— Ресторанные?
— Сколько же это стоит?! — пугается Нина Елизаровна.
— Девочки! Кисаньки вы мои! — В голосе Лиды уже появились хмельные интонации. — Плюньте! Какая разница — сколько? Откуда? Пусть наш дом будет полная чаша!
Тут Лида не выдерживает нервно-веселого напряжения и, разрыдавшись, падает на стул, обхватив руками голову.
Нина Елизаровна и Настя бросаются к ней, но в эту секунду раздается звонок в дверь.
— Боже мой! Кого черт несет раньше времени?! — Нина Елизаровна силой поднимает Лиду, тащит ее в ванную. — Доченька… Любимая, успокойся, маленькая моя… Успокойся, девочка… Настя!!! Открой дверь! Займи как-нибудь…
***
Слава богу, она все поняла. Как позже выяснилось, покупка одежды – одно из многих занятий, которые дети не способны осуществить самостоятельно.
…Без пиджака, в женском фартуке с оборочками, Евгений Анатольевич сидит на кухне и чистит картошку.
Наседки
Настя нарезает хлеб, великосветски прихлебывает «Чинзано».
Разумеется, я ни на секунду не рассчитывала, что справлюсь с отцом и сыном в одиночку. В конце концов, даже людям, у которых есть собственные дети, кто-то помогает, правда же? Например, иногда они берут в поездки своих нянь.
— Ах, Евгений Анатольевич! Вы уж извините, что я вас так напрягаю, но когда собираются, как сказала мама, только свои…
Эту мысль мне напомнил кто-то из знакомых на одной вечеринке. В ответ я заметила, что идея отличная, кто бы спорил, только мы с Максом не можем позволить себе няню. А если бы и могли, куда мы ее поселим? Не в палатку же!
— Что вы, Настенька! Наоборот, мне очень приятно…
К счастью, у меня есть друзья. Как и Тильда Тиа, они были уверены, что визит закончится крахом и меня надо будет спасать.
Шумит вода в ванной, доносятся до кухни всхлипы, какое-то неясное бормотание. Настя осторожно прикрывает ногой застекленную дверь кухни и говорит с преувеличенной экзальтацией:
— Обожаю «Чинзано»! Италия… Напиток богов! Правда, сейчас, когда я готовлюсь стать матерью…
С самого детства у меня отсутствует так называемый материнский инстинкт. Когда у кого-нибудь поблизости рождался ребенок, все соседки маршировали туда стройными рядами, прихватив дочерей, чтобы посмотреть на новорожденного. Мать брала ребенка на руки, поднимала на всеобщее обозрение, а затем передавала какой-нибудь девочке; так его пускали по кругу и умиленно ворковали. Когда же очередь доходила до меня, я отказывалась брать ребенка на руки. Кроме того, что я попросту боялась – а вдруг уроню? – этот момент ощущался чем-то вроде идеологической обработки. Девочки, которые умели держать на руках детей, в итоге попадали в ловушку – их вечно использовали в качестве бебиситтеров.
— Как? — улыбается Евгений Анатольевич.
— Я говорю, приходится ограничивать себя перед родами.
Нет уж, спасибо.
— А-а! — Евгений Анатольевич весело смеется и тут же включается в игру: — И когда же это должно произойти?
Именно поэтому все мои друзья вызвались помочь мне играть роль мамочки. Куини с Китти, у каждой из которых имелся бассейн, приглашали заезжать после обеда и даже обещали посидеть с мальчиком. Сэсси планировала заниматься спортом: устраивать всякие игры вроде бадминтона и бриджа.
— Месяцев через семь, через семь с половиной… Шум воды прекращается, и слышен голос Нины Елизаровны:
Плохая мамочка!
— Настюша, у нас кто-нибудь есть?
Одно дело – быть плохой мамой в теории, другое – в реальности, даже если ты фактически не мать этому ребенку.
— Все нормально, мамуля! Только свои.
