Ладислав Клима

Жуткий конец Фабиуса

После ухода Чезаро Фабиус жил в пещере и от злости скрипел зубами. Бездействие пагубно влияло на него, кошмарные сны туманили его голову, в ушах стоял ужасный грохот, и за спиной он чувствовал присутствие черной тени. Однажды, возвращаясь в свое убежище, он услышал внутри него ужасный острый свист, как будто кто-то точит саблю…. Он вынул револьвер и остановился, не зная что делать… Через замочную скважину мерцал желтый свет… Он согнулся, чтобы поглядеть… И зашатался… Прямо перед ним у стола сидел и точил саблю — он сам! Он прислонился к скале…. И вдруг изнутри раздался жуткий голос, его собственный голос:

— Подожди, господин, я сейчас открою дверь!

Он услыхал шаги, — от этого звука у него закружилась голова как от наркотика… в голове вдруг возникла мысль: «А что если это Чезаро? Он ведь прекрасно умеет подражать всем голосам — он знает о существовании моего двойника из Могилы, — может быть он раздобыл где-нибудь подходящую маску…»

Он хотел убежать как вдруг дверь открылась, и перед ним стоял ужасный призрак. В руке у него была свеча. Фабиус прицелился в него револьвером…

— Не пугайся, господин! Я не Чезаро! Погляди на меня как следует! Разве живой человек может так выглядеть?

Фабиус успокоился… Только с первого взгляда ему показалось, что чудовище — живой человек, — рассмотрев его получше, он увидел, что это всего лишь густая, живая полупрозрачная тень… Особенно сегодня он казался более ветхой тенью, чем много лет назад в Могиле. Фабиус уже вполне опомнился. Ужас исчез, — болезнь исчезла, грохот прекратился… появилось почти веселое любопытство… Он схватил привидение за руку, втащил его в пещеру и долго глядел ему в глаза…

— У тебя ужасный вид! — проворчал он. — Замученный, больной, дряхлый негодяй!

— Я твое изображение, и то, что с твоим телом происходит на протяжении многих лет, в моем теле готово в одну секунду. Я представляю собой идеальный физиономический объект…

— Вот моя рука! Ты первый, кому я готов подать ее, так как ты — это я сам! Садись! Зачем ты пришел именно сегодня?

— Я не пришел! Я всегда с тобой, но ты меня не видишь! Только сегодня твое состояние позволяет тебе это сделать. Меня это радует, я давно уже хотел поговорить с тобой.

— Я тоже рад, — может ты скажешь мне что-нибудь важное… Ты долго задержишься здесь?

— Примерно с полчаса. Ты будешь способен меня видеть!

— Вполне достаточно! Чем угостить тебя?

— Пищей и вином!

Он принес и то, и другое.

— Разве ты ешь? Твоей пищи от этого не убудет?

— Твоей не убудет, этой убудет! Все, что ты видишь, это вторая действительность, — эта пища представляет собой призрак той пищи, которую ты позднее найдешь нетронутой!

— Ну, рассказывай! Я отомщу Чезаро?

— Не смею сказать!

— Где он?

— Где он сейчас находится, мне тоже не дозволено сказать. Но могу сказать, где находятся его дом и его жены.

— Говори! — заорал он.

— В северной Персии, в Икс, вблизи от Мешеда.

— Спасибо! Его жены там?

— Сейчас там! Уже давно, зная как тебе хочется это знать, я мечтал сообщить тебе об этом, — но ты был глух. А сейчас это уже неважно. Ибо завтра ты получишь от своего шпиона депешу, которая сообщит тебе то же, что я говорю тебе сейчас.

— Это любопытно! Я отомщу его женам?

— Не смею сказать!

— Моя болезнь смертельна?

— О да, мой господин! Но ты не горюй!

— Я не прошу твоих советов, ублюдок! Когда я умру?

— Ты будешь жить еще месяц и несколько дней!

— Хватит! Как я умру?

Флеминг Ян

Осьминожка

— Я уже сказал тебе!

— Чезаро в Италии?

Ян Флеминг

— Нет!

Осьминожка

— Это значит, что в Могилу я больше не приду, — тем более через месяц и несколько дней!

