безвкусный картон. Она с натянутой улыбкой обвела взглядом свою семью. Дети и Эрнест сидели с прямыми, как палки, спинами. Все в комнате казалось застывшим, бесцветным, неправильным.
– Нам надо сделать ремонт, – сказала она, отодвинув тарелку. – Придумать что-то поярче. Здесь слишком темно и душно.
– Не переусердствуй. Мы не хотим напрягать глаза, – сказал Эрнест.
Она посмотрела через стол на мужа, отметив основательность, с которой он ел и одевался. Галстук с идеальным узлом. Начищенные до блеска запонки. Крахмальный воротничок и манжеты. Неизменно холоден и сдержан. От лысой макушки до туфель из лакированной кожи. Она задумалась, всегда ли он был таким. Эрнест как будто выбрал роль английского джентльмена и со спокойной решимостью вживался в этот образ. Фрида позавидовала его устремленности.
Она растроганно посмотрела на детей, однако Эльза бросила на нее сердитый взгляд, Барби гоняла по тарелке горошек, а Монти методично отделял картофель от моркови.
В ушах жизнеутверждающей фугой звенели слова Отто. «Не позволяй им тебя уничтожить. Не дай себе умереть. Ты – женщина будущего». Она взглянула на Монти, надеясь, что он улыбнется. Мальчик выглядел тихим и задумчивым, как будто отражал ее собственные чувства. Затем сын одарил ее ангельской улыбкой, и она заговорщически подмигнула.
– Сядь прямо и ешь с закрытым ртом, Монти, – сказал Эрнест и неторопливо обернулся к Фриде. – Сомневаюсь, что миссис Бэббит пустит тебя к себе на кухню, мой снежный цветок. В твое отсутствие она полностью захватила кухню, кладовую и буфетную.
– К себе на кухню? Это моя кухня!
Впрочем, думала Фрида вовсе не о кухне и не о миссис Бэббит. Она думала о письмах, обещанных Отто. Когда они придут? Эти письма стали для нее спасательным кругом. Письма Отто и дети. Больше у нее ничего не осталось.
Кафе «Стефани»
Амалиенштрассе, Мюнхен
Моя дорогая Фрида!
\"— Не оставляй меня, старый товарищъ, не оставляй. Она убьетъ меня, я знаю.
Ты должна срочно завести любовника. Не медли, иначе будет поздно. Отбрось все эти глупости с верностью. Решись ради меня. Это поднимет твой дух и будет напоминать о грядущей революции. Смерть моногамии! Найди кого-нибудь, кому можешь доверять. Кто поможет тебе выжить. Ты нужна мне живой, Фрида. Никогда не забывай, что ты – женщина будущего, а моногамия – орудие патриархата.
Твой любящий и преданный Отто
\"— Давно онъ въ такомъ положеніи? — спросилъ я, обращаясь къ его плачущей женѣ.
\"— Со вчерашней ночи, — отвѣчала она. — Джонъ, Джонъ! Развѣ ты не узнаешь меня?
Часть IV
\"— Не пускай ее ко мнѣ! — вскричалъ больной, судорожно вздрагивая, когда она хотѣла склонить надъ нимъ свою голову. — Прогони ее, ради Бога! Мнѣ тошно ее видѣть.
Ноттингем, 1908
\"Онъ дико вытаращилъ на нее глаза, исполненные тревожныхъ опасеній, и принялся шептать мнѣ на ухо:
\"— Я билъ ее, Яковъ, жестоко билъ вчера и третьяго дня, часто билъ. Я морилъ ихъ голодомъ и холодомъ — ее и ребенка: теперь я слабъ и беззащитенъ… Яковъ, она убьетъ меня, я знаю. Какъ она плакала, когда я ее билъ! О, еслибъ ты видѣлъ, какъ она плакала! Прогони ее, сдѣлай милость.
Перед нами встает важный вопрос: «Что есть наше истинное я?» Разумеется, оно сильно отличается от наших представлений о том, кто мы и кем должны быть.
ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА»
\"Онъ выпустилъ мою руку и въ изнеможеніи упалъ на подушку.
Глава 26
\"Я совершенно понялъ, что все это значило. Если бы еще оставались какія нибудь сомнѣнія въ моей душѣ, одинъ взглядъ на блѣдное лицо и костлявыя формы женщины могъ бы удовлетворительнымъ образомъ объяснить настоящій ходъ этого дѣла.
Эрнест
\"- Вамъ лучше отойти, я полагаю, — сказалъ я, обращаясь къ жалкому созданію. — Вы не можете принести пользы вашему супругу. Вѣроятно, онъ успокоится, если не будетъ васъ видѣть.
Эрнест сидел за письменным столом и смотрел в окно. Недавно распустившиеся в саду нарциссы покачивали желтыми головками на ветру. Ближе к земле виднелись желто-лиловые короны крокусов, а на некоторых деревьях уже можно было разглядеть крошечные пушистые почки. Хорошо, что пришла весна. Зима выдалась долгая и холодная, дети беспрестанно простужались. Фрида делала вид, что все хорошо, но Эрнест видел: она чем-то обеспокоена. Наверное, волнуется за детей – и за Элизабет, которая родила в декабре третьего ребенка и всю зиму писала Фриде письма. Он видел в корзине для бумаг конверты, хотя понятия не имел, куда девались сами письма.
\"Бѣдная женщина отошла отъ своего мужа. Черезъ нѣсколько секундъ онъ открылъ глаза и съ безпокойствомъ началъ осматриваться вокругъ себя.
