Я могу перечислять еще десятки подобных свидетелей, но не вижу смысла. Надеюсь, понятна общая схема подтасовок, интерпретаций, игры на слабых струнках публики, готовой с открытым ртом слушать любую дурь.
Хотя, нет. Нельзя удержаться от упоминания ярчайших супругов Арнольда и Барбары Роулэнд.
За полчаса до покушения супруги заметили в окне шестого этажа склада старика-негра. После покушения бросились в ФБР, где оставили заявление. В ФБР за пять минут выяснили, что негр — это уборщик, он действительно смотрел из окна, только находился в другом крыле здания. На этом дело закончилось бы. Спасибо за бдительность! Но супруги, недовольные тем, что в газеты не попали, вдруг вспоминают, что видели и снайпера. Для пущей важности уточняют в интервью, что стрелял снайпер не из того окна, которое фигурирует в официальных бумагах.
Супругов вызывают в ФБР на допрос. Показывают первое заявление и спрашивают, почему в нём ничего про стрелка нет?
Гениальный ответ жены:
— Мы забыли!
Вопрос агента ФБР:
— В каком именно окне вы заметили стрелка?
Ответ:
— В другом!
Агент просит показать окно на схеме. Барбара показывает. Арнольд, опрашиваемый отдельно, тычет пальцем в совершенно другое крыло здания.
Супругов пинками выгоняют, намекая что в следующий раз могут и посадить за попытку запутать следствие. С тех пор обиженные супруги бродят по редакциям с горестным рассказом о том, как подлые сотрудники спецслужб прикрывают заговор, не желая серьезно расследовать показания свидетелей. Интервью с ними печатают, книжки издают, деньги им платят.
Каролин Вальтер — отдельная песня! Дама вообще находилась на другой стороне площади. Однако заметила на шестом этаже здания склада блондина с короткой стрижкой, с обрезом наперевес. Рядом стоял человек в коричневом костюме, указывая направление стрельбы. У блондина были голубые глаза, нос с горбинкой, а на левой ладони родинка. И почему орлиноглазую Каролину на допрос не вызвали? Уму непостижимо.
А шестнадцатилетний мальчишка Эймос Эвинс, заметивший лысого мужчину с длиннющей винтовкой всё на том же шестом этаже! Сначала это был негр, потом он стал белым, потом мулатом. Потом Эмос окончательно запутался, заплакал и признался, что всё придумал, чтобы попасть в газеты. Попал! До сих пор писатели тычут пальцами, укоряя власть за игнорируемые показания господина Эвинса, наряду с баснями от супругов Роулэнд и Каролин Вальтер.
* * *
Есть ещё одна жемчужина коллекции, которую я сам и сфабриковал: в здании компании «Дал-Текс» был задержан некий подозрительный тип по имени Джим Браден, отпущенный после допроса.
На самом деле звали парня Юджин Хэйл Брейдинг, зашел он в здание позвонить по телефону, был задержан для допроса, как ранее судимый за мошенничество. Никогда не скрывался. Оказалось, достаточно позвонить в пару газет — и до сих пор всюду рассказывается о таинственном наёмном убийце Джиме Брадене, которого почему-то выпустили сразу же после задержания.
* * *
Люди логику не приемлют. Съедают то, что им приготовили, и не морщатся. Иногда сами себе отраву готовят, но вкушают с удовольствием. Плевать, что потом живот заболит.
Смешные улики раздувались нами для отвлечения внимания от вещей поистине серьезных. Маккон бредни не пресекал, а тиражировал. Глупости не опровергались. В нужных случаях с подозрительным смущением отводились глаза.
Достигнутый эффект колоссален: благодаря журналистской бдительности, версия сонма таинственных снайперов от ЦРУ, мафии, ФБР, китайской разведки и марсиан, залпами палящих по кортежу, оказалась столь непробиваемой, что до сих пор обыватель не верит в то, что стрелял один человек.
8.5. Записки Вадима. Элегантность
Как все просто у Виктора — свидетельница оказалась истеричкой, репортеры растрезвонили, версия сама и сложилась. Но ведь надо было безошибочно выдернуть неврастеничку из толпы свидетелей! Такую, что добьется пресс-конференции. Тему надо было безошибочно задать. Мысли внушить соответствующие.
Как ни странно, читая мемуары Виктора, я не открыл для себя ничего нового в описании событий 22 ноября 1963 года, разве что уточнил ряд деталей. Я знал и про ошибку журналиста Мерримана Смита, передавшего сообщение о смерти Кеннеди за двадцать пять минут до объявления о кончине. И про его драку с Дэвидом Беллом за право первым войти в телефонную кабинку и первым сообщить новость. И даже про то, как в одном из кинотеатров Невады директор прервал сеанс, чтобы с печалью в голосе объявить о трагической гибели президента, вице-президента, губернатора Техаса и ряда других высокопоставленных чиновников. После объявления киносеанс возобновился.
Поэтому откладываю перевод и правку эпизодов, поясняющих путаницу с якобы ранением Джонсона или круговоротом противоречивых заявлений из Вашингтона.
Но меня привлекают два момента. Изучая дело, я их упустил. Всего не охватишь, поэтому вины за собой не чувствую, однако эпизоды понравились.
Первый эпизод.
По словам Виктора, в регистрационном журнале приёмного покоя больницы медсестра сделала запись: «13.34. Больной № 24740. Белый. Диагноз — огнестрельное ранение в левую часть шеи» (считается, будто запись сделал дежурный врач Макклелланд, но это не так).
13.34? Но ведь официально раненого привезли в 13.38 — на четыре минуты позже.
Шесть километров до больницы «Линкольн», летевший метеором, должен был преодолеть за три минуты. Плюс полминуты на набор скорости и торможение.
Если президента привезли в больницу в 13.38, то времени затратили в два раза больше, чем требовалось. Ещё в шестидесятых годах, обратив внимание на странную задержку в пути, один репортёр предположил, что сначала Кеннеди повезли в аэропорт. Попытку скрыли, так как при таком ранении задержка в пару минут стала решающей. По тем временам считалось, что если операцию не начать через шесть минут после такого ранения, последствия будут необратимы.
Но согласно записи в журнале, президента доставили вовремя. И на операционный стол положили через пять минут после ранения, а не через девять!
Очевидный вывод: если бы группа прикрытия не создала версию о приезде в 13.38, неизменно возник бы вопрос, почему Кеннеди не спасли, хотя операция началась вовремя. Отсюда недалеко от следующего вопроса: а мёртв ли он на самом деле?
Посему журналистам и сообщили, что точное время прибытия в больницу 13.38, мол, опоздали с операцией на пару решающих минут. Версия стала ещё одни подтверждением невозможности спасти смертельного раненого человека.
А вот про запись в регистрационном журнале забыли. В принципе простительно — в первый день работы и не такие казусы встречаются.
Второй эпизод удивителен.
Упустил я его по банальной причине: лень было внимательно изучать автобиографию адмирала медслужбы Джорджа Баркли. Прочитав записки Виктора и узнав о нём, в сотый раз убедился, что ничего и никогда упускать нельзя.