- Знаешь-ка что? - сказал майор Декстер Смит осьминогу. - Ты сегодня получишь истинное наслаждение, если мне удастся кое-кого поймать. Он сказал это вслух, и от его дыхания стекло маски фирмы \"Пирелли\" запотело. Поставил ноги на песчаное дно поблизости от коралловой глыбы и выпрямился. Вода доходила до подмышек. Он сдернул маску, плюнул в нее, протер стекло, промыл его начисто и, натянув маску на голову, снова наклонился.

— Придешь, господин, с разбитыми конечностями! И тогда я буду свободен! Тогда ты сам станешь своей тенью — а я растаю как легкий сон…

— Ты что, желаешь моей смерти, мужик?

Глаз крапчатого коричневого бурдюка по-прежнему внимательно следил за ним из коралловой норы, однако один кончик его небольшого щупальца с покачивающимися верхними розовыми присосками нерешительно высовывался на дюйм-два из мрака. Декстер Смит удовлетворенно хмыкнул. Было бы время, возможно всего один месяц вдобавок к тем двум, что он приручал Осьминожку, и она была бы укрощена, как миленькая. Но у него не было этого месяца. Может, попытаться сегодня вместо обычного куска сырого мяса, нанизанного на гарпун, самому опуститься вниз и предложить щупальцу руку? Так сказать, поздороваться? \"Ну нет, Осьминожка, - подумал он. - Я еще не могу тебе довериться\". Почти наверняка другие щупальца тотчас метнутся из норы и захватят руку. Достаточно им утянуть его под воду даже меньше, чем на два фута, как пробковый клапан маски автоматически закроется, и он или задохнется, или же утонет, если успеет сдернуть ее. Он сможет еще нанести резкий удар гарпуном, но, чтобы убить Осьминожку, этого явно не хватит. Нет, не сейчас. Попозже. Получится, как в игре в русскую рулетку, и почти с теми же шансами - пять к одному. Так можно быстро и эксцентрично выпутаться из затруднения. Но не сейчас. Один очень интересный вопрос может остаться не решенным. Ведь он пообещал этому милому профессору Бенгри из института... Декстер Смит расслабленно поплыл к рифу, в то время как его глаза напряженно выискивали на дне зловещие очертания клинообразной рыбы-скорпены или, как назвал бы ее Бенгри, Scorpaena plumieri.

— Я желаю своей смерти, то есть я желаю переселиться в лучший мир. Поэтому я могу ждать ее с радостью. Вы слепы и не видите, что смерть — это всего лишь переселение и поэтому боитесь ее.

Кавалер ордена Британской империи, майор Королевской морской пехоты в отставке Декстер Смит - когда-то храбрый и находчивый офицер, статный мужчина, охотно демонстрировавший сексуальный строй своих зубов, особенно перед женским вспомогательным персоналом из сухопутных войск, ВМС и армейской транспортной службы. Девчата обеспечивали работу коммуникационных линий и секретариата специальной оперативной группы, в которую его включили под конец служебной карьеры. Теперь же ему - пятьдесят четыре, на голове начинает появляться лысина, а когда он только в плавках фирмы \"Джантзен\" видно, как провисает его животик. И у него было уже два приступа коронарного тромбоза, причем второй - всего лишь месяц назад (\"Второе предупреждение\", как шутливо выразился при появлении Декстера Смита на Ямайке доктор Джими Гривз, игрок в покер в \"Клубе Принца\"). Впрочем, в хорошо подобранной одежде, когда укрыты от посторонних взглядов вздувшиеся вены и спрятан живот, благодаря безукоризненному поясу и подтяжкам, на вечеринках с коктейлем или на обедах, устраиваемых на \"Северном побережье\" острова, его все еще считали стройным мужчиной. Для друзей и соседей Смита было непонятно, почему несмотря на то, что лечащий врач запретил ему выпивать больше нескольких капель виски и ограничил его десятком сигарет в день, он продолжал дымить, как труба, и каждый вечер добирался до кровати изрядно перебрав.

— А эти пропасти, которые я так часто видел во сне, что это такое? Теперь я буду постоянно их видеть?