Эрнест потянулся через стол за трубкой и нечаянно задел рукопись своего опуса по этимологии. Это напомнило о необходимости придумать название. Оно должно выражать его страсть к словам, к их языковым корням, истории. Жаль, что люди так мало интересуются происхождением слов. Невероятное богатство значений, историческое разнообразие, искрометный юмор лежит в корнях даже самых общеупотребительных слов и названий. Его книга воскресит язык, разбудит у людей интерес к словам, которые порой кажутся заурядными и скучными. Эрнест улыбнулся, покачал головой и добавил в трубку еще одну щепотку табака. Он пробьется в Кембриджский университет, и Фрида расцветет, как нарциссы в саду. Взгляд упал на пустой титульный лист рукописи. Надо попросить Фриду помочь с названием. Поделиться с ней идеями, познакомить со своей работой. Да, как только она вернется с прогулки с мистером Доусоном.
\"— Ушла ли она? — спросилъ онъ съ нетерпѣніемъ.
Заголовок… Нужно название… Эрнест сосредоточил все свои мысли на пустой странице, выбросив из головы остальное. Где-то на задворках мозга начало формироваться название – медленно, словно призрак, выходящий из мрака. Романтика… слова… Да, он назовет свою книгу «Романтика слов»!
\"— Да, да, — сказалъ я, — тебѣ нечего бояться.
\"— Вотъ что, старый другъ, — сказалъ онъ тихимъ голосомъ, — и больно мнѣ, и тошно, и гадко видѣть эту женщину. Это — олицетворенная кара для меня. Одинъ взглядъ на нее пробуждаетъ такой ужасный страхъ въ моемъ сердцѣ, что я готовъ съ ума сойти. Всю прошлую ночь ея огромные глаза и блѣдное лицо кружились надо мной: куда бы я ни повернулся, вертѣлась и она, и всякій разъ какъ я вздрагивалъ и просыпался отъ своего лихорадочнаго бреда, она торчала y моего изголовья и дико, и злобно озирала меня съ ногъ до головы.
Кафе «Стефани»
\"Онъ ближе наклонился къ моему уху, и продолжалъ глухимъ, взволнованнымъ шепотомъ:
Амалиенштрассе, Мюнхен
\"— Это вѣдь, собственно говоря, злой духъ, a не человѣкъ. Да, да, я знаю. Будь она женщина — ей давно бы слѣдовало отправиться на тотъ свѣтъ. Никакая женщина не можетъ вынести того, что она перенесла. Уфъ!
Дорогая моя Фрида!
\" Съ ужасомъ воображалъ я длинный рядъ жестокостей и страданій, которыя должны были произвести такое впечатлѣніе на этого человѣка. Отвѣчать мнѣ было нечего: кто могъ доставить утѣшеніе или надежду отверженному созданію, утратившему человѣческія чувства?
Я очень рад, что у тебя есть любовник. Оставайся с ним ради меня. Теперь ты должна сделать то же самое для своего подавленного мужа, пока невыносимый груз нравственной ответственности не привел его к какой-нибудь неизлечимой болезни. Ты должна отучить его от тиранической власти моногамии. Он, как и многие другие, – жертва патриархата, и ты, освободившись сама, просто обязана способствовать его освобождению. Если он не поддастся, найди какую-нибудь женщину, которая покажет ему преобразующую силу эротики. Лишь тогда он поймет новый мир, который мы хотим создать, и ты навсегда освободишься от его собственнической хватки.
И тогда ты придешь ко мне.
\"Часа два я просидѣлъ въ этомъ жилищѣ нищеты и скорби. Больной стоналъ, метался, бормоталъ невнятныя восклицанія, исторгаемыя физической болью, забрасывалъ руки на голову и грудь и безпрестанно переворачивался съ боку на бокъ. Наконецъ, онъ погрузился въ то безсознательное состояніе, гдѣ душа безпокойно блуждаетъ въ лабиринтѣ смутныхъ и разнообразныхъ сценъ, переходя съ одного мѣста въ другое, безъ всякаго участія со стороны разсудка, и безъ возможности освободиться изъ подъ неописаннаго чувства настоящихъ страданій. Имѣя причины думать, что горячка теперь невдругъ перейдетъ въ худшее состояніе, я оставилъ несчастнаго страдальца, обѣщавшись его женѣ придти вечеромъ на другой день и просидѣть, если понадобится, всю ночь y постели больного.
Отто
\"Я сдержалъ свое слово. Въ послѣднія сутки произошла съ нимъ страшная перемѣна. Глаза, глубоко впалые и тусклые, сверкали неестественнымъ и ужаснымъ блескомъ. Губы запеклись, окровянились и растреснулись во многихъ мѣстахъ; сухая, жесткая кожа разгорѣлась по всему тѣлу, и дикое, почти неземное выраженіе тоски на лицѣ страдальца всего болѣе обнаруживало роковыя опустошенія, произведенныя недугомъ. Ясно, что горячка достигла самой высшей степени.
Глава 27
\"Я занялъ свое прежнее мѣсто и неподвижно просидѣлъ нѣсколько часовъ, прислушиваясь къ звукамъ, способнымъ глубоко поразить даже самое нечувствительное сердце. То былъ неистовый бредъ человѣка, умирающаго преждевременною и неестественною смертью. Изъ того, что сказалъ мнѣ врачъ, призванный къ одру больного, я зналъ, что не было для него никакой надежды: надлежало быть свидѣтелемъ послѣдней отчаянной борьбы между жизнью и смертью. И видѣлъ я, какъ изсохшіе члены, которые, не дальше какъ часовъ за семьдесятъ кривлялись и вытягивались на потѣху шумнаго райка, корчились теперь подъ смертельной пыткой горячки; и слышалъ я, какъ пронзительный хохотъ арлекина смѣшивался съ тихими стонами умирающаго человѣка.
