– Подожди. – Я снова откидываю одеяло и встаю. – Где она?

– Внизу, в холле. Но даже если ты придешь от нее в восторг, нам нельзя будет ее оставить, – улыбается он. – Ее явно должны доставить кому-то другому.

Я бросаюсь вниз с тревожным предчувствием. У входной двери рядом с пустой упаковкой стоит коляска из магазина в Касл-Уэллсе. Та самая, которая мне тогда понравилась.

Руки Мэттью обвивают меня.

– Понимаешь теперь, как я удивился? – Он прижимается носом к моей шее. – Неужели ты и правда заказала мне сарай ко дню рождения?

– Ну я же знала, что ты давно о нем мечтаешь, – машинально отзываюсь я, думая о другом.

– Люблю тебя, – шепчет он мне в ухо. – Спасибо тебе большое-пребольшое! Не терпится его увидеть. Жаль того парня, которому сейчас доставили сарай: ему наверняка не захочется с ним расстаться.

– И все-таки я не понимаю… – бормочу я, глядя на коляску.

– Ты сарай в интернете заказывала?

– Да.

– Значит, там просто перепутали два заказа. Нам привезли чью-то коляску, а кому-то – наш сарай. Позвоню в доставку: если повезет, то уже сегодня у меня будет сарай.

– Но я видела эту коляску в магазине в Касл-Уэллсе, во вторник! Там были еще покупатели, молодая пара, и они попросили меня помочь им выбрать коляску. Я все посмотрела и сказала, что эта самая лучшая.

– И они ее купили?

– Думаю, да.

– Ну, вот и объяснение. Перепутали и послали не им, а тебе.

– Но откуда у них мой адрес?

– Ну не знаю. А что это за магазин? Если большой универмаг, в котором ты что-то купила, то, возможно, ты указала там свой адрес.

– Нет, это был магазинчик детской одежды.

– Детской одежды?

– Да, я купила там слип для нашего будущего ребенка. Хотела вручить тебе, но из-за всей этой нервотрепки с сигнализацией совсем про него забыла – наверно, так и лежит в машине. Хотела сказать тебе, что готова начать изучать эту тему, насчет ребенка. Думала, будет забавно, но теперь мне кажется, что это ужасно глупо.

Он сильнее прижимает меня к себе:

– Нет, что ты. Это очень мило. И ты все еще можешь вручить мне его!

– Но это уже не будет сюрпризом, – жалобно говорю я. – Все пошло наперекосяк.

– Ничего подобного! – уверяет он. – Слушай, а когда ты была в этом магазине, ты точно не давала им свой адрес?

– Вообще-то я заполняла анкету на получение карты, – припоминаю я. – Наверно, там и написала имя и адрес.

– Ну вот, теперь все понятно. Проблема решена! Что это был за магазин?

– «Детский бутик». Тут должна быть накладная или что-то в этом роде… – Я заглядываю в коляску. – О, вот она.

Мэттью тянется к телефону:

– Давай мне номер, я им позвоню. А ты пока можешь начать готовить завтрак.

Я диктую ему номер и отправляюсь на кухню заваривать кофе. Включив кофемашину, я слышу, как он объясняет, что коляску доставили нам по ошибке, а потом шутит, что если коляска предназначалась той супружеской паре, которая была в магазине одновременно со мной и которую я убедила купить ее, то мне положен процент с продажи. И невольно радуюсь тому, что моим советом воспользовались.

– Дай угадаю – они сказали, что мы можем оставить ее себе, для нашего будущего ребенка? – улыбаюсь я, когда Мэттью появляется в дверях кухни.

– Так значит, это правда. – Он удивленно качает головой. – А я ей не поверил сначала. Подумал, она что-то путает. – Мэттью заключает меня в объятья. – Ты что, и правда беременна, Кэсс? То есть это, конечно, замечательно, но я не понимаю – как? – Он смотрит озадаченно. – Неужели доктора ошиблись? Мне сказали, что я не могу иметь детей, но вдруг это не так? Вдруг они ошиблись и проблема не во мне?

На его лице светится надежда, и я кляну себя на чем свет стоит.

– Я не беременна, – тихо говорю я.

– Что?

– Я не беременна.

– Но девушка, с которой я сейчас разговаривал, поздравила меня! Она вспомнила тебя, вспомнила, как ты выбирала коляску для нашего ребенка!

Невыносимо видеть, как он расстроен.

– Она меня, наверно, с кем-то путает. Я тебе говорила, что там была супружеская пара…

– Но она говорит, ты сказала ей, что беременна, – возражает он, отстранившись. – Не понимаю, Кэсс. Что происходит?

Я сажусь за стол и нехотя объясняю:

– Я сказала ей, что беру слип для себя, а не в подарок, потому что это так и есть. А она решила, что я беременна. Ну и я не стала ее разубеждать, так было проще.

– А с коляской что? – Мэттью не скрывает разочарования.

– Не знаю.

– Что значит – не знаешь?

– Не помню.

– Тебя уговорили ее купить?

– Я не знаю.

Он садится напротив и берет мои руки в свои.

– Послушай, любимая. Может, тебе стоит с кем-нибудь поговорить?