Ситуация необычна. Лечащий врач президента, вице-адмирал Джордж Г. Баркли ехал в последней машине. Пока он подбежал к операционной, пока задержался, надевая марлевую повязку, пациентом занялся больничный хирург Ал Купер (тот самый, что через два дня увольняется с работы и уезжает в неизвестном направлении. Больше никто, никогда, ничего о Купере не слышал, его имя в расследованиях встречается редко).
Баркли, по его признанию, в операционную не допустили, а послали, как мальчишку, проявлять рентгеновские снимки.
И тут начинается любопытное. Именно Баркли объявил о кончине Кеннеди. Всюду описывается, как он усталым жестом снимает повязку, иногда упоминают слезы на глазах, дрожь в голосе. И сам Баркли вспоминает о волнении, организации похорон, судьбах Америки и мира.
Всё это очень интересно. Только личный врач президента забыл поведать в своих мемуарах, как он впервые увидел мёртвого Кеннеди, как констатировал смерть, как выглядело тело в той операционной номер два, в которой президент скончался.
Мы читаем его мемуары и убеждаемся, что Баркли тела не видел. Описано, как доктор бежал с проявленными снимками в операционную, как его остановили местные полицейские. Именно они, не знавшие Баркли в лицо, стояли во внешнем кольце оцепления. Вызвали президентскую охрану, та обратилась к Джонсону. Джонсон вышел в коридор и попросил адмирала объявить о кончине Кеннеди.
Никаких сомнений у Баркли не возникает. Даже в голову не приходит взглянуть на тело — зачем? Он получил приказ от верховного главнокомандующего. Просьба взглянуть на тело убитого, будет выглядеть глупо. Да и кто усомнится в правдивости Джонсона?
Баркли идёт к журналистам. Этот момент запечатлен на фотографиях, опубликованных во многих изданиях. Прекрасно видно, что в левой руке Баркли рентгеновские снимки. Почему он не оставил их в отделении? Зачем держал в руках?
А может их некуда было положить? В коридоре на пол не бросишь.
Баркли объявляет о кончине Кеннеди. Голос его дрожит. Он бледен. Бледны и репортеры. Никто не догадывается, что речь идет о грандиознейшей афере.
А потом Баркли пишет мемуары. И ничего не рассказывает о том, что чувствовал, увидев рану, как выглядела операционная, кого в ней заметил, что хирург сказал. Провал в памяти.
Тем не менее, есть у него в мемуарах описания гонки к больнице, возни со снимками, момента выхода к журналистам. С подробностями, деталями, указанием времени. А вот мёртвое тело пациента личный врач не видел, оказывается.
Прочитав у Виктора о Баркли, я поразился, неужели никто не удосужился мемуары врача-адмирала изучить?
Вернувшись в Москву, открыл их и ахнул. Вот он — план больницы. Коридор, ведущий к операционной, — длинный и широкий, с красным паласом по всей длине.
В трёх метрах от входа в вестибюль в сторону отходит боковой коридорчик, ведущий к рентгенкабинету. Он тоже длинный, поворачивает несколько раз, затем снова выходит к операционной. На планах больницы присутствует. Указано, что покрыт зеленым ковром.
А вот как у Баркли написано про выход к журналистам: «Каждый шаг дается тяжело — как будто бы под ногами не пружинящая зелень ковра, а затягивающее болото».
А теперь соображаем! К хирургическому отделению, где лежит тело покойного, ведёт коридор с красным покрытием. Зелёный ковёр лежит в другом коридоре, ведущем от рентгенкабинета.
Так зачем Баркли, вместо того чтобы прямо из операционной ринуться на встречу с журналистами, пошёл круговым путём, в три раза более длинным?
Нечаянные слова о зелёном ковре показывают, что лечащий врач президента, ближайший к его телу человек, покойника не видел.
Надо отдать адмиралу должное. В кампаниях выливания грязи он участия не принимал, вспоминал о деле крайне неохотно, журналистов сторонился до конца дней своих, всячески показывал, как ему ловчить неприятно. Да и мемуары коротенькие, про Кеннеди совсем чуток, сквозь зубы, без сенсационных показаний, больше пишет про свою военную молодость.
Главное даже не в том, что лечащий врач президента не присутствовал при кончине и не видел тела. Главное в том, что про момент смерти Кеннеди не пишет никто. Ни в одной книге, ни в одном репортаже. Никто, нигде и никогда не рассказывает о том, как на его глазах Кеннеди издал последний вздох и успокоился навеки. Более того, никто и никогда в воспоминаниях не упоминает, что лично перевозил тело на аэродром, переодевал, укладывал в гроб.
Рассказ шофёра о том, как президент любил снять туфли при долгих утомительных поездках в автомобиле, есть, а повести о том, как его везли в последний раз, нет! И так в каждом отчёте.
В всех мемуарах рассказывается, как их автор узнал о смерти президента от такого-то человека. Ни у одного автора не говорится о том, как Кеннеди испустил дух на его руках.
Однако никто в факте кончины не сомневается. Неплохо ребята поработали, надо признать. Элегантно.
8.6. Просчёты
В жизни всегда есть место ошибкам. Я, к примеру, однажды прокололся в беседе с любимой тёщей, ловко — сказался её профессиональный опыт! — распотрошившей мою легенду об одном вечернем приключении (тот, у кого в жизни не случались мелкие, ничего не значащие авантюры, пусть первым кинет в меня камень. Да и к Наталье Петровне претензий не имею — женщина она замечательная, и люблю я её искренне).
Виктор ошибкам и просчётам тоже уделяет много внимания. Иногда диву даёшься, как же не заметили вопиющего прокола.
Мне тоже доводилось изучать психологию. Но до сих пор в голове не укладывается, каким образом сотни миллионов людей могут брать на веру идиотские россказни о томящихся в подземных пещерах пятиметровых гигантах-атлантах, инопланетных захватах шофёров междугородных автобусов и иной подобной чепухе.
Впрочем, снова и снова лезут в голову сомнения: может быть, те, кто в чепуху верит — как раз адекватны нашему миру? Может быть, это я неадекватен, раз посмеиваюсь, когда мне с волнением в голосе рассказывают о том, как йоги умеют проходить сквозь стены и копаться в чужих мыслях? И на раз замечаю нелепицы в версиях дела Кеннеди?
В ходе нашей последней беседы, когда речь зашла о начале операции, Виктор заново переживал те минуты, когда казалось, что любой недочёт вскроет задуманную аферу.
Да, они ещё не представляли себе, что такое психология толпы и как легко ею управлять. К тому же уверить всех, что за четыре года с момента покушения погибли двадцать пять свидетелей, тогда как не погиб никто, загипнотизировать мир баснями о мафиози, шпионах и инопланетянах… Непросто им было, конечно. Иногда рисковали. Иногда допускали просчёты.