Фрида
Она сложила последнее письмо Отто и сунула в вырез. Элизабет написала ей, что Отто страдает от кокаиновой зависимости, и она начала замечать это по письмам. Порой они были совершенно невразумительными – многословные рассуждения о том, что его бросила Элизабет, написанные дикими неразборчивыми каракулями, настолько трудными для расшифровки, что начинали болеть глаза. Или же заумные послания о типах невропатической конституции и патологических последствиях властных структур, с дырками и помятостями в тех местах, где стержень карандаша проткнул бумагу насквозь. В других письмах говорилось только о ней: Отто превозносил ее страсть и великолепие, смелость и красоту. Письма напоминали Фриде не только о радости, которую он принес в ее жизнь, но и о том, кем она стала.
\"Трогательно видѣть и слышать обращеніе души къ обыкновеннымъ дѣламъ и занятіямъ нормальной жизни, когда тѣло, между тѣмъ, слабое и безпомощное, поражено неисцѣлимымъ недугомъ; но какъ скоро эти занятія, по своему характеру, въ сильнѣйшей степени противоположны всему, что мы привыкли соединять съ важными и торжественными идеями, то впечатлѣніе, производимое подобнымъ наблюденіемъ, становится чрезвычайно поразительнымъ и сильнымъ. Театръ и трактиръ были главнѣйшими сценами похожденій страждущей души по лабиринту прошедшей жизни. Былъ вечеръ, грезилось ему; y него роль въ нынѣшнемъ спектаклѣ. Поздно. Пора идти. Зачѣмъ они останавливаютъ его? Зачѣмъ не пускаютъ изъ трактира? Ему надобно идти: онъ потеряетъ жалованье. Нѣтъ! за него уцѣпились, не пускаютъ его. Онъ закрылъ свое лицо пылающими руками и горько принялся оплакивать свою безхарактерность и жестокость неутомимыхъ преслѣдователей. Еще минута, и онъ декламировалъ шутовскія вирши, выученныя имъ для послѣдняго спектакля. Онъ всталъ и выпрямился на своей постели, раздвинулъ изсохшіе члены и принялся выдѣлывать самыя странныя фигуры: онъ былъ на сценѣ; онъ игралъ. Послѣ минутной паузы, онъ проревѣлъ послѣдній куплетъ какой-то оглушительной пѣсни. Вотъ онъ опять въ трактирѣ: ухъ, какъ жарко! Ему было дурно, боленъ онъ былъ, очень боленъ; но теперь ничего: онъ здоровъ и счастливъ. Давайте вина. Кто же вырвалъ рюмку вина изъ его рукъ? Опять все тотъ же гонитель, который преслѣдовалъ его прежде. Онъ опрокинулся навзничь, заплакалъ, застоналъ, зарыдалъ.
Сейчас она более чем когда-либо чувствовала себя другим, новым человеком. Она знала, что в ней растет новая Фрида, но ей казалось, что старая – миссис Уикли, респектабельная профессорская жена, – подталкивает ее к скрытому неповиновению супругу. Недавно она сделала предложение мистеру Доусону, крестному отцу Барби и другу Эрнеста. Конечно, только новая, освобожденная Фрида могла небрежно положить руку ему на колено и заявить, что больше не верит в моногамию, а лишенный страсти брак ее медленно убивает. Тот ответил с неожиданным энтузиазмом. Когда они впервые поцеловались в его машине, у Фриды возникло странное чувство, что миссис Уикли смотрит на нее с глубоким восхищением. И она целовала мистера Доусона с еще большим рвением, будто хвастаясь перед собой прежней. Пока они с мистером Доусоном торопливо срывали друг с друга одежду, у нее в ушах звучали ликующие слова: «Я – новая Ева!»
Ей нравилось выражение «женщина будущего», но это было определение Отто, его мечта.
\"Слѣдовалъ затѣмъ періодъ кратковременнаго забытья. Усталые члены успокоились, онѣмѣли, и въ комнатѣ распространилась тишина, прерываемая только удушливымъ дыханіемъ чахоточной жены. Но вотъ онъ опять воспрянулъ и душой, и тѣломъ и снова обратился къ занятіямъ прошедшей жизни. На этотъ разъ пробирается онъ впередъ и впередъ, черезъ длинный рядъ сводчатыхъ комнатъ и каморокъ, тѣсныхъ, узкихъ, мрачныхъ и низкихъ до того, что ему на карачкахъ надобно отыскивать дорогу. Душно, грязно, темно. Куда ни повернетъ онъ голову или руку, вездѣ и все заслоняетъ ему путь. Миріады насѣкомыхъ жужжатъ и прыгаютъ въ спертомъ и затхломъ пространствѣ, впиваются въ уши и глаза, въ ротъ и ноздри, кусаютъ, жалятъ, высасываютъ кровь. Пресмыкающіеся гады гомозятся и кишатъ на потолкѣ и стѣнахъ, взбираются на его голову, прыгаютъ и пляшутъ на его спинѣ. Прочь, прочь, кровопійцы! И вдругъ мрачный сводъ раздвинулся до необъятной широты и высоты, воздухъ прояснился, насѣкомыя исчезли, гады провалились; но мѣсто ихъ заступили фигуры мрачныя и страшныя, съ кровожадными глазами, съ распростертыми руками. Все это старые пріятели, мошенники и злодѣи, сговорившіеся погубить его. Вотъ они смѣются, фыркаютъ, дѣлаютъ гримасы, и вотъ — прижигаютъ его раскаленными щипцами, скручиваютъ веревкой его шею, тянутъ, давятъ, душатъ, и онъ вступаетъ съ ними въ неистовую борьбу за свою жизнь. \"Наконецъ, послѣ одного изъ этихъ пароксизмовъ, когда мнѣ стоило неимовѣрныхъ трудовъ удерживать его въ постели, онъ впалъ, повидимому, въ легкій сонъ. Утомленный продолжительнымъ и безпокойнымъ бодрствованіемъ, я сомкнулъ глаза на нѣсколько минутъ; но вдругъ сильный толчекъ въ плечо пробудилъ опять мое усыпленное вниманіе. Больной всталъ и, безъ посторонней помощи, усѣлся на своей постели: страшная перемѣна была на его лицѣ; но сознаніе, очевидно, воротилось къ нему, потому что онъ узналъ меня. Ребенокъ, бывшій до этой поры безмолвнымъ и робкимъ свидѣтелемъ неистовыхъ порывовъ страждущаго безумца, быстро вскочилъ на ноги и съ пронзительнымъ крикомъ бросился къ своему отцу. Мать поспѣшно схватила его на руки, опасаясь, чтобы бѣшеный мужъ не изуродовалъ дитя; но, замѣтивъ страшную перемѣну въ чертахъ его лица, она остановилась, какъ вкопанная, подлѣ постели. Онъ судорожно схватился за мое плечо и, ударивъ себя въ грудь, розинулъ ротъ, дѣлая, повидимому, отчаянныя усилія для произнесенія какихъ-то словъ. Напрасный трудъ! Онъ протянулъ правую руку къ плачущему младенцу и еще разъ ударилъ себя въ грудь. Мучительное хрипѣніе вырвалось изъ горла — глаза сверкнули и погасли — глухой стонъ замеръ на посинѣлыхъ устахъ, и страдалецъ грянулся навзничь — мертвый!\"
– Я – новая Ева, – вновь и вновь шептала она, пока внутри содрогался мистер Доусон.