Создается впечатление, что большинство женщин – не важно, детных или нет – инстинктивно знают, как себя вести, если поблизости появляется чужой ребенок без матери. Нужно немедленно предложить ему сок, отвести в туалет, дать печеньку… – словом, обращаться с ним, как администратор со звездой на голливудской площадке.
— Иди, Лидочка, одевайся, я пол подотру, — слышится голос Нины Елизаровны.
Ровно так и случилось, когда мы приехали к Куини поплавать в бассейне. Куини моментально перехватила ребенка и отвела в туалет, а я тем временем подверглась бичеванию со стороны подруг.
Дверь ванной распахивается, и оттуда с мокрой головой, почти голая, выходит зареванная Лида.
– Почему ты сразу не сказала, что он такой хорошенький? – воскликнула Сэсси.
Увидев незнакомого мужчину в фартуке с оборочками, Лида взвизгивает, прикрывает грудь руками и скрывается в комнате с криком:
– Как это ты не помнишь его имя? – упрекнула меня Китти.
— Идиотка малолетняя!!!
– Эй, полегче! Я уважаю личные границы. Если он запомнит, как меня зовут, то и я запомню его имя!
Настя спокойно приканчивает рюмку с «Чинзано» и спрашивает у смущенного и растерянного Евгения Анатольевича:
Я попыталась объяснить им свою теорию вожатого, однако никто не купился.
— Как по-вашему, Евгений Анатольевич, Бермудский треугольник действительно существует или это так — трепотня, чушь собачья?..
– Даже вожатые знают имена своих подопечных – это часть их работы, милая, – сказала Мэрилин, словно я была чудаковатой старухой.
***
Мгновение спустя на веранду впорхнула Куини, держа мальчика за руку. Она выглядела гламурно, шикарно и собранно. Как ни странно, рядом с ней ребенок казался счастливым и расслабленным. Впервые за целый день я тоже расслабилась.
Намазанные, приодетые и причесанные Нина Елизаровна, Лида и Настя, а также Евгений Анатольевич, в фартуке с оборочками, заканчивают накрывать праздничный стол в большой комнате.
— Ты почему в джинсах? — шипит Нина Елизаровна на Настю.
Увы, ненадолго. Еще одна проблема с детьми: их нельзя развлекать пару минут, а потом ждать, что они уйдут и займутся своими делами, – или вы уйдете и займетесь своими. С детьми так не работает, это вам не коктейльная вечеринка. Их нужно развлекать постоянно.
— Мне так удобнее, мам. Евгений Анатольевич, будьте добры, принесите, пожалуйста, блюдо с языком. Оно в кухне на подоконнике.
Будучи матерью, Куини об этом знала. Она предложила мальчику вместе поплавать в бассейне, а мы сидели вокруг и снимали их на телефоны. Куини приговаривала, какой он умный, какой хороший, и мы все согласились, что Куини – лучшая мама на свете. У нее к этому талант.
— Один момент! — И Евгений Анатольевич с удовольствием бежит в кухню.
Однако тут ее позвала настоящая дочь, и эстафету приняла Мэрилин.
— Какой еще язык? Откуда у нас язык? — удивлена Лида.
Она родилась в Австралии и выросла на берегу океана; это помогло ей разговорить мальчика, и тот стал на ломаном английском рассказывать, как жил у моря, как там зимой темно и ужасно холодно. Однако тут Мэрилин, которая сидела на жарком солнце, уступив маленькому гостю место под зонтиком, перегрелась и прыгнула в бассейн, чтобы охладиться. Тогда он присел рядом с Китти (матерью-одиночкой с юности), и та обняла его, а Сэсси начала рассказывать всякие забавные истории.
— Анастасия — добытчица. Волчица! — отвечает Нина Елизаровна.
— Ох, как я не люблю этого! Все эти дела торгашеские…
А где же был Макс все это время, спросите вы? Дома у Куини, дремал на диване под кондиционером.
— А жрать любишь? — в упор спрашивает Настя.