– В каком смысле?

– Ты в последнее время сама не своя. И это убийство… Оно как-то уж слишком сильно на тебя подействовало. И потом, эти звонки…

– А что звонки?

– По-моему, ты придаешь им слишком много значения. Больше, чем они того заслуживают. Мне, конечно, трудно судить, я их не слышал…

– Я не виновата, что звонят только тогда, когда тебя нет дома, – резко бросаю я: меня почему-то раздражает, что в последние два дня звонков не было. Мэттью смотрит на меня удивленно, и я вздыхаю. – Извини. Меня просто бесит, что, когда ты дома, он, как нарочно, не звонит.

Слово «он» повисает в воздухе.

– В общем, я думаю, если ты сходишь к доктору Дикину, хуже не будет. Так, на всякий случай.

– Зачем это? – Я занимаю оборонительную позицию. – Я просто устала, вот и все. Рэйчел говорит, у меня нервное истощение. Слишком много событий за последние два года.

– С каких это пор она стала экспертом? – хмурится Мэттью.

– Я думаю, она права.

– Может быть. Но к доктору все равно можно сходить.

– Все хорошо, Мэттью, честное слово! Мне просто нужно отдохнуть, – заверяю я, но в его глазах сомнение.

– Давай я запишу тебя? Пожалуйста, если не хочешь делать это для себя, сделай для меня. Я больше не могу так, правда не могу.

Я собираюсь с духом.

– А если у меня что-нибудь найдут? – спрашиваю я, желая его подготовить.

– Что найдут?

– Ну, я не знаю… – Губы меня едва слушаются. – Деменцию или что-то вроде этого…

– Деменцию? Ты слишком молода для этого. Скорее всего, просто стресс, как ты и говоришь. – Он слегка трясет мои руки. – Я только хочу, чтобы тебе помогли. Ты позволишь мне тебя записать?

– Ну, если тебя это осчастливит…

– Я надеюсь, что это осчастливит тебя. Мне кажется, сейчас ты не очень-то счастлива.

Глаза застилают неожиданные слезы.

– Нет, – отвечаю я. – Не очень.

8 августа, суббота

Мэттью чудом записал меня к врачу на сегодняшнее утро – кто-то отменил запись, и образовалось окно. Мне тревожно. Мы приписаны к доктору Дикину с тех пор, как переехали сюда, но я еще ни разу не видела его, потому что не болела. Я была уверена, что и Мэттью не встречался с ним, но теперь, когда нас позвали в кабинет, с удивлением понимаю, что они уже знакомы. Более того: доктор знает о моих проблемах с памятью.

– Я не знала, что муж с вами это уже обсуждал, – говорю я, краснея.

– Он беспокоится о вас, – отвечает доктор. – Скажите, когда вы впервые заметили, что вас подводит память?

Мэттью ободряюще пожимает мою руку, а я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать ее. Я чувствую, что меня предали. Обсуждали меня за моей спиной. Пытаюсь не придавать этому значения, но мне все равно обидно.

– Точно не знаю… – начинаю я; не хочу упоминать те случаи, которые мне благополучно удалось скрыть от Мэттью. – Несколько недель назад, наверно. Мэттью пришлось вызволять меня из супермаркета, потому что я забыла дома кошелек.

– Нет, еще раньше, когда ты уехала в Касл-Уэллс без сумки, – спокойно поправляет Мэттью. – И еще, помнишь, как ты оставила в супермаркете половину покупок?

– А, да, я и забыла, – отвечаю я и тут же запоздало понимаю, что таким ответом признала еще два провала в памяти.

– Ну, такое со всеми случается, – мягко отвечает доктор Дикин. Я рада, что он оказался именно таким, похожим на мудрого дедушку, который многое повидал и хорошо знает жизнь, в отличие от вчерашних выпускников мединститута, действующих строго по учебнику. – Не думаю, что тут есть повод для беспокойства. Но я должен расспросить вас о здоровье членов семьи, – продолжает он, разрушая мою надежду на скорое окончание визита. – Я знаю, что ваших родителей нет в живых. Расскажете, от чего они умерли?

– Моего отца насмерть сбила машина, когда он переходил дорогу. Прямо напротив дома. А мама умерла от пневмонии.

– Были ли у них еще какие-то проблемы со здоровьем?

– У мамы была деменция.

Мэттью рядом со мной вздрагивает от неожиданности. Едва заметно, однако я все равно это чувствую.

– Можете сказать, когда ей поставили диагноз?

Лицо у меня горит огнем, и доктор наверняка это заметил. Опускаю голову и, прячась за волосами, отвечаю:

– В 2002-м.

– И сколько ей было лет?

– Сорок четыре, – тихо говорю я.

Смотреть на Мэттью я не осмеливаюсь. Дальше становится только хуже. Я сгораю от стыда, когда наконец осознаю, что на Мэттью не подействовали никакие мои уловки. Он всегда видел гораздо больше, чем я думала. Доктор узнает о прочих случаях моей забывчивости, и я отчаянно хочу сбежать, пока не сломалась окончательно.