Намъ было бы весьма пріятно представить нашимъ читателямъ мнѣніе м-ра Пикквика насчетъ исторіи, разсказанной странствующимъ актеромъ; но, къ несчастію, мы никакъ не можемъ этого сдѣлать вслѣдствіе одного совершенно непредвидѣннаго обстоятельства.
Фриду заинтриговало предложение Отто вылечить Эрнеста. Она постоянно думала об этом, читая, ходя по магазинам, играя с Монти в домино или помогая Эльзе с вышивкой. А больше всего – глядя на Эрнеста. Как он сжимает ложку, когда ест малиновый пудинг с заварным кремом, так что вздуваются белыми гребнями сухожилия на руке. Как напрягает челюсть, читая молитву перед воскресным обедом! А однажды он ненароком поднял с пола ее менструальную тряпочку, затем уронил, словно тлеющий уголек, и с красным лицом убежал в кабинет.
Уже м-ръ Пикквикъ взялъ стаканъ и наполнилъ его портвейномъ, только-что принесеннымъ изъ буфета; уже онъ открылъ уста для произнесенія глубокомысленнаго замѣчанія: \"именно такъ\", — въ путевыхъ запискахъ м-ра Снодграса объяснено точнѣйшимъ образомъ, что маститый президентъ дѣйствительно открылъ уста, — какъ вдругъ въ комнату вошелъ лакей и доложилъ:
Фрида понимала, что не в силах ему помочь. Видит Бог, она пыталась: однажды несмело предложила заниматься любовью обнаженными, без ночных рубашек. Она до сих пор помнила потрясенное выражение, с которым отпрянул от нее Эрнест – как от чумной. Да, Отто прав. Ни один смертный не выдержит такого напряжения.
— Какіе-то джентльмены, м-ръ Пикквикъ.
Но примет ли он помощь от кого-то другого? Чужая, незнакомая женщина, не законная супруга, не его снежный цветок? Она слышала рассказы об английских аристократах, которые предпочитали женам горничных или проституток. Способен ли на это Эрнест? Сможет ли кто-то освободить его от неподъемного груза? Вспомнилось, как искусно лишил ее Отто остатков приличия; в силах ли кто-нибудь сделать это для Эрнеста?
Это ничтожное обстоятельство и было причиною того, что свѣтъ лишился дополнительныхъ замѣчаній великаго мужа, которымъ, безъ сомнѣнія, суждено было объяснить многіе загадочные пункты психологіи и метафизики. Бросивъ суровый взглядъ на слугу, м-ръ Пикквикъ окинулъ испытующимъ взоромъ всѣхъ присутствующихъ членовъ, какъ будто требуя отъ нихъ извѣстій относительно новыхъ пришельцевъ.
Неделю спустя, лежа с мистером Доусоном в колокольчиках в Шервудском лесу, Фрида вновь подумала об идее Отто. Ее одолевали вопросы. Можно ли освободить Эрнеста от его сдержанности? Способен ли он стать счастливым?
— Я знаю, кто это, сказалъ м-ръ Винкель, — ничего! Это мои новые пріятели, съ которыми я сегодня познакомился по весьма странному стеченію обстоятельствъ. Прекраснѣйшіе люди, офицеры девяносто седьмого полка. Надѣюсь, вы ихъ полюбите.
– Как ты думаешь, Эрнеста могла бы соблазнить другая женщина?
— Мы очень рады ихъ принять, — добавилъ онъ, обращаясь къ слугѣ.
Фрида посмотрела сквозь раскидистые ветви дуба на молодые зеленые листочки и жемчужное небо в вышине. Воздух наполнял аромат колокольчиков, стрекотали кузнечики. Она попыталась представить, что рядом лежит Эрнест, однако изображение рвалось и расплывалось. Нет, он не способен наслаждаться ощущением влажной травы на спине или солнечного луча на коже. Если его не освободить.
М-ръ Пикквикъ успокоился, и физіономія его совершенно прояснилась. Между тѣмъ отворилась дверь, и въ комнату, одинъ за другимъ, вошли три джентльмена.
Мистер Доусон хрюкнул от смеха.
– Надеюсь, ты не имеешь в виду миссис Доусон?
— Подпоручикъ Теппльтонъ, — сказалъ м-ръ Винкель, — подпоручикъ Теппльтонъ, м-ръ Пикквикъ, докторъ Пайнъ, м-ръ Пикквикъ — Снодграса вы уже видѣли: другъ мой Топманъ, докторъ Слемм…
– Ты против? – вздохнула Фрида. – Почему для женщин одни правила, а для мужчин другие?