* * *
На семнадцатой странице третьего тома сборников комиссии Уоррена опубликована схема с трудновыговариваемым названием «Местоположение лиц, находившихся в радиусе десяти футов от президента Кеннеди на момент покушения». Отдельными кружочками на схеме обозначены сам президент, Жаклин, губернатор Коннали с супругой, шофёр Грир, охранники Хилл, Келлерман и Дан Остин. Ниже приводится список этих же лиц. Фамилии шофёра и охранников подчёркнуты. Ещё ниже пометка — «вызвать в качестве свидетелей».
В том же томе, на странице сто первой, показаны позиции охранников президента при проезде кортежа по Далласу. Список сделан на бланке секретной службы, то есть организации, на которую с момента убийства президента Линкольна возложена защита жизни главы страны от посягательств. В первой десятке вновь фигурируют Хилл, Келлерман, Грир и Остин.
Далее, в нескольких томах опять неоднократно встречаются фамилии Хилла, Келлермана и Грира — в материалах допросов свидетелей, в показаниях, в следственных экспериментах, в описании последующих действий и так далее. Все трое часто упоминаются в книгах о покушении, все трое давали интервью, публиковали мемуары, позировали фотографам.
Имя Дана Остина из последующих материалов исчезает. Его фамилия ни разу не встречается в официальных выводах комиссии. Его, в отличие от остальных, забывает упомянуть Манчестер в фундаментальном труде «Смерть президента» (The Death of a President). Остина не вызывали на допросы, его не мучили журналисты. Его нет ни на одной фотографии. Его не вспоминают в книгах, в статьях, в интервью. Его нет нигде. Исчез.
И если бы не схема на семнадцатой странице третьего тома да не список охранников на сто первой, о Дане Остине никто бы и не слышал.
Хотя Дан Остин на одной фотографии всё же появился. Точнее, появилась его нога.
Президентский «Линкольн» сзади был оборудован металлическими поручнями и подножками для охранников.
После выстрелов шофер нажал на газ. Четырёхтонная машина резко набрала скорость. Клинт Хилл, стоявший слева, успел в неё запрыгнуть. А вот Дан Остин, бежавший справа, упал на багажник, пытался удержаться, но сорвался. В последнюю секунду Жаклин выбралась с сиденья на задний капот и протянула руку. Остин за неё ухватился и перевалился внутрь, упав на пол.
Теперь смотрим известную любительскую плёнку Запрудера. Эпизод выглядит странно. Джеки вылезает из машины назад, как бы пытаясь выскочить. Рассудок потеряла?
На следующих кадрах Джеки снова на сиденье, склоняется над мужем. Машина резко разворачивается.
Нет кадров, на которых она возвращается на место. Нет их! Официально объявлено, что эти кадры были нечаянно засвечены, когда плёнку проявляли.
Имена пассажиров общеизвестны и всюду повторяются — Джон и Джеки, губернатор Конналли с супругой, шофер Грир и телохранитель Хилл.
Однако в журнале «Тайм» от 29 ноября 1963 года, на двадцать третьей странице опубликована фотография, на которой ясно видно, что какой-то человек лежит на полу автомобиля — торчит его нога. Между тем все остальные известные пассажиры на фотографии хорошо видны! Кто же на полу оказался? Чья нога?
Загадка лишней ноги стала обсуждаться, когда кому-то пришло в голову сравнить фотографию и пленку Запрудера. Выяснилось, что машина та же, момент снят один и тот же, а на фото в «Тайм» на одного человека больше!
Даже тупые репортёры не могли ошибиться. Очевидно с пленки Запрудера одного человека тщательно вымарали. К пропавшему и ползёт Жаклин по заднему капоту, пытаясь втянуть того внутрь. Неадекватное поведение Жаклин наконец-то объясняется…
Публика заинтересовалась. Запахло сенсацией. Но тут внезапно всеобщее внимание было отвлечено новым событием — в тюрьме весьма своевременно скончался Джек Руби.
И о мистической ноге сразу забыли. А ведь должны были насторожиться! Почему стёрт с плёнки простой охранник? (Несомненно, охранник — поведение и местонахождение всех высоких чинов известно и запротоколировано до секунды.)
Если бы насторожились, то сравнили бы список охранников в третьем томе материалов следствия и все последующие статьи и книги по делу Кеннеди, где Дан Остин ни разу не упоминается, в отличие от Клинта Хилла, имя которого муссируется всюду.
Куда Дан делся? Почему в последний раз его имя появляется на схеме расположения охраны? Почему из десятков сотрудников секретной службы, ФБР и полиции только его следствие не допросило? А ведь он находился ближе всех к машине, ближе Хилла.
Так куда он делся? Зачем его существование скрывается? Почему среди сотен и тысяч улик о плохо проведённом расследовании такой очевидный ляп и следствия, и власти ни разу не попадает на зубок досужим репортёрам? Почему абсурднейшее объяснение Жаклин (мол, я вылезла на багажник, пытаясь собрать кусочки мозга мужа) принимается на веру и ни разу не обсуждалось? Клинт Хилл, правда, напишет гораздо позже, что это он чуть было не сорвался с подножки и что именно его Джеки втащила внутрь. Но ведь на пленке Хилл — на левой подножке! А Джеки сидит справа! И тянется она совсем не в левую сторону, а назад и вправо! И Хилл — это ясно видно — прыгает в машину сам, без помощи! Зачем лгут?
Почему Дан исчез? Почему не попал в поле зрения следствия? Чем занимался после 22 ноября 1963 года?
Греческая газета Kathimerini от 29 октября 1968 года. Первая страница, первая фраза центральной статьи: «Жаклин Бувер Кеннеди, вдова убитого почти пять лет назад президента США, прибыла сегодня утром в афинский аэропорт, откуда она тут же вылетела на частном самолёте на остров Скорпиос, где завтра состоится свадебная церемония по православному обряду между Жаклин и Аристотелем Онассисом. В поездке мадам Бувер Кеннеди сопровождают два десятка друзей и охранников, фамилии которых, любезно переданные нам иммиграционными службами аэропорта, мы приводим ниже».
Почти в самом конце длинного списка, под номером восемнадцать — Дан Остин.
Глава девятая. Прорыв
9.1. Утро
Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года. 9 утра.
Говорят, самый длинный сон длится не более одной-двух секунд. Может быть, так оно и есть? А если приснится сон, будто я сплю долгие часы и высыпаюсь? Может быть, тогда я проснусь свежим и весёлым после двух часов отдыха? А всё происходящее окажется ночным кошмаром?
Сейчас девять утра. Я снова стучу по клавишам, набирая слова и фразы.
Мари потягивается. Обычно встаёт она не раньше полудня, а ложится часа в три ночи. Поэтому мы не встречаемся по утрам, когда я убегаю на работу, ведь засыпаю я, как правило, пока Мари копошится на кухне, читает умные книги или медитирует.
Сегодня она проснулась рано. Я не успел перенести на бумагу и половину магнитофонных записей. Ничего страшного, если закончить не успею, — основа заложена, суть ясна, а остальное доделаю спокойно где-нибудь в пригородах Пекина или Нанкина.