А правда заключалась в том, что Декстер Смит подошел к той грани, за которой начинает просматриваться стремление умереть. Причин для такого состояния духа хватало, и они не являлись слишком сложными. Он крепко привязался к Ямайке, и тропическая праздность разъела его настолько глубоко, что внешне он напоминал вроде бы прочно стоящее дерево, хотя его ядро давно превращено в труху термитами лени, излишней снисходительности к себе, чувства вины за какие-то прошлые грехи и общего отвращения к собственной личности. С тех пор, как два года назад умерла Мэри, он никого не полюбил. Он не был уверен в том, что и ее-то по-настоящему любил, но чувствовал, что каждый час и день ему не хватало ее любви к нему и ее веселого, шумного, ворчливого, а зачастую и раздражающего присутствия. К международным отбросам общества, в котором Смит вращался на \"Северном побережье\", он не испытывал ничего, кроме ненависти, хотя, бывало, и мартини пил, и закусывал за их счет. Он мог бы подружиться с более солидными людьми, например фермерами, владельцами плантаций на побережье, местными интеллектуалами, политиками, но это означало бы возвращение к тем серьезным ценностям жизни, против которых восставали его душа и ленивое тело. Так что вопрос о сокращении выпивок он перед собой ставить не собирался. Смиту все решительно надоело, надоело до смерти, и, если бы не один жизненный момент, он давно бы опустошил бутылку веронала, которую легко достал у местного врача. Линия жизни, заставлявшая его карабкаться к краю пропасти, была незамысловатой. Горькие пьяницы весьма отчетливо проявляют свои темпераменты, и к какому типу из классической четверки они относятся - сангвиникам, флегматикам, холерикам или меланхоликам - определить легко.

— Будешь! Тебе присуждена пропасть, потому что всю жизнь ты блуждал на краю ее и только чудом в нее не свалился! Не ругай судьбу за то, что умираешь, а благодари ее, что умираешь только сейчас! Она обращалась с тобой необычайно ласково. Другие люди бродят по скучным, ровным, безопасным тропам, Пропасть — это смысл твоей жизни…

— Понятно! Во всем имеется определенный символический смысл. Символ — это высшая действительность… А этот грохот?

Пьяница-сангвиник надирается до впадения в истерику и идиотизм; флегматик погружается в трясину мрачного уныния; холерик - ожившая пьяная дерущаяся карикатура из мультфильма, значительную часть времени вынужден проводить в тюрьме за избиение людей и порчу вещей; наконец, меланхолик становится жертвой слезливой сентиментальности и жалости к самому себе. Майор Смит был явно выраженным меланхоликом с бредовой идеей о содружестве с птицами, насекомыми и рыбами, населявшими принадлежащую ему территорию виллы \"Маленькие волны\" площадью пять акров, включая пляж и коралловый риф (данное им название вилле весьма симптоматично). Особой благосклонностью майора пользовались рыбы. Он называл их \"люди\", а так как и рыбы, и большинство маленьких птичек постоянно крутились вокруг рифа, через два года он знал их всех, нежно любил и верил, что они отвечают ему взаимностью.

— Это твой погребальный звон, он годен тебя. Он уже начался, и будет звучать до самой твоей смерти, — и после смерти ты будет слышать его! Он собственно звучит уже из другого мира, этот гул падающих гор, — символ твоей жизни, твоих стараний, поступков и величия…Ты не совершил никакого «подвига», как говорят люди — но значение имеет только то, что творится в душе. В душе своей ты совершил больше, чем Тануртан.

— Эта черная фигура?