Здѣсь м-ръ Винкель долженъ былъ остановиться, потому что на лицахъ Топмана и доктора выразилось сильнѣйшее волненіе.
– Есть у меня на примете одна особа. Миссис Глэдис Брэдли. А ты уверена, что Эрнест из тех, кого можно соблазнить? Я всегда думал, что он без ума от тебя.
— Я уже встрѣчался съ этимъ джентльменомъ, — сказалъ докторъ многозначительнымъ тономъ.
– Он меня совсем не знает. Он видит во мне другого человека.
— Право! — воскликнулъ м-ръ Винкель.
Фрида закрыла глаза. На веки упал бархатный свет. Приятный ветерок ласково обдувал тело, перебирал волосы. Как хорошо сидеть с поднятыми юбками и чувствовать кожей приятную прохладу. В следующий раз она снимет с себя все. Придет сюда одна и будет загорать обнаженной среди танцующих колокольчиков.
— Да, и съ этимъ также, если не ошибаюсь, — продолжалъ докторъ, бросая пытливый взглядъ на незнакомца въ зеленомъ фракѣ.
Солнце поблескивало сквозь бледные облака, и они переливались, будто серебряные цветы на сверкающем драгоценном камне. Фрида любила смотреть на небо. Это давало ощущение свободы. Иногда ее одолевало стремление бежать. Сколько можно притворяться перед Эрнестом, перед детьми, перед соседями! Да, надо помочь освобождению Эрнеста, и тогда он ее поймет.
— Ну, тѣмъ лучше, докторъ. Я радъ.
– Каким же образом ты собираешься организовать соблазнение Эрнеста?
— Вчера вечеромъ этотъ джентльменъ получилъ отъ меня весьма важное приглашеніе, отъ котораго, однакожъ, онъ счелъ нужнымъ уклониться.
Доусон сел и предложил ей сигарету.
Сказавъ это, докторъ Слеммеръ бросилъ на незнакомца величественный взглядъ и шепнулъ что-то на ухо своему пріятелю, подпоручику Теппльтону.
– Скорее исцеление. Эта женщина, Глэдис Брэдли, должна навестить его, когда меня не будет дома.
— Неужто! — проговорилъ тотъ.
– Вряд ли Эрнест пойдет на это в присутствии детей и прислуги.
— Увѣряю тебя.
Доусон затянулся и выпустил в белесое небо длинный шлейф дыма.
— Въ такомъ случаѣ скорѣй къ развязкѣ,- сказалъ съ большою важностью владѣлецъ походнаго стула.
– Я уведу детей на прогулку, отпущу прислугу и отправлю миссис Брэдли к Эрнесту.
— Погоди, Пайнъ, перебилъ подпоручикъ. — Позвольте спросить васъ, сэръ, — продолжалъ онъ, обращаясь къ м-ру Пикквику, начинавшему уже приходить въ крайнее разстройство отъ этихъ таинственныхъ и неучтивыхъ переговоровъ, — позвольте спросить, къ вашему ли обществу принадлежитъ этотъ джентльменъ въ зеленомъ фракѣ?
Фрида проследила взглядом за плывущим в воздухе дымом. Ее слова прозвучали как-то слишком расчетливо и по-деловому. Хотелось внести в план больше поэзии и страсти, но она надеялась, что это сделает миссис Брэдли.
— Нѣтъ, сэръ, — отвѣчалъ м-ръ Пикквикъ. — Онъ нашъ гость.
– Она страстная? Романтичная? И она обязательно должна быть чистоплотной. Эрнест придает этому большое значение.
— Онъ членъ вашего клуба, если не ошибаюсь? — продолжалъ подпоручикъ вопросительнымъ тономъ.
– Миссис Брэдли вполне чистоплотна. Думаю, она тебе понравится. – Мистер Доусон выдул Фриде в ухо клуб дыма. – Похожа на тебя: свободна, любит поразвлечься…
— Совсѣмъ нѣтъ.
Фрида откатилась от него и опустила юбку. Он считает, что я люблю поразвлечься. Он не понимает, что это небольшое развлечение – лишь первый маленький шаг к великой революции, которая излечит мир от множества болячек и неврозов, сделает всех людей свободными, искренними и счастливыми.
— И онъ не носитъ форменнаго фрака съ вашими пуговицами?
– Это не только ради удовольствия.
— Нѣтъ, сэръ, никогда! — отвѣчалъ озадаченный м-ръ Пикквикъ.
Смятые ее телом мокрые колокольчики холодили кожу. Усеянная фиолетовыми цветами поляна тянулась далеко в лес.
Подпоручикъ Теппльтонъ повернулся къ доктору Слеммеру и сомнительно пожалъ плечами. Маленькій докторъ бѣсновался и бросалъ вокругъ себя яростные взгляды, м-ръ Пайнъ злобно смотрѣлъ на лучезарную физіономію безсознательнаго Пикквика.
– Доктор Гросс считает, что единственная цель моногамии – контроль над женщинами. Он говорит, что все люди должны иметь возможность делать все, что захотят, и спать с кем угодно. Даже мужчины с мужчинами. И я с ним согласна.
— Сэръ, — сказалъ докторъ, вдругъ повернувшись къ м-ру Топману, при чемъ этотъ джентльменъ привсталъ и вздрогнулъ, какъ будто кольнули его булавкой въ ногу, — сэръ, вы были вчера вечеромъ на балу?
– Ого! То есть как? – изумленно привстал мистер Доусон. – Похоже, этот доктор спятил.
М-ръ Топманъ слабымъ и нерѣшительнымъ голосомъ пролепеталъ утвердительный отвѣтъ.
– Ничего подобного.
Фрида вновь подняла глаза к небу. Из ветвей над головой выпорхнула пара красноголовых дятлов.
— И этотъ джентльменъ былъ вашимъ товарищемъ, — продолжалъ докторъ, указывая на неподвижнаго незнакомца.