Наконец мальчик заскучал. Сэсси бросила на меня выразительный взгляд, намекая, что наступила моя очередь его развлекать.
— Очень. Но…
– Слушай, парень, – сказала я, отведя его в сторону.
— Вот и заткнись, — говорит ей Настя.
– Да? – Мальчик улыбался, не подозревая подвоха.
– Хочешь научиться нырять?
— Девочки! — Нина Елизаровна показывает глазами на входящего с блюдом Евгения Анатольевича. — Девочки!
– Как?
Раздается несмелый короткий звонок.
– А вот так!
— Твой пришел, — говорит Нина Елизаровна Насте.
И я показала, чему научилась в детстве на уроках плавания, когда мне тоже было восемь лет.
Настя бросается в переднюю. Евгений Анатольевич поспешно снимает фартук, но запутывается в завязках на спине. Нина Елизаровна подходит к нему сзади, помогает развязать тесемки:
Сработало! Наконец-то мальчику со мной интересно!
— Да не нервничайте вы так, Женя… В прихожей Настя повисает на отце:
Надо отдать ему должное, он схватывал на лету. Не сдавался, не жаловался, не хныкал. Минут сорок упорно тренировался, и наконец у него получилось.
— Папуля! Ура!.. А я тебе кинзу купила! Александр Наумович смущенно улыбается — руки у него заняты кларнетом в футляре, огромным букетом цветов, туго набитой сумкой. Он чмокает Настю в макушку:
Может, мне все-таки удастся роль вожатой?
— Ну погоди, погоди, дочура…
День третий
Через голову Насти он печально-влюбленно смотрит на Нину Елизаровну, видит рядом с ней незнакомого мужчину и тут же говорит быстро и сбивчиво:
Итак, гостям пора обрести мобильность. Проще говоря, мальчику нужен велосипед.
— Лидочка! Здравствуй, детка… Настюхочка, возьми пакет… Тут тебе ужасно семитские кроссовки и… Нинуля! Ниночка, поздравляю тебя с днем рождения мамы! Мои прислали еще и лекарства для нее из Тель-Авива… Самое эффективное средство для послеинсультников! Буквально чудодейственное! Патент на это лекарство у Израиля закупили буквально все страны мира. Ну, кроме нас, естественно…
Я надеялась разобраться с этим вопросом с самого утра, чтобы осталось время поработать. План был прост: доехать до магазина велосипедов, высадить Макса с сыном и вернуться домой.
Лида и Нина Елизаровна целуют Александра Наумовича, Настя помогает отцу снять пальто.
Однако едва мы сели в машину, откуда ни возьмись нарисовался длинный список необходимых гостям вещей. Я мысленно застонала: теперь это растянется на целый час, не меньше.
— Сашенька, познакомься, пожалуйста, это Евгений Анатольевич — мой друг. Евгений Анатольевич, а это мой второй муж — отец Насти.
Сперва была двадцатиминутная остановка в хозяйственном магазине, где мы спорили насчет удочек и откуда вышли в итоге с пустыми руками. В супермаркете закупились кучей еды, которую я в жизни не стала бы есть, вроде картофельных чипсов, цукатов и зефира. Я уже заранее раздражалась, представляя всю эту ерунду, распиханную по моей крошечной кухне.
— Гольдберг, — представляется Александр Наумович. — Не против?
Наконец добрались до великов. Мальчику отчего-то не хотелось заходить внутрь, однако я напомнила себе, что это не моя проблема, и осталась в машине. Я ему не родитель.
— Что?.. — не понимает Евгений Анатольевич.
Протянув руку назад, я нащупала пакетик с чипсами и пару минут наслаждалась тишиной и покоем.
— Это папа так бездарно шутит, Евгений Анатольевич. Не обращайте внимания, — говорит Настя. — Неудавшийся вундеркинд, вечная запуганность, три класса церковно-приходского хедера…
– Ты тут? – позвал Макс, выходя из магазина.