И они узнавали его. Как обитатели зоопарков узнают смотрителей, тем более что он ежедневно снабжал их пищей, собирая водоросли и тщательно перемешивая песок и камушки для обитателей дна, разбивая морские яйца и разделывая морских ежей для небольших хищников, принося падаль и требуху для крупных. Вот и теперь, когда он медленно и тяжело проплывал мимо рифа, его \"люди\" бесстрашно сновали вокруг, натыкаясь на трезубец, который в их представлении был лишь ложкой- кормилицей, - заглядывали прямо в стекло маски, а самые бесстрашные и драчливые даже пощипывали за ноги. Интуитивно майор Смит узнавал всех этих прекрасно раскрашенных маленьких \"людей\" и мысленно приветствовал их. \"Доброе утро, прекрасная Грегори\", - это темно-голубой драгоценной рыбке с яркими крапинками, которая в точности повторяла картинку в рекламе флакона духов \"В ночи\". \"Прости, не сегодня, дорогая\" - это уже трепещущей рыбке-бабочке с фальшивыми черными глазами на хвосте. \"Все-таки ты очень толст, мой мальчик\", к рыбе-попугаю цвета индиго, вес которого, должно быть, достигал добрых десяти фунтов. Однако сегодня предстояла работа, и глаза высматривали лишь одного из \"людей\" - его единственного врага на рифе, единственного, которого он убьет сразу же, рыбу- скорпену.

— Смерть! Ты будешь видеть ее все время! Если будешь преследовать ее, она убежит, но вновь появится за твоей спиной и медленно, медленно станет приближаться к тебе, каждый день она будет стоять все ближе. Но не обращай на нее внимания даже сейчас. Когда настанет твой черед, она приблизится вплотную и коснется тебя, — и в этот день ты умрешь…

Рыба-скорпена обитает в большинстве южных морей мира, причем ее вест-индская разновидность достигает в длину лишь около двенадцати дюймов, с весом один фунт. Это, несомненно, самая уродливая морская рыба, как если бы сама природа предупреждала о грозящей опасности при встрече с таким крапчатым серо-коричневым существом с клинообразной щетинистой головой и мясистыми \"бровями\", нависающими над злыми красными глазами. Окраска и силуэт рыбы обеспечивают ей прекрасный камуфляж на рифе. Хотя сама рыба-скорпена и маленькая, ее набитый зубами рот настолько широк, что может заглотить большинство из обитающих у рифа рыб. Ее сверхоружие размещается в шипах спинных плавников, которые, действуя при контакте как иглы для подкожного впрыскивания, соединены с ядовитыми железами, содержащими достаточное количество дотоксина для убийства человека. При этом достаточно быть лишь слегка оцарапанным в уязвимом месте. Для пловца у рифов рыба-скорпена представляет значительно большую опасность, чем барракуда или акула, потому что, уверенная в своем камуфляже и своем оружии, она сдвигается с места лишь при приближении или даже прикосновении к ней. Но и в этом случае скорпена отплывает только на несколько ярдов. Покачивая широкими странной расцветки грудными плавниками, скорпена обычно устраивается на песке, где напоминает выступ разросшегося коралла, или же прячется среди камней и водорослей, где фактически исчезает из вида.

— Прекрасная спутница, ха, ха! Как все это смешно!

Майор Смит был полон решимости найти скорпену, пронзить ее гарпуном, принести Осьминожке и понаблюдать, съест она ее или выплюнет, распознает ли ядовитость рыбки. Съест осьминог только тело и оставит плавники? Съест все? А если так, подействует ли на него яд? Вот вопросы, на которые ждет ответа профессор Бенгри в институте. Поэтому, зная, что на вилле \"Маленькие волны\" ему больше не жить, Смит сегодня ответит на них. Пусть даже ценой гибели миленькой Осьминожки, но он оставит в память о своей нынешней пустой жизни хотя бы небольшой след в каких- нибудь пыльных морских биологических архивах института. И все потому, что за последние два часа и без того постылая жизнь майора Смита повернулась к нему еще более худшей стороной. Настолько худшей, что ему просто посчастливится, если через несколько недель он отделается приговором суда о пожизненном заключении. Эти недели - время, необходимое для обмена телеграммами между Домом правительства на Ямайке и Министерством по делам колоний в метрополии, далее секретной службой, и затем - со Скотланд-Ярдом и государственным прокурором. А вся заваруха началась с появлением на вилле человека по имени Джеймс Бонд, который примчался на такси в десять тридцать утра из Кингстона.