– Он гений. Наступит время, когда и мужчины, и женщины смогут любить друг друга, не вступая в брак, и мужчины – мужчин, если захотят. Люди будут заниматься любовью со многими, а не с кем-то одним. И об этом можно будет говорить открыто, не таясь. Доктор называет это сексуальной революцией.
– В Англии? Не думаю… – фыркнул мистер Доусон.
— Точно такъ, — проговорилъ м-ръ Топманъ.
– Тебе надо его послушать. Он знает, что происходит с людьми, которые подавляют свою сексуальность.
— Въ такомъ случаѣ, сэръ, — сказалъ докторъ, обращаясь къ незнакомцу, — еще разъ спрашиваю васъ въ присутствіи всѣхъ этихъ господъ: угодно ли вамъ дать мнѣ свой адресъ, или я долженъ здѣсь же немедленно наказать васъ какъ презрѣннаго труса? Выбирайте одно изъ двухъ.
Фрида прикрыла глаза рукой. Сквозь тучу пробивались узкие, яркие лучи солнца. Письмо Отто под сорочкой давило на грудную кость. Захотелось перечесть его вновь, чтобы вспомнить мир, так живо им изображенный.
— Остановитесь, сэръ, — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ тономъ сильнѣйшаго негодованія, — ваше поведеніе требуетъ немедленнаго объясненія или я заставлю васъ имѣть дѣло съ собою. Топманъ, объяснись!
– Когда познакомить тебя с миссис Брэдли?
М-ръ Топманъ изложилъ все дѣло въ нѣсколькихъ словахъ, причемъ слегка упомянулъ о займѣ винкелевскаго фрака, упирая преимущественно на то важное обстоятельство, что все это случилось \"послѣ обѣда\". Остальныя подробности, заключилъ онъ, долженъ объяснить самъ незнакомецъ, и тотъ, вѣроятно, представилъ бы удовлетворительный отчетъ, еслибъ, сверхъ всякихъ ожиданій, не вмѣшался подпоручикъ Теппльтонъ, который уже давно искоса поглядывалъ на владѣльца зеленаго фрака.
– Завтра. Приведи ее в кафе «Микадо».
— Не видѣлъ ли я васъ на здѣшней сценѣ? — спросилъ онъ незнакомца презрительнымъ тономъ.
Фрида села.
— Можетъ статься… мудренаго нѣтъ… человѣкъ замѣтный.
— Ну, докторъ, игра не стоитъ свѣчъ, — продолжалъ подпоручикъ. — Этотъ господинъ — кочующій актеръ, и ему надо завтра играть въ пьесѣ, которую поставили на здѣшнюю сцену офицеры пятьдесятъ второго полка. Вамъ нельзя драться, Слеммеръ, нельзя.
— Разумѣется! — подхватилъ съ достоинствомъ м-ръ Пайнъ.
— Извините, что я поставилъ васъ въ такое непріятное положеніе, — сказалъ подпоручикъ Теппльтонъ, обращаясь къ м-ру Пикквику, — совѣтую вамъ на будущее время быть осторожнѣе въ выборѣ вашихъ друзей, если вы желаете избѣжать подобныхъ сценъ. Прощайте, сэръ!
И съ этими словами подпоручикъ Теппльтонъ, бросивъ гордый взглядъ, выбрался изъ комнаты.
— Позвольте, сэръ, и мнѣ сдѣлать нѣсколько замѣчаній въ вашу пользу, — сказалъ раздражительный докторъ Пайнъ. — Будь я Теппльтонъ или будь я Слеммеръ, я вытянулъ бы вамъ носъ, милостивый государь, — всѣмъ бы вытянулъ вамъ носы, милостивые государи, всѣмъ, всѣмъ. Имя мое — Пайнъ, сэръ, докторъ Пайнъ сорокъ третьяго полка. Спокойной ночи, сэръ!
И, заключивъ эту фразу, грознымъ жестомъ, онъ величественно вышелъ изъ комнаты, сопровождаемый докторомъ Слеммеромъ, который, не сказавъ ничего, ограничился только презрительнымъ взглядомъ на раскраснѣвшіяся щеки почтеннаго президента Пикквикскаго клуба.
– Да, чем раньше, тем лучше. Эрнесту нужна помощь. Пока не поздно.
Бѣшенство и ярость закипѣли въ благородной груди м-ра Пикквика съ такою неимовѣрной силой, что пуговицы чуть не порвались на его жилетѣ. Съ минуту онъ стоялъ неподвижно на своемъ мѣстѣ, задыхаясь отъ напора взволнованныхъ чувствъ. Наконецъ, лишь только затворилась дверь послѣ ухода нежданныхъ гостей, онъ мигомъ пришелъ въ себя и опрометью бросился впередъ съ яркимъ пламенемъ во взорахъ. Уже рука его ухватилась за дверной замокъ, и черезъ минуту, нѣтъ сомнѣнія, онъ вцѣпился бы въ горло своего дерзкаго обидчика, доктора Пайна, еслибъ м-ръ Снодграсъ, сохранившій, къ счастію, полное присутствіе духа въ продолженіе всей этой сцены, не ухватился заблаговременно за фрачныя фалды своего президента.
— Удержите его! — кричалъ м-ръ Снодграсъ. — Топманъ, Винкель… допустимъ ли мы погибнуть этой драгоцѣнной жизни?
Глава 28
— Пустите меня, пустите! — кричалъ м-ръ Пикквикъ, неистово порываясь изъ дверей.
Эрнест
— За руки его, за ноги!.. такъ, такъ, плотнѣе, крѣпче! — ревѣлъ м-ръ Снодграсъ.
– Знаешь, откуда произошло слово «монета»? – Эрнест посмотрел на сына, который растянулся на полу, играя с моделью крепости. – Оно появилось в результате одной лингвистической случайности, настолько восхитительной, что я хочу поделиться ею с тобой.