Сейчас нам предстоит купить билет до Таиланда, куда Мари немедленно отправится. Я отвлеку внимание и только после того, как Мари позвонит из Бангкока, сообщив о благополучном прибытии и не менее благополучной передаче документов, тоже отправлюсь в аэропорт.
К операции готовимся спокойно, без нервов. Удивительно, насколько спокойна моя супруга.
Конечно, мы не юные любовники, увлечённые внезапной страстью. Нас соединяют спокойные глубокие чувства. Мы понимаем друг друга, умеем сглаживать мелкие недочёты, с наслаждением пьём взаимную нежность, которая присуща только давно сложившимся парам, получившим благословение вечности. Нам нечего прощать друг другу. Или, возможно, мы слишком много должны простить, чтобы не чувствовать горечи. Поэтому и считаем, что прощать друг другу нечего. Поэтому воодушевляем друг друга спокойствием и умиротворённостью.
Но надо признать, что спокойствие Мари для меня неожиданно, так как такой выдержки от неё ожидать было сложно.
— Зачем Виктор затеял эту передрягу? Подготовил досье, предал своих на исходе собственного существования?
— Не знаю. Я тоже считаю, что его объяснения не полны. Возможно, Виктору была невыносима мысль о том, что после кончины о нём тут же забудут. Хотел прокричать, что был недооценен, что был способен на гораздо большее… Постарайся почувствовать, что должен был ощущать человек с его складом характера — с латиноамериканским нарциссизмом, с любовью к побрякушкам и пышным кружевам. Общаясь с Кеннеди, будучи посвящённым в самую оберегаемую тайну планеты, не иметь возможности похвастаться, выступить открыто, заявить о себе? Это иногда выше человеческих сил, особенно когда речь идёт о латиноамериканце. И когда все точки расставлены, спешить больше некуда, конец очевиден, он решается на последний шаг, призванный увековечить его деяния. Некий посмертный латиноамериканский эксгибиционизм.
— Но ты-то не латиноамериканец.
— Нет, я не латиноамериканец. Давай не будем возвращаться к вопросу о причинах, толкнувших меня на поддержку Виктора. Ты ведь не передумала?
— Поддержать тебя? Нет, не передумала. Хотя сомнения остаются.
— Сомнения присущи только людям. Давай радоваться тому, что мы люди.
Почему Виктор поступил так, а не иначе? Почему поступаю так я? Почему Мари спокойно и деловито меня поддерживает? Мы никогда не поймём до конца побудительных причин наших действий. Равным образом мы никогда не сможем понять до конца причин, двигавших теми, кто затеял эту долгую игру с первых её минут, с первых секунд рождения легенды, с того момента, когда они изменили ход истории.
Впрочем, я становлюсь похожим на Виктора и начинаю говорить красиво.
Пора. Надо идти в ближайшее турагентство, купить билет на первый самолёт до Бангкока и сесть в такси, из которого я выскочу на полпути к аэропорту, у гостиницы «Пента».
Как только я выйду, такси сразу же отправится дальше. Как бы ни были быстры преследователи, останавливаться вплотную они не станут — они себя не афишируют. Когда спустя пару минут войдут в вестибюль, то увидят меня, лениво осматривающего витрины бутиков и поглядывающего внутрь, где, несомненно, моя дорогая жёнушка примеряет очередную неотразимую обновку. А когда до них дойдёт, что я тут один, Мари уже пройдёт на посадку.
С пухлым чемоданчиком в руках, в котором наряду с небрежно брошенными рюшечками и кружевными распашонками лежат самые важные документы прошлого, да и нынешнего веков.
Не самый элегантный прорыв, конечно, но достаточно испытанный. И, надеюсь, вбитые мною в Мари инструкции достаточно просты для запоминания и исполнения.
9.2. Безумие (продолжение)
26 марта 1964 года Конгресс США принимает 27 законов и законодательных актов. Среди них закон, регламентирующий правила вступления в должность президента страны лица, власть к которому переходит в случае невозможности действующего президента исполнять свои обязанности в результате смерти, ранения, тяжёлой болезни или подозрения на тяжёлую болезнь. На следующий день закон утверждён Сенатом и вступает в силу.
Португалия, Лиссабон. 9 марта 2004 года, утро.
Способен ли обычный обыватель, не причастный к высоким тайнам, найти разгадку тщательно оберегаемой интриги? Без сомнения. Собранные Виктором корешки квитанций, фотографии, рапорты, в сущности, ничего нового не открыли — любой человек, имеющий опыт разгадывания шарад, найдёт ответ, проштудировав газеты, книги и журналы.
Мой учитель Глеб Сергеевич Голиков говорил: «Не бывает не раскрываемых преступлений — бывает недостаточное финансирование!»
Это абсолютная правда. Самый ленивый аналитик или следователь раскроет самое запутанное преступление — была бы нужда в успехе да хватало бы выделяемых средств.
Финансы, отпущенные нашим руководством, целям соответствовали, что и понятно: мой поиск особых расходов не требовал — раскопки в архивных залежах для казны не обременительны. Полдесятка моих зарубежных командировок настолько терялись в лавине многочисленных начальственных вояжей, что бухгалтерия их не замечала. Начальство же исправно командировочные выписывало, подкидывая кость мелкому служащему, дабы тот поменьше в курилке болтал о тратах начальства на рабочие семинары где-нибудь в Ницце или Барселоне.
А коли времени и средств хватало, то распутывал я клубок не торопясь, тягуче, аккуратно, стараясь не рвать слабые нити, не упустить относимые ветерком сполохи.
Постепенно всё встало на свои места. На каждый новый вопрос легко получал ответ. Всё совпадало. Прорыв состоялся. В чём, вообще-то, я не сомневался с самого начала.
* * *
При расставании Виктор подарил мне небольшую книжку под названием «Ночь в Кэмп Дэвиде» (Night of Camp David). Написал книгу Флетчер Нибел, репортёр и автор политических триллеров тех лет. На обложке подзаголовок «Что будет, если президент США сойдёт с ума?».
«Ночь в Кэмп Дэвиде» я читал в самолёте и поначалу удивлялся только нечаянному совпадению — упоминанию в названии никому не известного в шестидесятые годы президентского коттеджа в Кэмп Дэвиде. Знал бы автор, каким знаменитым станет название через десять лет.
Прочитав роман, восторженно покачал головой и мысленно поаплодировал писателю, наступившему на горло собственной журналистской хватке, но показавшему, что он прекрасно знал всё, что происходило на самом деле. И сделал он это так, что никто ничего не понял.
Зато через пару веков, когда тайна станет явной, автора поднимут на щит — не как писателя, а как человека, сумевшего поставить интересы страны выше сенсационных разоблачений. (Хотя, возможно, ему заплатили в ответ на обещание не раскрывать тайну, кто знает.)