— Смейся, смейся над всем и веселись! Ведь когда ты страдаешь, страдаю и я. А пропасти не бойся, если увидишь ее, смело прыгай вниз с закрытыми глазами и думай при этом, что ее здесь нет — и ты продвинешься лишь на один метр вперед! Потому что пропастей вообще нет, есть только иллюзии о них. Разгадай иллюзию, и сразу будешь несчастлив. Не существуют вещи, а лишь то, что мы о них думаем, говорят философы.

— Мне не нужны твои советы! Мир — иллюзия, следовательно, иллюзия реальна, иными словами то, что мы представляем себе о вещах, это и есть сами вещи. Будет моя смерть ужасной?

Вообще-то день начался как обычно. Проснувшись, майор Смит проглотил две таблетки панадола, аспирин ему нельзя было принимать из-за сердца, постоял под душем, позавтракал в тени зонтиков миндальных деревьев и целый час кормил остатками еды птичек. Затем принял предписанную врачом дозу антикоагулянта и таблетки от давления, просмотрел местную газету \"Дейли Глинер\" - просто чтобы убить время до легкого завтрака (вот уже несколько месяцев, как он с обычных одиннадцати утра перенес его на десять тридцать). И только налил себе первую порцию крепкого бренди с имбирным элем, так называемого пойла пьяницы\", как услышал мотор подъезжающего автомобиля.

— Будет, господин!

— Я будут долго умирать?

Луна, содержательница дома, из местных цветных женщин, вышла к нему в сад и объявила на корявом английском:

— Вообще с четверть часа, а для тебя это будет вечность…

- Джентльмен хочет видеть вас, майор.

— Ну и пусть! Боль полезна и несет плоды. Презрения заслуживает тот боязливый слепец, который боится ее. Вполне справедливо то, что я будут страдать, если другие страдают из-за меня, — все должно быть в равновесии. Я требую благодеяния страдания! Выдающийся человек должен страдать — тогда он станет великим! Многие прекрасные христианские и всё прощающие души желают для меня и после смерти величайшие страдания, желают для меня вечное пекло, каким только милостивый Бог награждает тех, которые у Него не получились… Какова будет моя судьба после смерти?

- Как его имя?

— Ужасна, мой господин, я не в состоянии назвать ее!

- Он не сказал, майор. Он просил передать вам, что приехал из Дома правительства.

— Говори! Я ничего не боюсь! Кто готов ко всему, тот избавится половины ожидающих его страданий! Я знаю, что ко всему можно привыкнуть, и эта привычка, в конце концов, превратит боль в наслаждение.

Кроме шорт цвета хаки и сандалий, на майоре ничего не было.

— Прости, о господин!

— Огненные стрелы будут молниеносно пронзать мое тело и постоянно разрывать мои тут же заживающие нервы?

- Хорошо, Луна. Проводи его в жилую комнату и скажи, что буду через минуту.

— Гораздо хуже!

Через задний вход он прошел в спальню, надел рубашку и брюки, пригладил волосы. \"Дом правительства! Какого черта?\" Но только майор Смит появился в жилой комнате и увидел стоящего у окна и смотрящего на море высокого мужчину в темно-голубом тропическом костюме, сразу же учуял дурные вести. А когда мужчина медленно повернулся и взглянул внимательными и серьезными серо-голубыми глазами, понял, что визит официальный. Не получив ответа на дружелюбную улыбку, убедился - да, официальный визит. По спине пробежала дрожь. \"Они\" как-то пронюхали.

— У меня будет двадцать тел, и все эти тела будут одновременно подвергаться мучениям, которые я применял на собаках и кошках на Чертовом горбу и в Мышеловке?

- Я - Смит. А вы, я полагаю, из Дома правительства? Как поживает сэр Кеннет?

— Гораздо хуже, о господин! Ты станешь чем-то невероятно низким и мерзким.

О том, чтобы поздороваться, вопрос как-то не стоял. Мужчина ответил:

— Чем? Жабой? Пауком? Червяком? Навозным жуком?

- Я с ним не встречался. Я приехал всего пару дней назад и большую часть времени провел в поездках по острову. Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд. Я из Министерства обороны.

— Гораздо хуже!

Майор припомнил древний эвфемизм для секретной службы и почтительно произнес:

— Собакой?

- О, старая фирма?

— Хуже! Еще похуже, чем покорно вертящийся собачий хвост.