И, благодаря соединеннымъ усиліямъ всей этой компаніи, м-ръ Пикквикъ былъ, наконецъ, посаженъ на кресло.
Эрнест замолчал. В нем зарождался глубокий, как океанская волна, вздох. Как он ни старался, никто из семейства не проявлял ни малейшего интереса к его великой страсти. У Монти хотя бы подходящий темперамент и природная склонность к точности и порядку. Для начала неплохо.
— Оставьте его, — сказалъ зеленофрачный незнакомецъ, — воды и коньяку… задорный старичишка… пропасть прорѣхъ… жаль… выпейте… превосходное сукно!
– Вернее всего, оно происходит от слова mint, которое связано с временами Римской империи, когда храм Юноны находился в близком соседстве с местом, где чеканили монеты. Знаешь, кто такая Юнона?
Съ этими словами незнакомецъ приставилъ къ губамъ м-ра Пикквика стаканъ крѣпкаго пунша, заранѣе приготовленнаго Горемычнымъ Яшей.
Монти даже не поднял головы. Он смотрел на ряды солдат, расставленных перед крепостью.
Послѣдовала кратковременная пауза. Живительная влага не замедлила произвести свое спасительное дѣйствіе: почтенная физіономія м-ра Пикквика озарилась лучами совершеннѣйшаго спокойствія.
– Богиня войны, – пробормотал мальчик, закрыл один глаз и прищурился на шеренгу солдатиков.
— Не стоитъ думать о нихъ, — замѣтилъ горемычный джентльменъ.
– Римляне были так благодарны Юноне за то, что она предупредила их о близящемся землетрясении, что прозвали ее Монетой – от латинского слова moneo – предвещаю. В том или ином виде это слово вошло в немецкий – Münze, французский – monnaie и английский – mint языки.
— Ну да, разумѣется, — отвѣчалъ м-ръ Пикквикъ. — Я раскаиваюсь, что вышелъ изъ себя: надобно быть разсудительнѣе въ мои лѣта. Придвиньте сюда вашъ стулъ, сэръ, поближе къ столу.
Монти зевнул.
Горемычный Яша немедленно занялъ свое мѣсто, и черезъ нѣсколько минутъ все общество усѣлось за круглымъ столомъ. Общее согласіе возстановилось еще разъ. Слѣды нѣкоторой раздражительности оставались на короткое время на геройскомъ лицѣ м-ра Винкеля, изъявившаго замѣтную досаду на своевольное заимствованіе форменнаго платья; но и онъ, скоро успокоился разсудивъ основательно, что никакъ не слѣдуетъ думать о такихъ пустякахъ. Вечеръ, какъ и слѣдовало ожидать, окончился очень весело, и всѣ члены почтенной компаніи остались совершенно довольны другъ другомъ.
Эрнест расстроился. Видимо, нужен какой-то другой подход.
– А знаешь, откуда произошло слово «доллар»? Слышал когда-нибудь о талерах?
В горле родилось раздражение, как будто там застряла рыбная кость. Эрнест попытался откашляться, но безуспешно. Всю зиму и весну у него болело горло и мучил раздражающий кашель. Почему-то никак не проходило.
Он посмотрел на опущенную голову сына и перевел взгляд за окно. Небо выглядело размытым и бледным. Закрыв глаза, Эрнест послушал, как Монти имитирует ружейные выстрелы, затем вновь кашлянул и открыл глаза. Вроде бы сегодня после обеда должна прийти какая-то женщина? Которая интересуется происхождением имен и хочет обсудить, откуда произошло ее собственное. Хоть один человек в Ноттингеме разделяет его интересы.
Послышались шаги, шорох юбок. Фрида окликнула сына и велела ему надеть шляпу и ботинки. Тот вскочил с пола и выбежал из комнаты, как вырвавшийся на свободу жеребенок. «Он считает меня занудой, – подумал Эрнест. – Мой собственный сын». Он вновь попытался прочистить горло. Там как будто что-то застряло, не давало дышать, давило на грудь.
Глава четвертая. Еще новые друзья. — Приглашеніе на дачу
– Мы с детьми идем гулять, – объявила Фрида.
Многіе писатели придерживаются обыкновенія скрывать отъ взоровъ публики тѣ источники, откуда почерпаются ихъ свѣдѣнія. За нами отнюдь не водится такихъ грѣховъ, и совѣсть наша прозрачна, какъ кристаллъ. Мы стараемся только добросовѣстно выполнить принятую на себя обязанность издателей, и больше ничего. Разумѣется, что и говорить, намъ пріятно было бы похвастаться первоначальнымъ изобрѣтеніемъ всѣхъ этихъ приключеній; но глубокое уваженіе къ истинѣ заставляетъ насъ признаться откровенно, что мы просто — чужими руками жаръ загребаемъ. Дѣловыя бумаги Пикквикскаго клуба всегда были и будутъ нашею главною рѣкою, откуда чистыми и свѣтлыми струями изливаются въ нашу книгу самые важные и назидательные факты, которые мы, къ удовольствію читателя, обязаны приводить въ самый строгій, систематическій порядокъ.
Она стояла на пороге – широкий алый пояс на талии, ярко-синяя шаль на плечах. Как же она красива! Здоровая, цветущая, с пышными светлыми волосами, темно-зеленые глаза так и сияют. Эрнест обвел глазами комнату – желтые потеки на потолке, дешевый камин, узкие плинтуса. Она достойна лучшего. Ей здесь не место, как драгоценному бриллианту на гаревой дорожке. В пол въелись пятна от пролитых детских горшков. Надо больше работать, больше зарабатывать. Надо вернуть красавицу жену в естественную для нее среду обитания.