— Что же вы так о папе, Настенька?.. — огорчается Евгений Анатольевич.
– Чего? – высунулась я из окна.
Но Александр Наумович весело смеется, удивленно и гордо разглядывая Настю, и говорит:
– У нас небольшая проблема… – Он замялся. – Ты не могла бы зайти?
— Девочки, распатроньте сумку до конца. Я там ухватил какой-то продуктовый заказик в нашем театре. Ничего особенного. Вы же знаете, оркестру, как всегда, в последнюю очередь и что останется.
В магазине царила неловкая атмосфера. Мальчик зажался в угол, подняв плечи, словно хотел провалиться на месте.
Но тут раздается второй звонок. Он совершенно не похож на звонок Александра Наумовича — долгий, требовательный и, кажется, даже в другой тональности.
Бедняжка! Оказывается, он не умеет ездить на велике, а отцу не признался, потому что боялся разочаровать.
— А это — твой, — говорит Лиде Нина Елизаровна. Появление Виктора Витальевича категорически отличается от прихода Александра Наумовича.
Душераздирающе грустная сцена, с одной стороны, а с другой – мне придется по-прежнему исполнять для гостей роль таксиста, а это никак не входило в мои планы.
Никакой суетливости, никакого смущения. Каждое движение его крупного тела, облаченного в дорогой костюм, исполнено самоуважения и достоинства.
Надо было что-то делать.
— Здравствуй, Лида. — Он подает дочери горшочек с цикламенами и небольшой электрический самовар, расписанный хохломскими узорами. — Это Бабушке. Как она?
– Может, он еще научится?
— Спасибо, папа.
Я отметила, что у нас есть все возможности, ведь дом идеально расположен для таких целей: через дорогу парк, позади дома – тупик, а у ближайшего пожарного депо имеется огромная парковка, где можно тренировать повороты. Я и сама там упражнялась в начале лета.
— Как жизнь, Настя? — И, не ожидая ответа, протягивает Нине Елизаровне бутылку дорогого коньяка. — Здравствуй, Нина. Поставь на стол, пожалуйста.
– Пап-па? – встрепенулся мальчик. – Ты научишь меня кататься?
— Здравствуй, Витя, раздевайся.
– Конечно, сынок! – ответил Макс.
Виктор Витальевич еле кивает Александру Наумовичу и вопросительно поднимает брови, глядя на Евгения Анатольевича.
«Ура! Или нет…»
— Это мой близкий друг Евгений Анатольевич, — с легким вызовом говорит Нина Елизаровна. — Познакомьтесь, Женя. Виктор Витальевич — мой первый муж.
Похоже, с детьми никогда и ничего не бывает просто. В магазине не оказалось тренировочных великов, пришлось заказывать в Интернете. Процесс отнял еще больше времени, и я уже начала нервничать из-за того, что пренебрегаю другими аспектами своей жизни, не включавшими обслуживание гостей.
— Очень приятно, — радушно улыбается Евгений Анатольевич.
В итоге я заявила Максу, что у меня срочная работа, которую нужно сделать до завтра, поэтому он должен чем-то заняться и оставить меня в покое часа на три.
Но Виктор Витальевич сразу же делает попытку определить разницу положений:
– Ла-адно, – протянул Макс, закатывая глаза.
— М-да… Забавно. Ну что ж. Вы знаете, я только что с заседания президиума коллегии…
– Макс, ну пожалуйста! Я не хочу показаться грубой, я очень рада вас видеть… Мне просто нужно поработать!
– У тебя всегда так! – парировал Макс обвиняющим тоном, словно пятнадцать лет назад мы расстались именно из-за этого.
— Это наверняка безумно интересно, — безжалостно прерывает его Нина Елизаровна. — Но если ты поможешь расставить стулья…
Я прикусила язык. При мысли о том, что нужно садиться за стол, я испытывала смесь тошноты и беспомощности, как бывает, когда болеет любимое животное. Назревал дедлайн, книга не получалась, а значит, надо прикладывать еще больше усилий.