Но они все никак не остановятся. Переходят к обсуждению убийства. Оба соглашаются, что для меня вполне естественно было так расстроиться, поскольку я знала Джейн, и что мое нынешнее беспокойство вполне нормально, поскольку убийство произошло чуть ли не рядом с домом. Но когда Мэттью говорит, что, по моему мнению, мне названивает убийца, я уже на полном серьезе жду, что сейчас доктор вызовет людей в белых халатах.

– Расскажите мне, пожалуйста, об этих звонках, – мягко просит доктор. Взгляд у него ободряющий, и мне ничего не остается, кроме как выполнить его просьбу, хоть и понятно, что он сочтет меня параноиком. Я же не могу признаться, почему так уверена, что мне звонит убийца.

Час спустя мы выходим из клиники и направляемся к парковке. Я настолько подавлена, что даже отказываюсь взять Мэттью за руку. В машине я отворачиваюсь к окну, с трудом сдерживая слезы обиды и унижения. Мэттью, очевидно, чувствует, что я на грани, – он даже не пытается со мной заговорить. Когда мы останавливаемся у аптеки, чтобы купить выписанные доктором таблетки, я остаюсь в машине, предоставив Мэттью разбираться самому. Потом мы так и едем молча до самого дома, и я выскакиваю из машины еще до того, как он успевает заглушить мотор.

– Любимая, не надо так, – просит он, следуя за мной на кухню.

Я оборачиваюсь и смотрю на него с возмущением:

– А чего ты ждал? Поверить не могу, что ты обсуждал меня с доктором за моей спиной! Где же твоя преданность?

– Там же, где и раньше, и где всегда будет. В твоем полном распоряжении, – отвечает он немного обиженно.

– Да? Тогда почему ты так подробно расписывал каждую мелочь, которую я забыла?

– Доктор Дикин просил привести примеры, чтобы понять, что происходит. Я же не мог ему соврать. Я правда волнуюсь за тебя, Кэсс.

– А почему ты не поговорил об этом со мной? Зачем выдумывал для меня оправдания и делал вид, будто все в порядке? И зачем было упоминать, что я сказала продавщице в детском магазине, что беременна? Какое отношение это имеет к моим проблемам с памятью? Абсолютно никакого! Но ты вдобавок ко всему изобразил меня фантазеркой – хотя я тебе уже объяснила, что она просто не так меня поняла, когда я сказала, что беру слип для себя. Она решила, будто я беременна, и мне проще было согласиться, чем вдаваться в подробности. Зачем было говорить об этом доктору, ума не приложу!

Мэттью, сев за кухонный стол, опускает голову, пряча лицо в ладонях.

– Ты заказала коляску, Кэсс.

– Не заказывала я коляску!

– Так же, как и сигнализацию, да?

Я раздраженно хватаю чайник и, сунув его под кран, наливаю воду.

– Не ты ли говорил, что меня, вероятно, обманом заставили подписать договор?

– Послушай, Кэсс, я только хочу, чтобы тебе помогли… – Он замолкает на секунду. – А я и не знал, что у твоей мамы обнаружили деменцию в сорок четыре года.

– Обычно деменция по наследству не передается, – резко бросаю я. – Доктор так и сказал.

– Я знаю. Но было бы глупо и дальше делать вид, что у тебя нет проблем определенного рода…

– Каких? Амнезии, бреда, паранойи?

– Не передергивай.

– И я не собираюсь пить то, что он мне там выписал!

Мэттью поднимает голову и смотрит на меня:

– Это просто от стресса. Но не пей, конечно, если думаешь, что справишься и без них. – Он слабо усмехается: – Может, я сам начну их пить.

Что-то в его голосе внезапно отрезвляет меня. Какой у него усталый вид… Я с ужасом понимаю, что ни разу не попыталась представить себя на его месте, ни разу не подумала, каково это – видеть, как я разваливаюсь на части. Я подхожу к нему и, присев рядом на корточки, обнимаю:

– Прости меня.

Он целует меня в макушку:

– Ты не виновата.

– Поверить не могу, что была такой эгоисткой. Даже не задумывалась, как тебе, наверно, тяжело со мной приходится!

– Что бы ни случилось, мы пройдем через это вместе. Может, тебе просто нужно какое-то время отдохнуть, не напрягаться. – Он отводит мои руки и, взглянув на часы, продолжает: – Прямо сейчас и начнем. Пока я дома, не позволю тебе и пальцем пошевелить. Садись, а я приготовлю нам обед.

– Хорошо, – благодарно соглашаюсь я.

Я сажусь и наблюдаю, как Мэттью достает из холодильника овощи для салата. Я так устала, что готова заснуть прямо тут, за столом. Конечно, это было унизительно, когда мои ошибки обсуждали в моем присутствии. Но теперь, когда все позади, я даже рада, что сходила к врачу. Тем более что, по мнению доктора Дикина, у меня всего лишь стресс.

* * *

Я гляжу на лежащие рядом с чайником упаковки таблеток, которые мне выписали. Не хочу вступать на этот путь, но с ними спокойней: пусть будут на случай, если я почувствую, что не справляюсь. К тому же Мэттью вскоре вернется на работу, а Рэйчел сегодня улетит в Сиену. Правда, в ближайшие пару недель мне нужно готовиться к урокам, и работы еще непочатый край, так что волноваться будет некогда.