Дѣйствуя въ этомъ добросовѣстномъ духѣ, мы считаемъ своимъ непремѣннымъ долгомъ объяснить, что всѣми подробностями, которыя читатель найдетъ въ слѣдующихъ двухъ главахъ, мы обязаны прекрасному путевому журналу м-ра Снодграса, справедливо заслужившаго между своими сочленами и товарищами громкую поэтическую славу. Съ нашей стороны, въ этомъ случаѣ не будетъ даже сдѣлано никакихъ дополнительныхъ примѣчаній. Зачѣмъ? Дѣло будетъ вопіять само за себя. Начнемъ.
– Скоро придет миссис Брэдли, Эрнест.
Поутру, на другой день, все рочестерское народонаселеніе и жители смежныхъ городовъ поднялись рано съ своихъ постелей, въ состояніи чрезмѣрнаго одушевленія и самой шумной суетливости. На большой площади, передъ Четемскими казармами, долженъ былъ состояться парадъ. Орлиный глазъ командира будетъ обозрѣвать маневры полдюжины полковъ. Будутъ штурмовать неприступную крѣпость, и взорвутъ на воздухъ временныя укрѣпленія, нарочно воздвигнутыя для этой цѣли.
Фрида подошла к нему, провела рукой по редеющим волосам и пригладила указательным пальцем усы.
Эрнест тяжело вздохнул.
М-ръ Пикквикъ, какъ, вѣроятно, уже догадались наши читатели изъ его описанія Рочестера и Четема, былъ страстнымъ любителемъ стратегіи и тактики. Товарищи его не могли безъ пламеннаго одушевленія смотрѣть на великобританскаго воина, гордаго своимъ оружіемъ и марсовскимъ геройствомъ. Такимъ образомъ, всѣ наши путешественники съ ранняго утра отправились къ главному мѣсту дѣйствія, куда народъ густыми толпами стекался со всѣхъ концовъ и дорогъ.
– Мне что-то не по себе, дорогая. Я, конечно, постараюсь сделать для миссис Брэдли все, что в моих силах… Насколько я понял, она хочет обсудить этимологические корни своей фамилии? Брэдли? Или имеется в виду ее девичья фамилия?
Каждый предметъ на широкой площади свидѣтельствовалъ неоспоримымъ образомъ, что предстоящая церемонія будетъ имѣть торжественный и грандіозный характеръ. Часовые, въ полномъ вооруженіи, были разставлены по всѣмъ четыремъ концамъ; слуги устраивали мѣста для дамъ на батареяхъ; сержанты бѣгали взадъ и впередъ съ сафьяновыми книгами подъ мышкой; полковникъ Болдеръ, въ полной парадной формѣ, верхомъ на борзомъ конѣ, галопировалъ отъ одного мѣста до другого осаживалъ свою лошадь, скакалъ между народомъ, выдѣлывалъ курбеты, кричалъ безъ умолку, до хрипоты, отдавая приказанія и кстати, для развлеченія, водворяя порядокъ въ народѣ. Офицеры ходили взадъ и впередъ, принимая порученія отъ полковника Болдера и отдавая приказанія сержантамъ. Даже самые солдаты смотрѣли съ видомъ таинственной торжественности изъ подъ своихъ лакированныхъ киверовъ, и это всего больше обличало рѣдкое свойство имѣющаго быть стратегическаго празднества.
Фрида беспечно махнула рукой: какая разница!
– Просто покажи ей, как хорошо ты знаешь историю слов.
М-ръ Пикквикъ и спутники его заняли мѣста въ переднемъ ряду густой толпы. Толпа между тѣмъ увеличивалась съ каждою минутой, и наши герои, въ продолженіе двухъ часовъ, только то и дѣлали, что старались удержать выгодную позицію, которую они заняли. Одинъ разъ м-ръ Пикквикъ получилъ энергическій толчокъ въ самую середину спины и былъ принужденъ отпрыгнуть впередъ на нѣсколько аршинъ съ такою странною поспѣшностью, которая вообще чрезвычайно противорѣчила его степенному виду. Въ другой разъ попросили его отступить назадъ отъ фронта, причемъ зазѣвавшемуся почтенному президенту пришлось испытать на себѣ силу удара прикладомъ ружья, который пришелся какъ разъ по большому пальцу его правой ноги. Тутъ же нѣкоторые веселые джентльмены съ лѣвой стороны притиснули м-ра Снодграса, и любопытствовали знать: \"куда онъ корячится, верзила?\" И когда м-ръ Винкель, свидѣтель этой дерзости, выразилъ энергическими знаками свое справедливое негодованіе, какой-то весельчакъ нахлобучилъ ему шляпу на глаза и учтиво попросилъ позволенія положить къ себѣ въ карманъ его пустую голову. Всѣ эти и многія другія, практическія остроты чрезвычайно игриваго свойства, въ связи съ загадочнымъ отсутствіемъ м-ра Топмана, который вдругъ исчезъ неизвѣстно куда, дѣлали положеніе нашихъ героевъ не совсѣмъ вожделѣннымъ и завиднымъ.
Она произнесла два последних слова медленно и с нажимом, как будто обращалась к ребенку или плохо слышащему человеку.
Наконецъ, смѣшанный гулъ многихъ голосовъ возвѣстилъ прибытіе ожидаемой особы. Глаза всѣхъ устремились на одинъ и тотъ же пунктъ. Черезъ нѣсколько минутъ нетерпѣливаго ожиданія, знамена весело заколыхались въ воздухѣ, штыки ярко заблистали на солнцѣ, колонны стройными рядами выступили на равнину, полки вытянулись, выстроились въ цѣпь, слово команды произнесено и главный командиръ, сопровождаемый полковникомъ Болдеромъ и многими офицерами, подскакалъ къ фронту. Грянулъ барабанъ, войска двинулись съ своихъ мѣстъ и начались столь долго ожидаемые публикой маневры.
– Этимологию, а не историю, дорогая.