В романе идёт речь о том, как президент Соединённых Штатов Америки вдруг сходит с ума. Причём сходит так, что однозначно понять и объяснить происходящее невозможно. Он ведёт себя нормально. Принимает гостей, издаёт распоряжения, утверждает постановления, даёт пресс-конференции, проводит совещания, поругивается с окружающими, воркует с супругой…
И только иногда, крайне редко, президента внезапно заносит. Например, президент громогласно предлагает поставить на прослушивание все телефонные разговоры в стране, дабы раз и навсегда покончить с преступностью. Пресс-секретарь обращает предложение в шутку, призванную показать абсурдность подобных стремлений, — мол, не говоря об антиконституционности таких действий, это технически невозможно.
Однако в личных беседах президент выдвигает идеи, по абсурдности своей превосходящие предыдущую на порядок, — начиная с мысли об объединении Европы, Канады и США в единую державу и заканчивая постоянно муссируемыми обвинениями тех или иных деятелей, включая вице-президента, в государственной измене.
Ситуация накаляется. Один сенатор убеждается в том, что президента мучают приступы умопомрачения. Процесс необратим. Никто не знает, когда охваченный безумием вождь отдаст приказ об аннексии Канады, отмене налогов, запрете политических партий, ядерной войне.
Осознав угрозу, сенатор пытается предпринять шаги, направленные на исправление ситуации. Но попытки бесплодны — политики воспринимают предупреждения сенатора как попытку набрать очки в предвыборной гонке. Военные не знают, как поступить в том случае, если из Белого Дома придёт приказ о начале войны. Вице-президент в растерянности — а не пора ли перенять власть, отстранив недееспособного лидера? Возможно, предупреждения о помешательстве президента всего лишь бред самого сенатора. А если решение о снятии с должности главы государства будет принято, — что скажут массы? Сколько человек поверят в безумие президента, а сколько решат, что стали свидетелями переворота?
Посвящённые в тайну растеряны. Непонятно даже, как организовать медицинскую проверку здоровья главного лица страны, что делать, если мнения врачей разделятся, как поступить, если вдруг во время медкомиссии президентский мозг заработает нормально, а безумные идеи, вроде присоединения Норвегии в качестве очередного штата, будут временно забыты. Нет закона, который регламентировал бы такую ситуацию… Страна находится на пороге катастрофы.
Убедительно показав тупик, в который попадёт страна в случае безумия лидера, даже просто подозрения на безумие, автор находит милый выход — президент вдруг приходит к пониманию долга и подаёт в отставку по состоянию здоровья. Кризис исчерпан, страна так и не осознала, перед какой пропастью находилась. Всё хорошо, что хорошо кончается.
Только в реальности сумасшедший никогда не отдаёт себе отчёта в своей болезни.
Имя главного героя романа — сенатора, распознавшего опасность и тщетно пытающегося её предотвратить, — Джим Маквей. Ничего общего с Джоном Макконом, конечно нет. Даже то, что фамилии литературного героя и директора ЦРУ в момент гибели Кеннеди свидетельствуют об ирландском происхождении, разумеется, простое совпадение. Ряд других странностей и совпадений тоже, вне всякого сомнения, случайны.
Вот только есть одна непонятная закавыка. Незаметная непосвящённому читателю.
Роман вышел в 1964 году. Действие его происходит в 1972. В книге один персонаж вспоминает, как за пятнадцать лет до событий романа только что ушедший в отставку министр обороны в припадке безумия покончил с собой, выбросившись из окна. Автор задаётся вопросом, а что бы могло случиться, если бы министра вовремя не отправили в отставку, распознав болезнь?
Случай реальный. Он имел место с министром Джеймсом Форрестолом в 1949 году. Прибавляем к году гибели Форрестола пятнадцать лет и получаем 1964 год.
Иначе говоря, автор даёт понять, что действие романа происходит не в семьдесят втором году, а в шестьдесят четвёртом, ни годом позже.
А ведь с марта 1964 года такие события стали невозможными. Почему? Потому что конгресс принял решение о процедуре проверки здоровья президента и отстранения того от власти в случае подозрения на болезнь.
Сразу после покушения на Кеннеди знаменитый автор книг о хитросплетениях американской политики пишет книгу о том, как мрачно будут развиваться события в случае возможного помешательства президента. Любопытный выбор темы.
9.3. Объяснение
Опросите толпу, пролетал ли в небе зелёный слон… Или спросите, куда пролетел, не оставляя места для сомнений в факте полёта! Десяток свидетелей подтвердят, что слон пролетал. Укажут направление, высоту, заверят под присягой, что приземлился, озорно помахивая хоботом, в соседском гараже. Кто-то оспорит цвет и размеры, утверждая, что речь идёт о розовом мамонте или жёлтом слонёнке. Но толпа покорно примет на веру заявления о слоновьей реальности.
Не так уж сложно заставить толпу в пять миллиардов человек уверовать в заговор ЦРУ или мафии с целью убийства Кеннеди. Главное — найти методы и убедительные аргументы.
А вот кто начал игру, с какой целью, почему игра идёт до сего дня, — ответить прямо сразу не удавалось. Не потому что ответ был слишком сложным, нет.
Но чтобы найти ответ необходимо было разобраться в переплетениях политики того времени, вжиться в то время, вжиться в ту страну, слиться с тамошним народом и проникнуться его психологией. Мне же, воспитанному в советских догматах веры, понять суть американской психологии было сложновато.
В записях Виктора я нашёл недостающие звенья, внятные и здравые объяснения, как он вляпался в события, что за ними стояло, зачем создавался настоящий, а не пародийный заговор.
В последних беседах Виктор прояснил то, что не успел охватить в записках. А не успел, потому что тянуть дальше с передачей материалов не мог — болезнь не оставила времени.
Нет, Виктор тоже не знал, у кого первого родилась мысль объявить Кеннеди мёртвым. У Роберта Кеннеди? У Линдона Джонсона? У Джона Маккона? У Эдгара Гувера?
Впрочем, не у Маккона. В этом Виктор был уверен. Но Маккон, схватывающий на лету любые полезные идеи, без колебаний понял необходимость объявить Кеннеди мертвым.
Идея должна была быть безоговорочно принята всеми действующими лицами. Посему не так уж важно, кому первому эта мысль в мозг залетела. Всё руководство страны сознавало, насколько шатким было положение Соединенных Штатов в ноябре 1963 года. Шёл натиск коммунистов во всём мире — от Вьетнама, где только что произошел переворот, в ходе которого заговорщики убили президента Нго Динь Дьема, до Венесуэлы, где к власти пришел Рауль Леони, марксист, собиравшийся поспорить с Кастро на тему, кто из них возглавит континентальную революцию. Советский Союз вырвался вперед во всех областях вооружений — от авиации и баллистических ракет до подводных лодок и систем связи. Африка рвала связи с Западом и поворачивалась к Востоку. Вся Азия готовилась к жизни под властью коммунистов.
Коммунисты в Европе никогда не были столь сильны, как к концу 1963 года. Антиамериканские настроения охватили весь мир. Франция под руководством Шарля де Голля препятствовала любым действиям Соединённых Штатов Америки. Да и в остальных западных странах единства не наблюдалось, скорее, развал по всем направлениям.