Сижу и вспоминаю день, когда обнаружила маму на кухне стоящей перед чайником и спросила, что она делает. А она ответила, что не может вспомнить, как его включить. Я вдруг невероятно остро ощущаю, как мне ее не хватает, и от резкой, почти физической боли перехватывает дыхание. Как бы мне хотелось взять ее за руку и сказать, что я люблю ее! И чтобы она обняла меня и сказала, что все будет хорошо. Потому что иногда я перестаю в это верить.

9 августа, воскресенье

Меня никогда не тянуло что-то мастерить, однако неожиданно для себя я с удовольствием помогаю Мэттью собирать сарай. Приятно, что у меня получается сконцентрироваться на чем-то еще, и в конце дня я чувствую удовлетворение оттого, что чего-то достигла.

– Это надо отметить, – говорит Мэттью, когда мы любуемся результатом. – Прямо там, внутри. Я сделаю джин-тоник, а ты неси стулья.

Я приношу в сарай два стула, и мы обмываем нашу постройку одним из фирменных джин-тоников Мэттью: со свежевыжатым соком лайма и каплей имбирного эля. Ужинаем мы на улице и сидим там до самой темноты, а потом идем в дом и смотрим передачу про путешествия, оставив грязную посуду на потом. Вскоре Мэттью начинает зевать, и я говорю ему, чтобы он шел спать, пока я навожу порядок на кухне.

Мэттью уходит. Я отправляюсь в кухню, чтобы загрузить посуду в посудомойку. Протягиваю руку за тарелками, как вдруг краем глаза замечаю, что на столешнице в дальнем конце кухни – там, где дверь в сад, – лежит… О господи! Я застываю на месте, не в силах пошевелиться. Воздух пронизан опасностью, я ощущаю ее кожей, и в голове лишь одна мысль: бежать, прочь из кухни, прочь из этого дома! – но отяжелевшие ноги и спутанное сознание не дают сделать ни шагу. Я хочу позвать Мэттью – но голос, как и тело, парализован страхом. Секунды тянутся; наконец мысль о том, что он в любой момент может ворваться через заднюю дверь, возвращает мои ноги к жизни. Я выбегаю в холл и, повалившись на ступеньки, изо всех сил кричу:

– Мэттью! Мэттью!!!

Услышав мой искаженный от страха голос, Мэттью выскакивает из спальни.

– Кэсс! – Он мчится вниз по лестнице и через мгновение оказывается рядом. – Что такое? Что случилось? – спрашивает он, опускаясь на корточки и прижимая меня к себе.

– Там, в кухне! – у меня так сильно стучат зубы, что я едва выговариваю слова. – На столешнице!

– Что там?

– Нож! Он там, в кухне, на столешнице, у двери, – бормочу я, вцепившись в его руку. – Он здесь, Мэттью! Нужно вызвать полицию!

Разомкнув объятья, Мэттью кладет руки мне на плечи.

– Успокойся, Кэсс. – Его голос звучит уверенно, ободряюще, и у меня получается вдохнуть. – Давай еще раз. Что случилось?

– Нож! На столешнице, в кухне!

– Какой нож?

– Которым он убил Джейн! Звони в полицию, он еще где-то в саду!

– Кто в саду?

– Убийца!

– Ничего не понимаю, любимая.

– Просто позвони в полицию! – умоляю я, заламывая руки. – Он там, нож, в кухне!

– Ладно. Но сначала я сам посмотрю.

– Нет! Просто позвони в полицию, они знают, что делать!

– Давай я сначала проверю.

– Но…

– Я позвоню, обещаю. – Он делает паузу, давая мне время прийти в себя. – Но сначала мне нужно самому взглянуть на этот нож, потому что меня попросят описать его и сказать, где именно он находится. – Мягко освободив свою руку, он проскальзывает мимо меня.

– А вдруг он еще не ушел? – вздрагиваю я.

– Я только посмотрю от двери.

– Хорошо. Не входи туда!

– Не буду. – Мэттью направляется к кухне и, вытянув шею, заглядывает в проем. – Где, говоришь, он лежит?

Сердце больно колотится в груди.

– На столешнице, у задней двери. Он, наверное, зашел из сада.

– Я вижу только тот нож, которым резал лайм. Больше ничего, – спокойно произносит Мэттью.

– Но он там, я же видела!

– Можешь зайти и показать?

Я поднимаюсь со ступенек и, держась за Мэттью, с опаской заглядываю в кухню. У дальней стены, рядом с дверью, на столешнице лежит наш обычный ножик с короткой ручкой.

– Это его ты видела, Кэсс? – спрашивает Мэттью, пристально вглядываясь в мое лицо. – Этот нож?

Я мотаю головой:

– Нет, не этот, тот был гораздо больше, с черной ручкой, как на фото!

– Ну, значит, он исчез, – невозмутимо заключает он. – Или, может, лежит в другом месте? Зайдем, посмотрим?