Вопрос был проигнорирован.

— Обыкновенным человеком?

- Мы можем здесь где-нибудь побеседовать?

— Ты угадал! Но я боюсь сказать, каким!

- Вполне. Где вы хотите. Можно здесь или в саду? Хотите выпить? - Майор Смит позвенел льдом в бокале, который все еще держал в руке. - Ром и имбирь - чистая местная отрава. Я предпочитаю чистый имбирь.

— Священником? Министром? Или может быть — о ужас — конституционным монархом?

Ложь выскочила из алкоголика непроизвольно.

— Еще хуже!

- Спасибо, не надо. Здесь вполне можно поговорить.

— О Боже! Неужели женщиной?

Мужчина небрежно оперся на подоконник, сработанный местным краснодеревщиком. Майор Смит уселся в удобное кресло, развязно перекинул ногу через подлокотник, взял стоящий с другой стороны от кресла бокал, сделал большой глоток и поставил на место, стараясь, чтобы не дрожала рука.

— Нет, еще хуже!

- Итак, - бодро произнес он, глядя мужчине прямо в глаза, - чем могу быть полезен? Что, кто-нибудь на побережье занялся грязной работенкой и вам нужна помощь? Буду рад снова впрячься в работу. Хотя и много времени прошло с тех пор, но кое-что я еще могу сделать, не забыл старые трюки.

— Говори, я приказываю! — заорал он.

— В таком случае я обязан, хотя и против своего желания, сказать тебе: ты будешь — профессором!

- Вы не возражаете, если я закурю?

В это мгновение мужественный Фабиус побледнел как стена, замахал руками и упал на землю. Он потерял сознание… Когда он пришел в себя, призрак в отчаянии склонялся над ним.

Мужчина уже вытащил свой портсигар и держал в руке. Ясно, что он был сделан из старых гильз, и майора Смита такая слабость оппонента вполне устраивала.

— О господин, не пугайся так!

- Ну, конечно же, дружище, - он попытался было приподняться с зажигалкой наготове.

— Молчи! — заорал Фабиус и вырвал у себя клок волос… — Я — и профессор! О, горе мне! Неужели я смогу так опуститься? Я сойду с ума! Я в жизни не произнес этого слова, и вот сейчас… Говори, свинья, каким профессором? Быстро, или я задушу тебя!

- Спасибо, не надо. - Джеймс Бонд уже прикурил сигарету.

— О горе, горе! Ты станешь профессором философии, главным образом морали!

Фабиус принялся реветь, как подыхающая гиена, и биться головой о землю.

- Да нет, к местным делам это не относится. Я бы хотел... Вы знаете, меня направили... Не могли бы вы припомнить некоторые подробности о вашей работе в службе в конце войны?


Перевод Наталии Куфтиной


Бонд сделал паузу и внимательно посмотрел на майора Смита:

- В частности, когда вы работали в Бюро специальных операций.

У майора Смита вырвался нервный смешок. Ну конечно же, все это он предвидел, был даже уверен именно в таком исходе. Но когда вопрос прозвучал из уст только что прибывшего мужчины, этот смех все-таки больше напоминал вскрик человека, по которому ударили совершенно неожиданно.

- Боже мой, доброе старое Бюро, - он опять рассмеялся и внезапно почувствовал застарелую боль в горле и груди. Быстро вытащил из кармана брюк пузырек с таблетками и сунул одну под язык. При этом от него не ускользнуло, как напрягся в этот момент посетитель, как сузились его глаза. \"Ничего, ничего, мой дорогой, это не яд\".

- Вас ацидоз никогда не мучил? Нет? А меня он буквально валит с ног, когда немножко заложу за воротник... Вчера на вечеринке в отеле \"Ямайка\"... Знаете, все-таки пора прекратить вести себя так, будто тебе по-прежнему двадцать пять лет... Ну, как бы то ни было, давайте вернемся к нашему разговору о Бюро. Думаю, нас немного уже осталось.

Он чувствовал, как боль постепенно отступала:

- Что-нибудь связанное с историей Бюро?

- Не совсем так.

Бонд уставился на кончик своей сигареты.