***
Вдобавок мне нужны деньги.
Сильно хмельной Мишка сидит в детском «Кафе-мороженом».
Не хотелось посвящать Макса в детали, однако дом давно требовал ремонта, а средств на это не хватало. Такими темпами я никогда не смогу позволить себе ремонт. Разумеется, я не собиралась говорить Максу, что меня посещают видения полуразвалившегося дома тридцать лет спустя, а на веранде я, с клюкой и в лохмотьях, – и это еще оптимистичный вариант!
А вокруг — мамы с маленькими ребятишками, бабушки с внуками, за угловым столиком — здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках, с женой и детенышем в складном креслице на колесиках.
И тем не менее я испытывала чувство вины.
Допивает Мишка шампанское, отыскивает мутным глазом официантку:
День шестой
— Еще фужер!..
Наконец прибыл велосипед!
— Уже четвертый, — говорит официантка и кладет Мишке счет.
Продавцы в магазине волшебным образом умудрились его собрать, и через три минуты безо всякой отцовской помощи мальчик резво крутил педали вокруг парковки.
— Не считай. Неси! — Мишка бросает двадцать пять рублей на стол и неожиданно для самого себя говорит: — Я за вас кровь в Афгане проливал!
А его улыбка! Даже не то чтобы от уха до уха, как говорится, но гораздо больше. Эта улыбка окупала все: неразбериху, суету, неудобство, необходимость кормить, одевать, развлекать, сопровождать и, главным образом, постоянно думать о маленьком человеке. Ничто не сравнится с радостной улыбкой ребенка.
Глядя на нее, ты понимаешь, что живешь не зря.
Официантка приписывает к счету, дает сдачу и приносит Мишке шампанское.
И тут, совсем как настоящая мать, я бросилась к машине, схватила телефон и принялась снимать историческое событие на память.
Отхлебывает Мишка полфужера, обводит соловым взглядом столики, и начинает ему казаться, что за каждым столом сидит Настя!..
День седьмой
За одним — Настя кормит с ложечки годовалого…
Говорят, дети меняют человека к лучшему. Как я и надеялась, это произошло и с Максом.
За другим — Настя с двумя близнецами!.. За третьим — Настя с грудным младенцем на руках!..
Заметив, что мальчик схватывает на лету, Макс вознамерился научить его и другим полезным занятиям: ловить рыбу, играть в теннис, заводить новых друзей, улучшить чтение.
За четвертым, в углу, — Настя с малышом в складном креслице, а рядом с Настей — молодой, здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках…
Сказано – сделано. Макс с сыном отправились в центр на велосипедах и вернулись, нагруженные книгами Роальда Даля, ножницами и картоном для диорамы. Слава богу, они утащили все это добро в амбар.
Прошло полчаса. В доме ощущалась странная пустота.
Из любопытства я отправилась посмотреть, что они там делают: может, совет какой понадобится…
Мишка залпом допивает фужер и кричит истошно на все кафе:
Меня прогнали.
Я была им не нужна.
— Настя!!! Настя!.. — И роняет голову на стол.
И тут меня осенила простая истина бездетного человека: ты никому не нужен, ну разве что друзьям и собаке, но это ведь не одно и то же.
В испуге начинают плакать дети. Молодой здоровенный парень передает жене сына и… выезжает из-за стела в инвалидной коляске. Он подкатывает к Мишке и трогает его за плечо:
А если подумать на пару шагов вперед, кто будет жалеть о твоей кончине? Ну да, друзья опечалятся, но ненадолго. И хотя они придут на твои похороны, вряд ли кому-то сильно захочется их организовывать. И наконец, кому ты оставишь свои пенсионные накопления?
— Не шуми, браток. Дети пугаются.
При условии, что они у тебя вообще есть.
Мишка поднимает тяжелую голову, тупо смотрит на парня:
В тот вечер, готовясь ко сну, я размышляла о Максе и о том, как он внезапно обрел смысл в жизни: своего сына.