Я вхожу следом, по-прежнему держась за Мэттью. Он демонстративно осматривает все углы, подтрунивая надо мной. Мэттью явно не верит в существование другого ножа. От отчаяния и страха, что я схожу с ума, я начинаю жалобно хныкать.

– Ничего, все хорошо, дорогая, – мягко произносит Мэттью, но на этот раз не обнимает меня. Он словно не может заставить себя меня утешить.

– Я видела нож! – всхлипываю я. – Я знаю, что видела! И не этот, а другой!

– По-твоему выходит, что кто-то зашел в кухню, подменил нож, которым я резал лайм, на другой, побольше, а потом поменял их снова?

– Видимо, да…

– Ну, если ты так в этом уверена, то лучше позвонить в полицию: похоже, здесь и правда завелся какой-то маньяк.

Я гляжу на него сквозь слезы.

– Именно это я тебе и пытаюсь втолковать! Он хочет напугать меня! Хочет держать меня в страхе!

Мэттью подходит к столу и садится, словно собираясь поразмыслить над моими словами. Я жду, что он начнет говорить, но он молчит, глядя в пространство. И я вдруг понимаю, что сказать ему нечего. Невозможно выразить словами, что он чувствует, когда я пытаюсь убедить его, будто меня преследует убийца.

– Если была бы хоть одна причина, пусть даже самая малая, по которой убийца мог бы за тобой охотиться, я бы тебя понял, – тихо произносит он. – Но ее нет. Ни одной чертовой причины. Извини, Кэсс, но я не знаю, сколько еще смогу вынести.

В его голосе звучит бесконечное отчаяние, и это приводит меня в чувство. Взять себя в руки невероятно трудно, но потерять Мэттью для меня страшнее, чем попасть в лапы к убийце.

– Я, наверно, перепутала, – говорю я дрожащим голосом.

– Значит, ты уже не хочешь вызывать полицию?

Борюсь с желанием сказать, что хочу. Хочу, чтобы полиция приехала и осмотрела сад!

– Нет, все в порядке, – отвечаю я, сдержавшись.

– Хочешь небольшой совет, Кэсс? – произносит он, вставая. – Начни принимать эти таблетки. Может, тогда нам обоим станет немного спокойней. – С этими словами он выходит, почти хлопнув дверью.

В повисшей тишине я гляжу на маленький ножик, невинно лежащий на столешнице. Даже издалека невозможно ошибиться и увидеть в нем что-то зловещее – если только ты не безумный неврастеник с галлюцинациями. Решено. Я подхожу к чайнику, за которым лежат таблетки, и беру упаковку. Доктор Дикин сказал для начала принимать по одной таблетке три раза в день, а в случае сильной тревоги выпить сразу две. Сильная тревога ничто по сравнению с тем, как я чувствую себя сейчас; но две – это лучше, чем ничего. Глотаю таблетки и запиваю их стаканом воды.

10 августа, понедельник

Пробуждаюсь от сна, когда надо мной нависает какая-то фигура. Я пытаюсь закричать, но не могу издать ни звука.

– Тебе совсем не обязательно было спать здесь, – доносится откуда-то издалека голос Мэттью.

Не сразу понимаю, что лежу на диване в гостиной. Сначала не могу сообразить, в чем дело, потом вспоминаю.

– Я выпила две таблетки, – бормочу я, пытаясь сесть. – Потом пришла сюда посидеть. Похоже, меня от них вырубило.

– Наверно, стоит пить по одной, пока не привыкнешь. Я пришел сказать, что ухожу на работу.

– Хорошо. – Я откидываюсь обратно на подушку. Чувствую, что Мэттью еще злится, но бороться со сном нет сил. – Увидимся вечером.

Я закрываю глаза, а когда снова открываю их, слышу голос Мэттью. Не могу понять – он вернулся? Или еще не ушел? Но оказывается, это просто сообщение на автоответчике.

Поднимаюсь на ноги, с трудом ориентируясь в пространстве. Похоже, я очень крепко спала, раз не слышала телефонный звонок. Смотрю на часы: пятнадцать минут десятого. Выхожу в холл прослушать автоответчик.

– Кэсс, это я. Ты, наверно, еще спишь или в душе. Перезвоню позже.

Сообщений несколько, и, пока я их слушаю, мне становится неуютно. Даю себе несколько секунд собраться с мыслями и перезваниваю.

– Извини, я была в душе.

– Я просто хотел узнать, как ты.

– Нормально.

– Ты еще спала?

– Да.

Мэттью замолкает, и я слышу тихий вздох.

– Извини за вчерашнее.

– Ты меня тоже извини.

– Постараюсь приехать домой пораньше.

– В этом нет необходимости.

– Позвоню тебе перед выходом.

– Хорошо.

Кладу трубку с неприятным чувством: ужасно натянутый вышел разговор. Я вдруг начинаю понимать, как сильно от всего этого страдают наши отношения. Ну почему я так холодно отреагировала, когда Мэттью сказал, что приедет пораньше? Отчаянно желая все исправить, я тянусь к телефону, чтобы снова набрать его номер, но едва беру трубку, как раздается звонок. Видимо, Мэттью подавлен не меньше, чем я.