Внутри страны назревал национальный кризис: росли непреодолимые противоречия между ястребами и голубями, желающими самоустранения от мира. Обещание Кеннеди закрыть до конца президентского срока 150 заграничных военных баз подлило масла в огонь. Вот-вот должны были повыситься налоги на деятельность нефтяных компаний, что означало повышение цен.
Уже начались ежемесячные мятежи в негритянских кварталах, с первыми жертвами, с предсказуемыми грозными восстаниями (в них скоро будут погибать десятки и сотни мятежников). Ясно ощущались признаки гигантской расовой бури — следствие зашедших в тупик отношений между белой и черной частями общества. Тогда ещё существовала сегрегация в южных школах, а во многие рестораны и отели вход неграм и собакам был воспрещён.
США проигрывали Советам, в первую очередь, в политике, где под аплодисменты всего мира коммунисты торжественным маршем шли вперёд семимильными шагами.
Америка шаталась под ударами, наносимыми со всех сторон. Америка держалась из последних сил. Америка стояла на грани гибели.
В этот момент ей предлагалась неразрешимая задачка — раненый президент. И непонятно, придёт ли он в себя? Если очнётся, то не окажется ли мозг повреждён? Не сошёл ли Кеннеди с ума? Не проявится ли безумие неожиданно, в момент принятия важнейших критических решений?
Если президент остаётся в живых, то в лучшем случае впереди жесточайшая борьба за власть и споры о легитимности.
Кто может поручиться, что после выздоровления президент и впрямь не станет невменяемым? Если даже нормальные с виду люди принимают решения совершенно алогичные, безумные, необъяснимые, то что говорить о человеке, получившем пулю в голову?
Если Кеннеди отстранят согласно положению о невозможности управлять страной по состоянию здоровья, это вызывает протесты его сторонников. Если Кеннеди останется на посту, то противники откажутся ему подчиняться — никто не знает, как подействовала на мозг пуля.
В любом случае страна скатится в глубочайший кризис, который неизбежно приводит к расколу общества, вплоть до гражданской войны.
Как поведут себя СССР и Китай предсказать нетрудно. Дай бог, удастся избежать третьей мировой. Хотя вряд ли её удастся избежать, ведь добить раздираемую внутренними дрязгами измученную Америку захочется любому.
У страны, точнее у её лидеров, было ровно пять минут на принятие решения:
• либо падение в пропасть неизвестности и неведения;
• либо надежда и мощь;
• либо кризис власти, раздор и опасность всеобщей резни;
• либо сплочение нации, объединение перед памятью великого человека.
Что выбирать? Хаос и гражданскую войну? Или пробуждение народа перед лицом грозящей катастрофы? Героический символ в лице президента, павшего за страну в тяжелейшие моменты истории? Или безумный оскал и пустые глаза пускающего слюну инвалида, вызывающего ехидную жалость враждебного мира?
Колебался бы я при выборе, не знаю. Маккон, Роберт Кеннеди, Джонсон не колебались.
* * *
Для русского менталитета, проще и правильней отдать приказ о ликвидации раненого, но для американцев такой подход нереален. Даже не из-за циничности выбора (политики не циничными не бывают), а из-за невозможности его осуществить. Это не Россия.
Какой врач осмелится зарезать на операционном столе президента страны, не имея на руках письменного приказа, дополненного уговорами и заверениями в законности действия? Кто осмелится такой приказ составить и подписать? Кто решится поставить вопрос о необходимости физического устранения лидера страны? Кто проголосует за смертный приговор?
Иного выхода не существовало. Времени было в обрез: принять решение об объявлении Кеннеди мёртвым, уведомить Жаклин, ближайших охранников, врача и медперсонал.
Думали ли правители о величии, об историческом значении решения, о грузе ответственности, на который себя обрекали, о чувствах детей Джона, о судьбе каждого участника, о своей собственной судьбе, в конце концов? Кто знает…
Глава десятая. Заговор
10.1. Черновик записок Виктора. Философия
Единственная истинно философская ценность — это факты. Поэтому моя книга философская. Хотя и без философии.
Память у меня профессиональная. Иногда непонятно, что делать с тем количеством сведений, которые толкаются в мозгу и всплывают бессонными ночами.
* * *
Ещё во время речи Маккона я отметил, что тот без колебаний назвал мою фамилию. У Маккона память была отменная. Я был единственным, кто уже выполнил одно задание — нашёл квартиру. Скорее всего, поэтому меня и назначили руководителем группы.
К работе мы приступили в 8.30 утра 23 ноября сразу же после того, как директор ЦРУ с нами попрощался.
Даже толком не познакомившись, я поставил задачу:
— По Освальду: разработка вариантов его ликвидации, создание легенды по мотивам покушения и по ликвидации. Ты и ты (не размышляя показал на двух парней). Детальных указаний не даю, потому что и сам ничего не знаю. Через три часа быть готовыми к разговору. Встреча — в кафе «Мэгпай», адрес: 2200 Харвуд. Наша квартира в ста метрах оттуда (назвал адрес).
Оба назначенных исполнителя тут же вышли.
Показав пальцем на следующую жертву, продолжил:
— На тебе версия вчерашнего дня. Ты же тоже из Далласа? Ты же ждал в аэропорту?
Немного позже я узнал, что парня звали Дан Остин, он был одним из трёх охранников Кеннеди, бежавших резвой трусцой около машины в момент обстрела.
Дан кивнул:
— Надо ехать в полицию, уточнить действия патрульных, разузнать о свидетелях. Часа три потрачу как минимум. Я сам из охраны президента, это поможет.
— Согласен. Обрати внимание на винтовку Освальда. Хорошая зацепка для нагнетания дури, да и любят у нас про оружие читать. Я буду в полиции к полудню. Если будешь занят, оставь сообщение у дежурного, где тебя искать. Моя фамилия — Фуэнтес.
Дан усмехнулся:
— Знаю. Не глухой.
Он кивнул и направился к двери, на пути давая указания новому напарнику.
Мы остались вдвоем с Квентайном Дерпом. Внешность Дерпа, в отличие от остальных, бросалась в глаза — худощавый смуглый парень с кошачьими манерами. Ступал мягко, грациозно, казался небритым из-за синевы на щеках. Он умел просчитывать варианты подобно леопарду, загоняющему стадо антилоп, которые бегают быстрее охотника, но все-таки не способны уйти.
— Квентайн, мы с тобой в Паркланд. Насколько я понимаю, там надо все почистить, а потом пройдемся по маршруту Кеннеди из больницы до… Откуда они улетели?
— Из аэропорта Лав-Филд. Раненого отправили в самолёте Джонсона. Сначала хотели посадить на местный самолёт, что стоял в Форт-Ворсе — это небольшой аэродром неподалеку. Но сообразили, что надежнее всего просто на «Ангеле».
— Считаешь, что в Форт-Ворсе надо будет что-то чистить?