— А ты кто такой?
Закрывая глаза, я подумала: а что, если я упустила в жизни главное?
— Да никто я. Не шуми.
Поэтому на следующее утро, когда Макс заговорил о своих планах, о том, как им тут хорошо и как было бы здорово остаться еще на несколько дней, я с радостью согласилась.
— Я Афганистан прошел! — кричит Мишка и начинает сам верить в то, что воевал в Афганистане.
День десятый
— Один? — спрашивает парень.
– Ну давай, шевелись! – рычала я сквозь зубы на медленно ползущую впереди машину.
— Чего «один»?..
Вот зачем я опять села за руль, а?..
— Один прошел, что ли?
Конечно же, ради мальчика: его нужно было отвезти в спортивный лагерь, который устраивала местная школа, а поскольку на велосипеде туда ехать слишком далеко, я взялась их с Максом подвезти.
— Я душу свою там оставил!
Мальчик не доставлял хлопот, а вот Макс – другое дело: болтал без умолку о какой-то дурацкой свадьбе в Калифорнии, на которую собирался надеть костюм полярного медведя, но до сих пор не заказал его на Амазоне.
— А я — ноги. Чего же теперь, детей пугать? Уходи отсюда.
Я сделала глубокий вдох и оглядела площадку, где ребята начинали свой день. Иногда они пускали воздушные шарики, иногда надевали маски. Сегодня дети играли на музыкальных инструментах. В высоких окнах виднелись плакаты веселеньких расцветок.
— Извини… Извини, корешок, — лепечет Мишка.
Дети и несколько взрослых оживленно хлопали в ладоши.
***
– Почему они всегда такие радостные? – спросила я.
В большой комнате за накрытым столом все сидят полукругом, лицом к распахнутой двери Бабушкиной комнаты, а Виктор Витальевич стоя произносит тост:
– А? – рассеянно отозвался Макс.
– Да, – подхватил ребенок. – Пап-па, почему?
— «…коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!..» — настоящая русская женщина, прошедшая вместе со своей страной, своей Родиной, тяжелый и славный путь, сумевшая сохранить и твердость характера, и нравственную чистоту своей души. Да, да! Души!.. «Души прекрасные порывы» старейшины этой семьи в трудные годы стагнации дали возможность ее дочери, моей бывшей жене, закончить исторический факультет Университета имени Михаилы Васильевича Ломоносова, а нашей дочери Лидии получить диплом Института Плеханова! Смею надеяться, что и младшая ее внучка — Анастасия, если сумеет избежать нынешнего тлетворного и разлагающего влияния некоторых, «родства не помнящих» сил, пытающихся сегодня ошельмовать и принизить весь пройденный нами более чем семидесятилетний путь, тоже станет полезным членом общества. И, перефразируя строки одного из лучших поэтов нашей эпохи, так и хочется пожелать вам, уважаемая виновница сегодняшнего торжества: лет до ста расти вам без старости! Год от года цвести вашей бодрости!..
По контрасту с родителями и их подопечными мы с Максом были похожи на два чучела. Макс ходил в той же футболке, в которой спал, и кроссовках на босу ногу, да и я выглядела не лучше в заляпанных шортах и мешковатой застиранной рубашке – так удобнее.
Виктор Витальевич заглядывает в Бабушкину комнату и приветственно поднимает рюмку:
Исчезли прелести спокойной жизни одинокой домохозяйки средних лет: неторопливо выбирать зелень на рынке, гулять с собаками по пляжу, искать красивую оранжевую ракушку, любоваться закатом; накуриться и танцевать под какую-нибудь попсу… Словом, мирное созерцание, свойственное людям среднего возраста, рассчитывающим прожить еще лет тридцать. Идея заключается в том, чтобы у человека оставалось время на себя, чего настоящие родители, как правило, лишены.
— Стоя! Стоя! За Бабушку все пьем стоя!