– Как раз хотела тебе звонить, – говорю я. – Прости, если я не слишком приветливо разговаривала: я все еще не отошла от этих таблеток.

Мэттью не отвечает. Кажется, мои извинения его не впечатлили. Я решаю попытаться еще разок, но вдруг понимаю, что на том конце провода вовсе не Мэттью. Мои губы мгновенно пересыхают.

– Кто это? – отрывисто произношу я. – Алло?

Зловещее молчание в трубке подтверждает мои худшие опасения. Если бы он пропал и потом объявился, это еще куда ни шло; но он все время был здесь, а в четверг и в пятницу не звонил лишь потому, что Мэттью оставался дома. А сегодня позвонил, потому что знает, что я снова одна. То есть он следит за домом. А значит, подобрался совсем близко.

Животный страх расползается по телу, покрывая кожу мурашками. Вот и доказательство, что нож на кухне мне не привиделся. Бросив трубку, я бегу к входной двери и дрожащими пальцами задвигаю засов. Потом смотрю на пульт сигнализации, судорожно вспоминая, как изолировать отдельные комнаты, и одновременно пытаюсь сделать глубокий вдох и успокоиться. Где будет безопасней? Точно не в кухне, потому что вчера он сумел забраться туда через заднюю дверь; и не в спальнях, потому что, если он проникнет в дом, я окажусь в ловушке наверху. Остается гостиная; включаю сигнализацию и забегаю туда, захлопнув за собой дверь. Все еще небезопасно: здесь нельзя запереться на ключ. Озираюсь в поисках того, чем можно подпереть дверь. Ближе всего оказывается кресло; я тащу его к двери, и в этот момент опять начинает звонить телефон.

Страх скручивает легкие, выжимая из них остатки воздуха. Я не в состоянии думать ни о чем, кроме вчерашнего ножа. Была ли на нем кровь? Не могу вспомнить. Оглядываю комнату, пытаясь найти, чем защититься; заметив на камине железные щипцы, подбегаю и хватаю их, потом бросаюсь к окнам и задергиваю шторы – сначала окно в сад, потом на улицу, – трясясь от мысли, что он заглядывает в дом и наблюдает за мной. Внезапная темнота только усиливает страх, и я быстро включаю свет. Я почти не в силах соображать. Хочется позвонить Мэттью, но я знаю, что полиция доберется быстрее. Ищу глазами телефон – и, когда до меня доходит, что домашний я оставила в холле, а мобильный здесь все равно не работает, вся моя решимость испаряется. Я ничего не могу сделать. В холл не выйти, потому что он уже может быть там. Остается только ждать. Ждать, когда он за мной придет.

Я добираюсь до дивана и прячусь за ним, присев на корточки, сжав в руках щипцы и дрожа всем телом. Телефон, который уже было замолчал, снова звонит, будто издеваясь. От испуга слезы сами текут из глаз, пока я не осознаю, что трезвон прекратился. Я прислушиваюсь, затаив дыхание. Снова звонки – и слезы возвращаются; снова пауза – и я опять вслушиваюсь в тишину: вдруг на этот раз он отступит? Новые звонки разрушают мою слабую надежду. Страх, надежда, страх, надежда – я вращаюсь в этом замкнутом круге, потеряв счет времени. В какой-то момент, устав играть на моих нервах, он наконец прекращает звонить.

Поначалу тишина приносит облегчение, но потом становится такой же гнетущей, как и непрерывные звонки. Тишина может означать что угодно. Может, он вовсе не устал меня мучить; может, он не звонит потому, что он уже здесь, в доме.

Какие-то звуки в холле; входная дверь со щелчком открывается, потом закрывается. Мягкие шаги. Ближе, ближе. Замерев от страха, я гляжу на дверь. Ручка начинает поворачиваться – и беспросветный ужас окутывает меня, точно саван, сдавливая грудь и не позволяя дышать. Зарыдав в голос, я вскакиваю на ноги, бросаюсь к окну и судорожно распахиваю шторы, смахнув с подоконника горшки с орхидеями. Пока я открываю окно, дверь тоже начинает открываться и упирается в кресло; я уже почти выпрыгиваю в сад, как вдруг раздается пронзительный рев сигнализации, сквозь который Мэттью зовет меня из-за двери.

Оттолкнув кресло, я вцепляюсь в Мэттью и истерично бормочу что-то про убийцу, который бродит снаружи. Мои чувства не поддаются описанию.

– Постой, дай я выключу сигнализацию!

Мэттью пытается оторвать от себя мои руки, и тут телефон снова начинает звонить.

– Это он! – кричу я. – Убийца! Он мне все утро звонил!

– Дай мне выключить сигнализацию!

Мэттью, рывком освободившись от моей хватки, идет к пульту, и сирена замолкает. Остается трезвон телефона. Мэттью берет трубку:

– Алло? Да, это мистер Андерсон. – Я не верю своим ушам: зачем он представляется убийце?! – Простите, офицер, боюсь, это снова ложная тревога. Я приехал домой проведать жену, потому что она не подходила к телефону, но не знал, что она включила сигнализацию, и вот сработало… Извините за беспокойство. Нет-нет, все в порядке, правда.