— Нет. Через полчаса после объявления о смерти Кеннеди им сообщили, чтобы готовились принять особо важного больного, мол, понадобятся носилки. Вовремя сообразили, что выглядит подозрительно — что за важный больной? откуда? Приказ отменили.
До Паркландской больницы нам было ехать минут двадцать. В пути обсуждали варианты.
За долгую жизнь я убедился, что чем больше мечтать, продумывать варианты, рассчитывать на определённое развитие событий, тем меньше вероятность того, что мечты сбудутся. Скорее всего, произойдёт то, на что ты не рассчитывал.
Поначалу было просто. Никто из многочисленного персонала и пациентов не видел, как вывозили тело мёртвого Кеннеди, так что в этом направлении усилий прилагать не пришлось. В больнице уже стояла охрана из морских пехотинцев, полицейские уже обнаружили старинную пулю, залетевшую давным-давно под шкаф, так что мы только взяли находку на заметку, а немногим позже подкинули сведения о четвёртой пуле репортёрам. Учились мы быстро, поэтому уже поняли, что такие мелочи помогают запутывать картину и создают кошмарный групповой портрет соединённой банды заговорщиков-убийц и потакающих им следователей.
Сообщение о странном важном больном, которого должны были отправить через аэропорт Форт-Ворс, но который куда-то делся, в прессу попало, но никто изучать подробности не стал.
После больницы помчались в полицию. Конкретного плана работы, конечно, не имели. Всё зависело от того, что первым попадётся под руки.
Первыми попались трое бродяг, пробиравшихся на юг в преддверии зимы и случайно оказавшихся вблизи железнодорожного переезда, под которым должен был проехать президентский «Линкольн». Бродяг схватили во время облавы, когда те пытались запрыгнуть в проходящий поезд. У полицейского, который их остановил, вызвал подозрение их внешний вид — чистые, в приличной одежде, выбритые. Одним словом, на бродяг группа не походила.
Когда я вошел в участок, парней уже собирались выпускать, так как ситуация прояснилась — предыдущим вечером за ними поухаживали местные благотворители.
Я в качестве столичного эксперта из ЦРУ попросил бродяг придержать, запросил материалы по делу и вызвал следователя, который с ними работал. Задал пару вопросов, затем попросил, в связи с важностью эпизода, никому о бродягах не рассказывать. В случае интереса со стороны кого бы то ни было, велел ссылаться на Лэнгли. Просьба удивления не вызвала.
(Примечание Вадима. Ошибка, несмотря на похвальбу Виктора о своей профессиональной памяти. Штаб-квартира ЦРУ в то время находилась не в Лэнгли.)
Потом я обрадовал бродяг известием об их освобождении и посоветовал немедленно убираться из города и не болтать, а то, мол… О чем не болтать, они даже не спросили. Поняли, что болтать вообще ни о чем не следует.
Материалы я забрал и вернул в полицию через неделю (руки чесались сжечь, но я расписывался в получении, указав, что документы временно изъяты сотрудником ЦРУ).
Как только история с заговором стала набирать обороты, я позвонил в первую попавшуюся газетёнку и рассказал о бродягах и их задержании. Подкинул имя машиниста, заметившего подозрительных парней, когда они запрыгивали в поезд.
Репортёр, естественно, вскинулся на дыбы и рванул в городское управление полиции, где ему сказали, что ничего о бродягах не слышали. Через час кто-то проговорился, что бродяги и впрямь существовали, но были отпущены в первый же день. Дальше само собой поехало.
Ещё через сутки у газетчиков сомнений не осталось. Есть некие бродяги-заговорщики, все материалы на них изъяло ЦРУ, о чем и расписка в пустой папке имеется (неплохо получилось, мне и в голову не пришло, что моя расписка сыграет такую милую роль). В полиции делают вид, будто не знают, куда задержанные подевались, в ответ на вопросы отмалчиваются, невнятно ссылаются на ЦРУ. Машинист и окрестные жители подтвердили факт ареста бродяжек. Оказалось к тому же, причем совершенно без нашего участия, что в тот момент, когда задержанных вели в полицию, их сфотографировал местный репортёр.
С тех пор история свежевыбритых бродяг, несомненных участников заговора ЦРУ (а как же без него, раз оно материалы конфисковало), вошла во все анналы. Не было ни одной книги, ни одного фильма, ни одного исследования, где бедняг не склоняли бы.
Цель была достигнута малыми средствами — полчаса работы. Остальное свершила пресса.
* * *
Затрудняюсь вспомнить, надеялся ли я на такой результат, приступая к операции. Но каждое наше действие было направлено на создание легенды. Представить себе сложно, сколько операций мы разработали, сколько раз создавали из ничего мощнейшее здание, сколько раз разрушали до основания реальность. И если даже десятая часть разработок имела успех, можно понять, какой фантастический мир нам удалось выстроить.
А ведь операция с бродягами была самой первой — без основы, без подготовки, без знаний.
Намного важнее было провести такую же операцию с Ли Харви Освальдом — если уж создавать впечатление страшного и многопланового заговора, то без Освальда не обойтись, причем нас совершенно не интересовало, какую роль сыграет в легенде сам Освальд.
Наше дело было подкидывать громкие факты, не очень заботясь об их правдоподобности. А о версиях должны были позаботиться журналисты, в чём они и преуспели.
То ли убийца, то ли подставное лицо. То ли стрелял, то ли делал вид. То ли коммунист, то ли нацист. То ли безумный маньяк, то ли главарь заговора.
* * *
Начать строительство заговора я решил с убийства полицейского Типпита, погибшего в трех километрах от «Дили-Плаза» через полчаса после покушения на Кеннеди.
Типпит остановил Освальда для проверки документов, нервы у того не выдержали, он выстрелил. Девять человек видели убийство. Не возникало никаких сомнений в том, что убил Типпита именно Освальд. Однако мне нужен был заговор, и я стал его лепить.
Первый звонок в редакции пары газет от имени санитара, якобы видевшего тело:
— Знаете ли вы, что Типпит убит в спину?
Умники-журналисты призадумались, как же это полицейский к незнакомцу спиной повернулся?
Даже не пришлось подсказывать, что якобы Типпит вывез Освальда из оцепления и был убран как ненужный свидетель. Анекдотичную версию молниеносно растрезвонили сами репортёры.
Мы мерзко поступили по отношению к погибшему копу? Да, мерзко. Что ж, в истории человечества полно примеров мерзкого отношения к мертвым, начиная от Ахилла, глумящегося над телом Гектора.
На самом деле пуля ужалила Типпита в бок, когда несчастный рефлекторно пытался от неё увернуться. Это подтверждает медицинское заключение, но писакам официальные реляции читать недосуг.
Закрутилась очередная карусель. Через час кто-то пронюхал, что кузина Типпита жила на той же улице, где находился бар, принадлежащий мужу любовницы брата директора воскресной школы, в которой учился сосед Освальда в бытность того курсантом. Иначе и быть не могло. Мир наш маленький — мы все знакомы друг с другом максимум через четыре рукопожатия, в том числе последний австралийский бушмен и Папа Римский.