Теперь и я просыпалась со списком длиной в руку: сделать, купить, починить, почистить.
Все послушно встают. Лида бросает взгляд на отца и даже глаза прикрывает от стыда и злости…
Но главной заботой оставался мальчик.
Евгений Анатольевич, ошарашенный тостом Виктора Витальевича, смотрит на Нину Елизаровну. Та успокоительно берет его за руку и говорит прямо в маленькую комнату:
Несмотря на то что мы с ним не были близки, едва обменялись парой слов и не испытывали друг к другу особой симпатии, мой долг – обеспечивать его безопасность, и не только. Главным образом, я должна следить за тем, чтобы он был счастлив.
— С днем рождения тебя, мамочка! Поправляйся!
Исподволь у меня сформировалось «мамское мышление», как я это называю.
— Привет, Бабуля! — кричит Настя и толкает отца коленом.
Например, два дня назад, когда мы забирали ребенка с пристани, где он провел утро в школе рыболовов-любителей, я внезапно поймала себя на том, что исподтишка разглядываю других детей. Как они относятся к нашему мальчику? Общаются с ним или игнорируют?
С трудом сдерживая смех, Александр Наумович подмигивает Насте и залпом выпивает рюмку водки.
У него вообще-то есть друзья?
Все стоящие у стола тянутся бокалами в сторону Бабушкиной комнаты, а Бабушка неподвижно лежит в своей старинной кровати красного дерева и очень смахивает сейчас на покойницу: глаза закрыты, количество и расположение поздравительных цветов, окружающих ее сухонькое, бездыханное тельце, совершенно соответствуют погребальным.
Мальчик явно отличался от остальных детей: даже не столько худобой, сколько замкнутостью, особой восприимчивостью, – отчего выглядел менее социализированным. А может, это все оттого, что он вечно носил мятую одежду, которую отец стирал самолично и, конечно же, забывал в сушилке на ночь.
Так как это приходит в голову одновременно всем, то и оцепенение тоже становится всеобщим и жутковатым…
«Ну и что, – подумала я, снова изучая детей, – зато наш мальчик умный и все схватывает на лету. Уже научился кататься на велике, играть в теннис, нырять и даже ловить рыбу. Если бы мы были семьей и жили в глуши, он бы нам пригодился. Чуть ли не каждый день приносит с рыбалки как минимум две рыбки, чтобы накормить родителей. По-вашему, многие дети на такое способны, а?»
Длится оно, к счастью, всего несколько секунд, потому что Бабушка вдруг приоткрывает один глаз и чуть подрагивает пальцами правой руки.
День двенадцатый
Все облегченно вздыхают, шумно садятся за стол и начинают быстро закусывать…
Прибыли какие-то посылки. Макс вскрыл их и принялся выкладывать упаковочный пенопласт в большую чашку для салата. Не самое подходящее место, однако я не стала возражать – он ведь старается ради ребенка! К тому же я некоторым образом проживаю бесценный семейный опыт. Остается лишь надеяться, что моя жизнь не развалится к чертям, поскольку я не успеваю закончить работу в срок и двигаюсь все ближе и ближе к перспективе бедности.
— Неужели это настоящий язык?! — в восторге восклицает Александр Наумович. — Откуда?! Я уже забыл, как он выглядит!
Тем временем Макс достал из коробки одну из своих покупок, развернул и поднял на свет.
***
– Смотри, сынок, это бонсай.
В вагоне метро пьяный Мишка нависает над сидящим молоденьким сержантом милиции. У сержанта слипаются глаза от усталости.
– А что такое «бонсай»? – спросил мальчик.
— Слушай, друг… Я с дежурства. Сутки не присел. Понял? Отвяжись ты от меня, ради Христа!
– Это карликовое дерево. Знаешь, бывают люди-карлики, а это дерево такое.
— А если она скажет, что мы… это самое… Вернее, она… Так сказать, добровольно? — спрашивает Мишка.