Мучительно медленно начинаю соображать. По телу прокатываются жаркие волны стыда. Ноги слабеют, и я оседаю на ступеньки. Мысль о том, что я в очередной раз умудрилась так себя накрутить, причиняет боль. Я пытаюсь собраться – ради себя, ради Мэттью, – но никак не могу унять дрожь. Руки, кажется, зажили собственной жизнью, и я, пытаясь спрятать их от Мэттью, обхватываю ими себя, засунув кисти под мышки. Он уже убедил полицию не приезжать и теперь говорит с кем-то еще – и снова уверяет, что у нас все в порядке и беспокоиться не о чем.

– Кто это? – вяло интересуюсь я.

– С работы. – Мэттью стоит ко мне спиной, словно он не в силах даже глядеть в мою сторону. Я его понимаю. На его месте я бы вообще ушла и не вернулась больше никогда. – Валери просила сообщить, как ты. – Он наконец поворачивается, но с таким мученическим выражением лица, что лучше бы он этого не делал. – Что происходит, Кэсс? Почему ты не берешь трубку? Я тебе чуть ли не час названивал, с ума сходил от беспокойства! И на мобильник звонил, думал, вдруг ты наверху. Я испугался, что с тобой что-то случилось!

– Что именно? – язвительно усмехаюсь я. – Что меня убили?

Мэттью смотрит ошарашенно:

– Ты хотела, чтобы я так подумал?

– Разумеется, нет. – Я уже сожалею о своих словах.

– Тогда почему ты не подходила к телефону?

– Я не знала, что это ты звонишь.

– Как это не знала? Ведь мой номер определяется! – Силясь понять, он беспомощно запускает руку в волосы. – Ты что, пыталась меня таким образом проучить? Если так, то мне будет очень трудно тебя простить. Ты хоть представляешь, что я чувствовал?

– А ты представляешь, что чувствовала я? – выкрикиваю я. – Зачем было так названивать? Ты ведь прекрасно знаешь, что меня преследуют звонками!

– Я названивал, потому что ты повесила трубку, не попрощавшись! Ты была расстроена, я это почувствовал и хотел убедиться, что с тобой все в порядке. С чего ты вообще взяла, что это какой-то преследователь, если даже не проверяла номер? Все это уже ни в какие ворота не лезет!

– Я не проверяла номер, потому что он уже позвонил – сразу после тебя! И я слишком испугалась, чтобы снова брать трубку. Думала, это опять он.

– Так испугалась, что забаррикадировалась в гостиной?

– Ну, теперь ты хотя бы знаешь, как меня пугают эти звонки.

Он устало качает головой:

– Это должно прекратиться, Кэсс.

– Думаешь, я не хочу того же? – Я с ужасом вижу, как Мэттью идет к входной двери: – Куда ты?

– Обратно на работу.

– Ты не можешь остаться?

– Нет. У меня встреча. Когда я не смог с тобой связаться, попросил ее перенести.

– Тогда, может, приедешь сразу после нее?

– Боюсь, что нет. Слишком много людей меня сегодня ждут.

– Но ты же говорил, что постараешься уйти пораньше!

Мэттью вздыхает.

– Я уже потратил час рабочего времени, чтобы приехать и проверить, как ты, – терпеливо произносит он. – Поэтому теперь вернусь домой как обычно. – Он достает из кармана ключи от машины. – Мне пора.

Мэттью уходит, аккуратно закрыв за собой дверь. Я не знаю, сколько еще он сможет продержаться и когда сорвется. Ненавижу себя. В кого я превратилась?

Безумно хочется чаю. Иду на кухню и включаю чайник. Если бы не тот нож вчера вечером, я бы справилась. Занервничала бы, конечно, из-за звонка, но не настолько, чтобы не проверить определитель номера. Если бы я на него взглянула и увидела, что это Мэттью, то взяла бы трубку и все закончилось бы хорошо. Теперь даже смешно вспомнить, что я пришла в такой ужас и забаррикадировалась в комнате. «Ты сходишь с ума, – издевается голосок в голове. – Сходишь с ума».

Несу чай в гостиную. Окно, через которое я собиралась сбежать, так и осталось открытым, и я иду закрыть его. Вдруг до меня доходит, что сигнализация могла сработать как раз из-за него, а не из-за двери; а может, мы с Мэттью оба приложили к этому руку – он открыл дверь, а я окно. Я начинаю смеяться, и это так приятно, что останавливаться не хочется, да я и не пытаюсь.

Все еще смеясь, но уже замечая в своем смехе истеричные нотки, я направляюсь к окну, выходящему на улицу. Распахиваю занавески – и смех замирает на губах: на дороге стоит мужчина. Тот самый, которого я уже видела раньше, когда он шел мимо дома. Который может быть нашим соседом, или моим телефонным преследователем, или убийцей Джейн. Пару секунд мы смотрим друг на друга, потом он поворачивается и уходит – причем не по направлению к домам, а в другую сторону. В сторону леса.