Об этом мне еще аналитики на уроках твердили: все люди в мире знакомы через очень коротенькую цепочку — между любыми двумя индивидами стоят два-три, от силы четыре человека. Даже если речь идёт о жителях удалённых стран.
Связь между Типпитом и Освальдом должна была отыскаться. И не надо было самому тратить время на поиски, щелкопёры-бумагомаратели сцепку благополучно обнаружили за меня — оказывается, оба один и тот же клуб посещали.
(Примечание Вадима. Не любит Виктор журналистов. Но тут память опять Виктора подводит. Про посещение Освальдом и Типпитом одного и того же клуба я нигде не читал. Путает с Руби.)
По правде говоря, на линию Типпита я возлагал большие надежды, но, хотя имя его и возникает периодически, после первых дней суматохи его упоминают редко.
Почему участие Типпита роли не сыграло? Потому что я недооценил профессиональную солидарность полицейских. Да и журналисты опасались испортить отношения с источниками криминальных новостей, а родные Типпита могли подать иск, обвинив журналистов в клевете.
К тому же, человеческая порядочность сыграла роль — речь же шла не о политическом деятеле. Неприятно пачкать репутацию погибшего на боевом посту полицейского (впрочем, когда вдова убитого полицейского позвонила Жаклин, та не захотела с ней разговаривать. Без объяснения причин. Стыдно стало беседовать с вдовой человека действительно, а не фальшиво, убиенного?)
(Примечание Вадима. Виктор передёргивает факты. Мэри Типпит ни в чём не обвиняла Жаклин. Она сочла, что Джеки была настолько убита горем, что не нашла сил на беседу.)
Разработка линии Типпита заняла четверть часа — меньше, чем дело бродяг. Беглый просмотр документов, два телефонных звонка. Всё. Для придания правдоподобности я подкинул в прессу несколько имен и цифр, намеренно внеся путаницу.
Согласен, дело Типпита прошло незаметно. Но до сих пор нет-нет, да и спросит кто-то вкрадчиво, а почему же это Типпит в спину был застрелен, если ничего общего с Освальдом у него не было. Как это полицейский спиной к подозреваемому встал? Что-то тут не так. Не иначе Освальд от свидетеля избавлялся. Что ж, публике нравятся леденящие душу мифы.
* * *
Однако уже в момент создания мифов было ясно, что построения, связанные с бродягами и Типпитом, — это лишь вторичные линии. Основа — Освальд.
В том, что Ли Харви Освальд в одиночку задумал и совершил покушение, мы не сомневались. И мы понимали, что над созданием заговора придётся поработать.
Дело не в том, что мы должны были выставить Освальда убийцей-одиночкой (каким он и являлся), но одновременно создать впечатление заговора. Этого добиться легко.
И дело даже не в том, чтобы связать Освальда со всеми секретными службами мира от ЦРУ до Кубы. Это тоже особых трудностей не вызывало.
Сложность заключалась в том, что Освальд должен был выглядеть безумцем и одновременно умнейшим типом. Правым экстремистом с левыми убеждениями. Отличным снайпером, не умеющим стрелять. Вызывающим сочувствие исчадием ада.
Личности Освальда нужно было стать настолько странной и противоречивой, чтобы мировое общественное мнение годами разматывало этот клубок хитросплетений и поворотов. К тому же мы обязаны были поставить под сомнение официальные выводы, но ни в коем случае их не опровергать.
Освальд должен был стать центром притяжения. Затмить Жаклин, Роберта, комиссию Уоррена, плёнку Запрудера, самого Джона Кеннеди. Перетянуть на себя всё дело.
Поставленная задача была успешно выполнена.
Кто помнит фамилию убийцы Линкольна? Убийцы Мартина Лютера Кинга? Роберта Кеннеди? Джона Леннона? Очень немногие. А Ли Харви Освальда знают все. И биография, хотя бы и вкратце, известна любому американцу!
Скрупулёзно, методично создавались две легенды: одна — с положительным знаком, другая — с отрицательным. Легенда о Джеки и легенда об Освальде.
Но чтобы создать легенду об Освальде, его сначала надо было убить.
Без ликвидации Освальда версии ничего не стоили. Если его не убрать немедленно, разразится кризис. Причём такой кризис, которого страна еще не знала.
Только его смерть отсекала вспышки интереса к остальным аспектам дела и венчала заговор.
К моменту ухода Освальда из жизни мы должны были тщательно подготовить версию широкого заговора. Туманную, противоречивую, смутную и дурно пахнущую — неважно. Главное, чтобы в её основе лежали реальные факты, связанные и истолкованные бредовым образом, подтасованные, препарированные, извращённые, но реальные.
* * *
Вот мы и приступили к приготовлению пищи для умов. Стали стряпать блюдо, на которое публика обязана была накинуться незамедлительно, да так жадно, что всё, что не связано с заговором было бы забыто.
Первым делом я прочитал отчёт о первом допросе Освальда. Вёл допрос начальник далласской криминальной полиции Уилл Фриц, матёрый волк с тридцатилетним опытом работы.
Отчёт страниц на сорок. Ничего особенного.
Освальд — маньяк, желающий войти в историю. Биография соответствует. Любой начинающий психолог предскажет, что венцом жизни станет либо эффектное самоубийство в стиле камикадзе (обвешавшись бомбами), либо покушение на политика. Фигура на заговор не тянула.
Жена? Марина. Русская, дочь советского армейского майора. Так! А вот мы её дочерью генерала КГБ сделаем! Это легко. Про КГБ все знают. Пусть народ за кружкой пивка посудачит. Не переборщить только, чтобы русских в заговоре не обвинили. Но зато маленькая радость — подсыпали перцу КГБ. Юмор в любом деле должен присутствовать.
Итак, пока Марина рыдала в жилетку репортёрам про муженька-недотепу, невнятно бормоча о его странных похождениях, одна общенациональная газета глубокомысленно поведала, что Марина — дочь генерала КГБ, которую муж с опасностью для жизни вытащил из большевистских клыков.
* * *
При чтении протокола допроса подумалось, что лучше бы он молчал на допросе, этот Освальд. Молчание — оно и есть молчание. Как захотим, так и истолкуем. А то ведь всё рассказал, абсолютно! Нудел о неудавшейся жизни; о том, как недооценили; о том, какой он умный; о том, как доказал свою гениальность, застрелив президента.
Но и я не вчера родился. Подсыпал в цитирование немного бреда, выпятил нужные моменты, убрал пояснения. Процесс не очень сложный, особенно, когда работаешь с удовольствием.
И десяти томов не хватит, чтобы описать все ухищрения. Даже обида гложет, что не оценили наших усилий по созданию самого грандиозного спектакля всех времен и народов. Великий театр без зрителей — не хватает чего-то.
(Примечание Вадима. Здесь Виктор впервые проговаривается об одной из причин своей измены — долго скрываемом чувстве обиды на весь мир. Ведь такие актеры были, такое шоу создали, а никто не оценил. Проскальзывает у Виктора мысль о собственном величии и недооцененности.)