Не самые подходящие выражения, однако я не стала критиковать Макса на глазах у ребенка. Если я позволю себе критические высказывания в его адрес, мальчик расстроится.
— Все едино — сидеть тебе как кролику.
Вчера, например, пока я пыталась отмыть сковородку, а Макс заливал порезанные сливы и персики алкоголем, я неосторожно назвала его чудаком. Мальчик немедленно ощетинился и поманил меня на террасу.
— А если я люблю ее?
– Что такое, парень? – поинтересовалась я.
— Вот и люби. Сидя. И тебя там, в колонии… любить будут.
– Не смей говорить плохо про пап-пу! Мой пап-па не чудак!
— Как это?
– А разве это плохо? Я думала, чудак – это хорошо, – вывернулась я.
— Как, как! Через задницу — вот как! Там, кто за малолетку попал — сразу оприходуют!
Мальчик бросил на меня подозрительный взгляд.
— Так я и дался!
– А что ты скажешь про пап-пу?
— Спрашивать тебя будут! Ножик к глотке и… Как ее звали?
Я сразу поняла, что вопрос с подвохом.
— Настя.
– Ну… Он много путешествует, и значит, похож на Джеймса Бонда.
— Вот и ты у них весь свой срок будешь — «Настя»!
Пауза.
Поезд замедляет ход. Милиционер видит название станции, вскакивает, продирается к выходу. Мишка придерживает его за рукав:
– А может, он ботаник?
— Погоди… Я еще спросить хотел…
– Пожалуй, есть немножко.
— Пошел ты! — вырывается от него сержант. — Из-за тебя остановку свою проехал! Нашкодят, сволочи, а потом…
– А это плохо или хорошо?
И выскакивает из вагона. А поезд увозит Мишку далеко.
– Хорошо, – заверила я.
***
– Тогда почему ты назвала пап-пу чудаком, а не ботаником?
Шах и мат.
На кухне Нина Елизаровна держит поднос с чайной посудой и спрашивает Евгения Анатольевича:
— Донесем?
Пока мои гости рылись в коробках, я достала цветные карандаши и принялась набрасывать портрет своего пуделя. Соскучившись, мальчик подошел ко мне посмотреть, затем присел рядом и стал рисовать верблюда.
У него руки заняты чайником, заваркой, тортиком…
В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом карандашей.
— Вдвоем-то? — улыбается Евгений Анатольевич. — Да запросто!
Как здорово, подумала я, вот так сидеть тихонько всем вместе. Если бы у меня был ребенок, стала бы я пытаться возобновить свои упражнения? Скомкав бумагу, я решила нарисовать лошадиную голову.
Они осторожно выбираются из кухни.
Интересно, что было бы, если бы мы с Максом и ребенком проводили больше времени вместе? И что обо всем этом думает его мать? В конце концов, я бывшая подруга Макса. Разве она не боится, что мы можем снова сойтись и воспитывать ее ребенка?
— Знаете, Женя… Может быть, мне действительно съездить к вам ненадолго? Я так давно не была на море! Вы мне завод покажете…
– Она красивая? – спросила я как-то Макса.
Евгений Анатольевич счастливо прикрывает глаза, наклоняется и целует Нине Елизаровне руку, держащую поднос.
– Кто?
— Адом пока возглавит Лида, — шепчет ему Нина Елизаровна. — Так сказать, пробный шар…
– Его мать.
Когда они садятся за стол, Виктор Витальевич поднимает рюмку:
Макс пожал плечами.
— А теперь — за Лидочкин отпуск! За Лидочкин Адлер! Нина Елизаровна, Настя и Евгений Анатольевич переглядываются.
– Ну так, симпатичная, в исландской манере. Они там все симпатичные.
— Нет, — решительно говорит Лида. — За отпуск мы пить не будем. Тем более за Адлер.
Я выспросила ее фамилию и нагуглила в Сети фотографии. Разумеется, Глотис оказалась потрясающе красива.