Последние остатки сил, которые мне еще удавалось сохранить, покидают меня. Возвращаюсь на кухню – но не за оставленным там ноутбуком, а за таблетками. Они помогут мне дожить до вечера. Забиваюсь в уголок дивана и не шевелюсь; поднимаюсь лишь за час до прихода Мэттью. Ужин проходит в полном молчании.

12 августа, среда

Шум затяжного дождя заставляет меня проснуться. Руки и ноги кажутся неподъемными, словно я бреду под водой. С трудом разлепляю веки, недоумевая, почему мне так тяжело пошевелиться. Потом вспоминаю, что ночью спускалась выпить еще таблеток – прямо как ребенок, тайком от родителей крадущийся за лакомствами. Просто удивительно, как быстро они стали для меня чем-то вроде костылей. Вчера утром я выпила уже две штуки – проглотила с чаем, едва Мэттью ушел на работу: просто поняла, что не выдержу повторения предыдущего дня, когда мне пришлось забаррикадироваться в гостиной. И случилось чудо: когда зазвонил телефон, я не запаниковала, а взяла трубку и, послушав тишину, положила ее обратно. Сделала то, что от меня, видимо, и требовалось. Правда, на этом маньяк не успокоился, но, когда он перезвонил, у меня уже слипались глаза и не было сил идти к телефону. А потом я провалилась в глубокий сон и все равно ничего бы не услышала. Очнувшись перед самым приходом Мэттью, я была потрясена тем, как легко снова проспала весь день, и поклялась себе не пить больше эти таблетки.

Вот только вечером в новостях сообщили новые подробности об убийстве Джейн. Теперь полиция предполагает, что убийца сел к ней в машину еще до того, как она припарковалась в том кармане. А значит, он был с ней, когда я проезжала мимо.

– Значит, у нее все-таки был любовник, – заключил Мэттью.

– Почему обязательно любовник? – спросила я, стараясь скрыть тревогу. – Может, она просто решила кого-то подвезти.

– Это вряд ли. Если, конечно, она была в своем уме. Ни за что не поверю, что молодая женщина могла совершить такую глупость – остановиться, чтобы подвезти какого-то незнакомца. Ты бы разве остановилась?

– Я – нет. Но была ужасная погода, и, может, он дал ей понять, что он в беде.

– Может быть. Но я думаю, когда полиция еще немного покопается в ее личной жизни, то обнаружит, что первая версия была правильной и у нее действительно был любовник. Так что ему – кем бы он ни был – нет смысла охотиться за кем-то еще. Это что-то личное, как я уже и говорил.

– Надеюсь, ты прав, – ответила я, немного успокаиваясь от его слов, хоть и по-прежнему не верила, что у Джейн мог быть любовник.

– Конечно, прав. Не беспокойся, Кэсс. Тот, кто это сделал, окажется за решеткой, ты и оглянуться не успеешь.

А потом на экране появился муж Джейн. Репортер преследовал его, требуя подтвердить или опровергнуть информацию, что у его жены был любовник. Муж отказывался отвечать, держась спокойно и с достоинством, как и на похоронах. И мучительное чувство вины, просыпающееся всякий раз, когда я думаю о Джейн, навалилось снова, усилившись во сто крат и придавив меня своей тяжестью. Мы с Мэттью пошли спать, но я не могла выбросить из головы мысль, что, когда я проезжала мимо Джейн, убийца видел меня из окна ее машины.

Заснуть было совершенно невозможно. Накрутив себя до предела, в три часа ночи я спустилась вниз и выпила две таблетки, чтобы как-то дожить до утра. Вот почему теперь я такая вялая.

Смотрю на лежащего рядом Мэттью. Во сне он выглядит таким спокойным! Взгляд падает на часы: пятнадцать минут девятого. Значит, сегодня суббота, иначе бы он уже встал. Провожу по его щеке пальцем. Как же сильно я его люблю! Ужасно, что он увидел меня с такой стороны, о существовании которой я и сама не знала. Неприятно думать, как он теперь, наверно, жалеет, что черт дернул его на мне жениться. Сделал бы он мне предложение, если бы я честно рассказала, что у мамы в сорок четыре года обнаружили деменцию? Этот вопрос не дает мне покоя. И я не уверена, что хочу знать ответ.

Надо обязательно показать, как сильно я его ценю!

Принесу-ка ему завтрак в постель. Отбрасываю одеяло и спускаю ноги с кровати, но не могу сразу заставить себя встать – как-то это слишком тяжело. В глаза бросается офисная одежда Мэттью, аккуратно разложенная на стуле. Чистая рубашка, новый галстук – не тот, что вчера. И я вдруг понимаю, что сегодня не суббота. Сегодня среда, и Мэттью впервые за все время, что я его знаю, не услышал будильник и проспал!

Я знаю, он будет в шоке, и уже тянусь будить его – но моя рука останавливается на полпути: если я не разбужу его, то он, возможно, еще не успеет уйти, когда позвонит маньяк. Вот тогда и убедится сам.

С колотящимся сердцем я ложусь обратно и тихонько накрываюсь одеялом. Ну вот, опять я его подведу. Слежу за часами, еле дыша, чтобы не разбудить Мэттью.